Жанр: Драма
Козел отпущения
...л у нее свет и
спустился в гардеробную к своей походной кровати. Уснуть мне мешала не рука,
она больше меня не тревожила, а сознание, что главное — видимость, что всем
им нужно одно — внешняя оболочка Жана де Ге, его наружный вид. Цезарь был
единственным, кто понял, что я чужой, но и его я сумел примирить с собой --
сегодня он позволил себя погладить и завилял хвостом.
Я беспокойно проспал несколько часов и проснулся от того, что Гастон
раскрыл ставни; утро было пасмурное, сырое, сеялся мелкий дождь. И тут же
передо мной, вселяя смутную тревогу, встал весь ожидающий меня день --
охота, гости, ритуал приема, такой же неведомый мне, как праздник
каннибалов, — и я почувствовал, как для меня важно не подвести никого из де
Ге, не опозорить семью или замок, и не потому, что я испытываю особое
уважение к отсутствующему хозяину дома, а потому, что традиции святы для
меня.
В коридоре раздавались шаги, на лестнице — голоса, церковный колокол
начал созывать прихожан к мессе. Я поблагодарил Бога за то, что успел
побриться, и теперь мне оставалось только надеть темный костюм,
приготовленный Гастоном... А тут послышался стук в дверь, и вошла
Мари-Ноэль, чтобы помочь мне.
— Ты опаздываешь, — сказала она. — Почему? Опять разболелась рука?
— Нет, — сказал я. — Я забыл про время.
Мы заглянули вместе к Франсуазе пожелать ей доброго утра, а затем
спустились вниз, в холл, и вышли на террасу. Увидели опередившую нас
небольшую семейную группу — они уже прошли через ворота и шли по мосту, --
Поль, Рене и Бланш, а рядом с ней, опираясь на ее руку, какая-то тучная,
сутулая, незнакомая мне фигура в черном. Я хотел было спросить Мари-Ноэль,
кто это, как до меня внезапно дошло, что это сама графиня, которую я видел
только в кресле или в постели. Две черные фигуры, одна грузная, выше всех
остальных, другая, рядом, деревянная, прямая, как палка, были похожи на
вырезанные из бумаги силуэты на фоне холмов и старой церкви под тусклым
серым небом.
Мы догнали их, и я предложил маман свою здоровую руку, чтобы мы с Бланш
могли поддерживать ее с двух сторон. Я увидел, что она выше, чем я думал: мы
с ней были одного роста, но из-за тучности она казалась еще больше.
— Что это за история насчет ожога? Никто никогда не говорит мне
правды.
Я кончил рассказывать как раз в тот момент, когда колокола умолкли и мы
подошли ко входу в церковь.
— Не верю я тебе, — сказала маман, — только слабоумный мог сделать
такую глупость. Или ты действительно выжил из ума?
Кучка деревенских жителей, стоящих на паперти, расступилась, чтобы
пропустить нас, и пока мы шли к нашим местам, — графиня, все еще опираясь
на Бланш и меня, — я думал, не странно ли, что семейство де Ге все вместе
приходит сюда замаливать грехи, а двое из них вот уже пятнадцать лет не
разговаривают друг с другом...
Церковка двенадцатого века, такая ветхая и скромная снаружи, без
украшений, с простой, покрытой лишайником каменной кладкой, внутри оказалась
кричаще- безвкусной, с фиолетово-синими окнами, запахом лака, как в
методистской часовне, и стоящей у алтаря кукольной мадонной, с удивлением
глядящей на младенца Иисуса у себя на руках.
Я надеялся, что, очутившись в церкви и принимая участие в мессе, забуду
про маскарад и почувствую себя истинным владельцем Сен-Жиля. Но вышло
наоборот: вновь заявило о себе утихшее было чувство вины. Никогда еще так
ясно не отдавал я себе отчета в том, что совершаю обман, причем обманываю не
столько стоящих рядом со мной на коленях родных, которые стали мне своими,
чьи недостатки и провинности я знал и отчасти делил, сколько незнакомых мне
крестьян, собравшихся в церкви. Что еще хуже, я обманывал доброго старого
кюре с розовым лицом херувима, который включил меня в свои молитвы, а я,
глядя на его объемистую фигуру, увенчанную кивающей головкой, вдруг
непочтительно вспомнил африканского знахаря, которого когда-то видел, и
должен был отвести от него глаза и прикрыть их рукой, словно целиком
отдавшись молитве.
Я был в каком-то двойственном состоянии духа: с одной стороны, корил
себя за обман, и каждое слово мессы звучало в моих ушах как обвинение, с
другой — зорко подмечал все неудобства, которые испытывали те, кто был
рядом со мной: мать, чуть не в голос застонавшая от боли, когда ей
понадобилось переменить колени; Поль, как все курильщики, страдавший утром
от кашля; Рене, изжелта-белое лицо которой без пудры казалось бледным, как
смерть; Мари-Ноэль, которая, рабски копируя каждое движение Бланш,
склонялась все ниже и ниже над молитвенно сложенными руками. Ни разу еще
служба не казалась мне такой долгой, и хотя в ней был — для меня — особый
внутренний смысл, слушали ее вполуха, для проформы, и когда она кончилась и
мы медленно двинулись к выходу между рядами, первое, что сказала графиня,
тяжело повисшая на моей руке:
— Верно, эта дурочка Рене собирается вырядиться, как попугай, раз
Франсуаза не выйдет к гостям. У меня есть большое желание остаться внизу и
испортить ей удовольствие.
На паперти Бланш взяла ее под другую руку, и мы все трое медленно
спустились с холма к замку и вступили в свои владения: брат и сестра — не
раскрывая рта, мать — повторяя, как она довольна тем, что начался дождь --
значит, праздник не удастся, гости промокнут до нитки, Рене заляпает свои
тряпки грязью, если высунет голову наружу, а Поль, которому поручено
организовать охоту, при его бестолковости все перепутает и только поставит
себя в глупое положение.
— Так что, — тут она стиснула мне руку, — тебе будет над чем
посмеяться.
Мы подошли к террасе в половине одиннадцатого; с неба сеялась мелкая
изморозь; в воротах появились первые машины. Бедняжка Рене, чьи невинные
планы оказались сорваны, совсем было скрылась позади грузной фигуры
свекрови, которая, опершись на палку, в накинутой на плечи огромной шали
стояла на почетном месте у входа в замок и с царственным видом
приветствовала подъезжающих гостей. Ее появление внизу было так неожиданно,
что даже обожженную руку хозяина дома сочли всего лишь неприятным казусом, а
уж отсутствие Франсуазы вообще прошло незамеченным. Госпожа графиня
\textit{принимает}, все остальное не имело значения.
Маман нельзя было узнать. Я не мог поверить, что эта величественная
владычица замка, окруженная гостями, собравшимися со всей округи, — та
самая старуха, которую я видел наверху, в ее спальне, скорчившуюся в кресле,
или серую, измученную, в огромной, широкой кровати. Но в каждой ее фразе
скрывалась какая- нибудь колкость по поводу того, что происходит.
, — одному из гостей,
а другому: .
Я стоял в стороне, не желая быть причастным к ее злобным выходкам, но
мое молчание было истолковано превратно: все сочли, что я не в духе из-за
руки, а многократно повторяемые мной слова: , — насмешка над его стараниями; я видел, что у гостей
мало-помалу создалось впечатление, будто никто ни за что не отвечает, дело
пущено на самотек и все это имеет несколько смешной характер. Поль,
возбужденный, встревоженный, то и дело поглядывал на часы: охотники уже
вышли из графика и ему не терпелось покинуть замок. Вдруг я почувствовал,
что меня трогают за локоть. Это был мужчина в комбинезоне, который жил возле
гаража; рядом с ним стоял Цезарь.
— Я привел Цезаря, господин граф, — сказал он. — Вы про него забыли.
— Я сегодня не охочусь, — сказал я. — Отведите его к господину Полю.
Пес, опьяненный свободой и чувствуя, что его ждет охота, не обратил
никакого внимания на Поля, когда тот крикнул: — а завидев старого
соперника, хорошо натасканного спаниеля, невозмутимо сидевшего на месте,
потеряв голову, кинулся на него, и в ту же секунду поднялся страшный шум,
собаки яростно рычали и лязгали зубами, престарелый владелец спаниеля кричал
во все горло, а Поль, синевато-бледный от злости, громко звал меня:
— Ты что, не можешь успокоить свою собаку?!
Садовник Жозеф и я кинулись на несчастного Цезаря, но от меня было мало
пользы. Все же нам, наконец, удалось его успокоить и взять на поводок. Всем
эта сцена показалась забавной, всем, то есть кроме хозяина спаниеля и Поля,
который, проходя мимо меня, сказал:
— Еще одна из твоих шуточек, вероятно? Оставил своего бешеного пса без
присмотра, чтобы он устроил здесь драку и испортил нам день с самого утра, и
думаешь, что это смешно!
Что я мог сделать? Цезарь не желал меня слушаться, а со стороны
казалось, будто я его науськиваю, будто все это для меня потеха и, что бы ни
случилось, мне все равно.
— Вы не хотите составить нам компанию? — спросил кто-то из гостей.
— Не сейчас. Попозже, — ответил я, и гости стали группами отходить от
дома, смеясь и пожимая плечами; кое-кто взглянул на тяжелые дождевые тучи и
досадливо сморщил лицо, словно желая сказать: .
Когда они исчезли из вида, я обернулся к графине:
— Вы решили погубить этот день для Поля и Рене, и вам это удалось. Я
надеюсь, вы гордитесь собой.
Она тупо смотрела на меня, ее взгляд ничего не выражал.
— О чем ты? — спросила она. — Я тебя не понимаю.
— Вы прекрасно меня понимаете, маман, — проговорил я. — Сегодня у
Поля и Рене был единственный шанс хоть как-то здесь распоряжаться, и вы
сознательно стали на их пути, превратили все в балаган. Никто не замечал
Рене, на Поля не обращали внимания; для них обоих день все равно что кончен.
Один Бог знает, как и чем будут развлекаться остальные.
Лицо графини посерело, от удивления или гнева — я сказать не мог. Я
думал, что мы в холле одни, но Шарлотта ждала ее у порога и теперь подошла,
взяла под руку, и они без единого слова стали подниматься по лестнице. Ни
Рене, ни Бланш нигде не было видно; в холле осталась одна Мари-Ноэль --
второй свидетель сцены; лицо ее горело, она смущенно глядела в сторону,
делая вид, будто не слышала моих слов.
Я вышел из себя, играя роль другого человека, настоящий граф де Ге
никогда бы так не поступил. Будь он на моем месте, он смеялся бы заодно с
матерью, подзадоривал бы ее. Я знал, что рассердило меня в действительности:
вся эта ситуация вообще не возникла бы, будь здесь Жан де Ге. Даже если
что-нибудь помешало бы ему участвовать в самой охоте, он все равно сам лично
руководил бы ею. Не мать была виновата в том, что день оказался погублен, а
я.
Мари-Ноэль постояла на одной ноге, затем на другой. Она была в
макинтоше с капюшоном и надеялась, что мы пойдем пешком за остальными и
посмотрим на охоту.
— Болит у тебя рука? — спросила она.
— Нет.
— Я думала, болит, потому ты так мало занимаешься гостями. Верно,
жалеешь, что не можешь стрелять.
— Нет, не жалею. Мне только досадно, что все провалилось.
— Теперь бабушке станет плохо. У нее будет приступ. Почему ты так на
нее рассердился? Она делала это ради тебя.
А что толку? Все наши мотивы ложны. Я пытался сделать правильную вещь
неправильным путем, а может быть, неправильную вещь — правильным путем, не
знаю, первое или второе. Мой план не осуществился, план матери — тоже. Даже
пес попал в немилость, потому что не получил указаний.
— Где тетя Рене? — спросил я.
— Она поднялась наверх. У нее развалилась прическа. Мне показалось,
что она плачет.
— Скажи ей, что Гастон повезет нас всех в машине следом за
chasseurs\footnote{Охотники \textit{(фр.)}.}.
Мари-Ноэль просияла и выбежала из комнаты. Я попросила Гастона привести
машину ко входу и с облегчением заметил, что он поставил в багажник ящик с
вином. Для гостей это будет лучшим утешением, лучшим выходом из передряг
сегодняшнего дня. Я поглядел на подъездную дорожку и увидел, что к нам
приближаются Рене и Мари- Ноэль, а с ними, виляя пушистым хвостом, Цезарь.
— Пес нам не нужен! — крикнул я.
Они остановились в удивлении.
— Он тебе понадобится для дичи, папа! — крикнула в ответ Мари-Ноэль.
— Нет, — сказал я. — Раз я не принимаю участия в охоте, зачем он
мне? Я не управлюсь с ним одной рукой.
— А тебе и не надо с ним управляться, — сказала девочка. — Он всегда
слушает твою команду. Он не послушался сегодня утром, потому что ты ничего
ему не приказал. Пошли, Цезарь.
— Разве у него нет поводка? — спросила Рене. — Где его поводок?
Я сдался. Я не мог спорить. День вышел из-под моего контроля. Я
забрался на заднее сиденье машины — собака с одного бока от меня, девочка
— с другого. Рене — на переднем сиденье, Гастон — за рулем. Машина
подпрыгивала на неровной проселочной дороге, ведущей в лес, и когда меня
стало бросать на Цезаря, в его горле заклокотало глухое ворчание --
предвестник грозного рыка, и я спросил себя, сколько времени его врожденное
достоинство будет держать его в рамках вежливости и как скоро мои невольные
толчки выведут его из терпения.
— Что с Цезарем? — спросила Рене через плечо. — Почему он все время
рычит?
— Папа его дразнит, — сказала Мари-Ноэль. — Да, папа?
— Ей-Богу, нет. И не думаю, — возразил я.
— Эти недоученные собаки, у которых не кончилась натаска, легко
приходят в возбуждение, — заметила Рене. — Не забывайте, ему всего три
года.
— Жозеф сказал мне два дня назад, — вступил в разговор Гастон, — что
пес странно себя ведет. Несколько раз рычал на господина графа.
— Что мы будем делать, если он взбесится? — спросила Мари-Ноэль.
— Не взбесится, — сказал я, — но кому-нибудь придется следить, чтобы
его не спускали с поводка.
Внезапно машина остановилась: мы были совсем близко от охотников,
растянувшихся редкой цепочкой вдоль аллеи. Мы вышли, и я тут же
почувствовал, что вообще не надо было здесь появляться, так как я не имел ни
малейшего представления о том, что мне следует делать. Еще хуже было то,
что, несмотря на мои указания, Цезаря выпустили из машины, и сейчас, как и
тогда возле дома, он свободно бегал кругом в поисках хозяина.
— Ко мне, Цезарь! — позвал я.
Пес словно не слышал. Он бежал вдоль цепи, сопровождаемый сердитыми
криками: — в растерянности оттого, что никто его не зовет.
Рене неодобрительно поцокала языком:
— Право, Жан, вы даете ему слишком большую волю.
— Я знал, что брать его с собой было ошибкой, — сказал я. --
Мари-Ноэль, сбегай приведи его.
Девочка еще не успела отойти, как из леса послышались крики, шум
крыльев и прямо над нами пронеслись птицы. Воздух наполнили хлопки
выстрелов, и на землю стала падать убитая дичь. Горожанин, попавший в чуждую
ему обстановку, непривычный к полевой охоте, я инстинктивно пригнулся и
закрыл глаза.
— Что с вами... вам дурно? — спросила Рене, но только я выпрямился,
как Цезарь, забыв все, чему его учили, кинулся без приказа вперед, чтобы
принести ближайшую птицу, которая, безусловно, — так сказал ему собачий
рассудок — была добычей его хозяина. И тут же столкнулся, голова к голове,
со своим утренним врагом, старым спаниелем, чей хозяин стоял справа от меня
и, вероятно, подстрелил эту птицу. Только я выдавил из горла: , --
как между псами снова началась жуткая драка. Хозяин спаниеля, низенький
старичок с пунцовым лицом, в куртке и мятой шляпе из твида, орал не умолкая:
— Отзовите вашу собаку!
И мы все трое — Рене, Мари-Ноэль и я — бросились разнимать бешено
дерущихся псов, к которым присоединился еще один. Вне себя от ярости,
отбежал от нас, чтобы выстрелить в задержавшихся птиц, пролетавших над
головой, но от волнения промахнулся, птицы свернули в сторонку и опустились
в какое-то укрытие далеко позади нас.
Охотник обернулся к нам, чуть не онемев от негодования.
— Для чего нас сюда пригласили, — закричал он, — чтобы издеваться
над нами? Вы уже второй раз науськиваете свою собаку на мою. Я ухожу домой.
Наконец нам удалось вытащить Цезаря из свалки, и Рене вместе с
Мари-Ноэль, хотя и с трудом, увела его с поля боя. Привлеченные собачьим
лаем и яростными криками старика в шляпе из твида, нас окружили остальные
охотники, чтобы посмотреть, что произошло. В дальнем конце аллеи внезапно
появился Поль; встревоженный, напуганный, он подошел к нам в тот момент,
когда его гость, все еще красный от возмущения, с ружьем под мышкой и
хромающей собакой позади, гордо и решительно удалялся по аллее в
противоположную сторону.
— Что случилось с маркизом? — крикнул Поль. — Я специально поставил
его на это место. Это его любимая позиция. Чем он недоволен?
В море лиц я различил одно знакомое: лицо человека в машине возле
железнодорожной станции, который первый принял меня за Жана де Ге. Он
улыбался. По-видимому, курьезное происшествие позабавило его.
— Жан валял дурака, — сказал он. — Я видел его, когда вылетели
птицы. Он вертелся и крутился, чтобы развлечь вашу жену, а потом послал
Цезаря за птицей маркиза, и пес сцепился со стариком Жюстином. Вряд ли
маркиз теперь станет с вами разговаривать.
Поль обратил ко мне белое как бумага лицо.
— Что все это значит? — спросил он. — Раз ты сам не можешь
охотиться, надо испортить удовольствие всем другим?
Рене вступилась за меня, что было ошибкой.
— Ты несправедлив, Поль! — вскричала она. — Жан вовсе не валял
дурака. У него разболелась рука, и он чуть не потерял сознание. А Цезарь
совершенно перестал слушаться. С ним что-то сделалось, как бы он не
взбесился.
— Тогда надо его пристрелить, — сказал Поль. — А если Жану плохо,
зачем вообще было выходить из дома?
Гости тактично отошли в сторону. Кому приятно слушать семейную ссору?
Человек из Ле-Мана подмигнул мне и пожал плечами. Я увидел доктора Лебрена,
он спешил к нам по аллее.
— Что случилось? — взволнованно спросил он. — Правда, что маркиз де
Плесси- Бре прострелил себе ногу?
Поль что-то воскликнул и поспешил вниз за возмущенным гостем, чья
приземистая фигура виднелась вдали, — не замедляя шага, он шел к далекой
дорожке между живыми изгородями.
— Пожалуй, нам лучше вернуться домой, — сказал я Рене, но по ее лицу
увидел, что она огорчилась; Мари-Ноэль тоже. Зачем еще и им портить день?
— Мы же только приехали, — сказала Рене. — Неужели вас задели слова
Поля?
— Вы оставайтесь, — сказал я, — а с меня хватит. Ну-ка, передайте
мне пса.
Я схватил бедного Цезаря за поводок, но тут впавший в немилость пес,
Бог знает как учуяв в лесу подранка, вдруг, чуть не выдернув мне руку,
сделал огромный скачок, и мы оба нырнули в густой подлесок, темный, как
обиталище ведьмы. Мне послышался предостерегающий крик Поля, но я ничего не
мог поделать: моя судьба была связана с судьбой Цезаря, а его — с моей, и
мы бежали вместе по лесу, пока, запыхавшись и выбившись из сил, не свалились
на груду шишек. Цезарь смотрел на меня с собачьей улыбкой, роняя слюну, а
затем, видя, что ему не грозят ни брань, ни побои, принялся зализывать раны,
полученные в драке.
Я закурил сигарету, оперся спиной о ствол дерева и стал прикидывать,
как далеко мы отошли от Сен-Жиля. Не слышно было ни голосов, ни выстрелов,
ни птиц, ничего, кроме легкого и унылого шелеста дождя. Вскоре, мокрый и
окоченевший, в забинтованной руке — пульсирующая боль, я заставил себя
подняться на ноги и, не отпуская пса, стал снова продираться сквозь лесную
чащу, чувствуя, как мой предшественник — поэт, что это исчадие ада будет
моей неотступной тенью денно и нощно до конца моих дней, что я не избавлюсь
от него никогда.
На плачущем небе не было ни одного просвета, чтобы я мог найти
направление. Я не знал, куда мы идем: на север, на юг, на восток или запад.
От Цезаря было мало толку. Все еще на поводке, он трусил рядом со мной,
послушный, как пудель, останавливался тогда же, когда и я, приноравливался к
моему шагу. Внезапно он сделал стойку, и чуть ли не из-под моих ног вылетел
фазан и в панике скрылся в подлеске перед нами. Когда мы переходили полосу
невысоких деревьев, мы вспугнули еще одну птицу, затем еще одну — видимо,
мы случайно набрели на фазанье убежище. Я услышал вдалеке крики, потом
выстрел, но звуки доносились слева, а вспугнутые птицы свернули направо от
меня.
Я заметил, что деревья наконец кончаются. Перед нами была одна из
широких просек, на которые я надеялся выйти гораздо раньше. Мы выбрались на
нее, мокрые, заляпанные грязью, покрытые листьями и веточками, как браконьер
и его дворняга. И тут я увидел, не дальше чем в двадцати шагах, Поля и
Роберта, с ужасом глядящих на нас, а вдоль дороги — застывших, как часовые
на посту, охотников, ожидающих в своем неведении птиц, которых я раньше
времени поднял.
ГЛАВА 17
Откуда-то появился Гастон с машиной. У него была с собой также фляжка,
которую я видел в Ле-Мане, вновь наполненная коньяком; я проглотил его, сидя
ссутулившись на заднем сиденье . Сквозь покрытое изморосью ветровое
стекло я наблюдал, как понурые фигуры упустивших свои трофеи охотников
исчезают в лесу в надежде найти добычу, которая легче дастся им в руки.
Преданный Гастон, озабоченно всматриваясь в мое лицо, предложил сразу же
вызвать ко мне Лебрена, но он неверно расшифровал мои симптомы; рука больше
не тревожила меня, и жара тоже не было; коньяк был тем самым лекарством, в
котором я нуждался.
Вскоре фляжка опустела; мы снова ныряли из ухаба в ухаб по грязной
дороге. Я вспоминаю низкое строение фермы, возле которого уже было полно
машин, и ждущего у порога арендатора — огромного, краснолицего, типичного
французского крестьянина — рядом с крошечной болтушкой-женой. Они завели
меня в большущий амбар, и едва я успел пристроиться в дальнем углу, где был
заслонен от распахнутых дверей, как туда ввалились мокрые до нитки, усталые
и умирающие от жажды охотники, подняв такой галдеж, что зазвенели стропила.
Слуги из замка обносили всех вином, которое привез Гастон. Я помню, что с
одной стороны от меня была Рене, а с другой — тот человек из Ле-Мана, и
Рене во всех подробностях рассказывала ему историю с костром. Она объяснила
ему, что с тех пор я нахожусь почти в бредовом состоянии, но никто не
понимает этого, кроме нее. Не успела она кончить, как человек из Ле-Мана
принялся разглагольствовать о крупных финансовых операциях, удачной игре на
бирже, успешных коммерческих авантюрах. У меня голова шла кругом. Здесь,
рядом со мной, единственный человек, который может мне помочь, --
несомненно, он тот самый, о котором говорила мне Бела, — а я не знаю ни
имени его, ни чем он занимается.
— Я сегодня ночью лечу в Лондон, — сказал он. — Обычная ежемесячная
поездка. Если могу что-нибудь для вас там сделать, вы знаете, где меня
найти.
Отуманенный алкоголем, я на один безумный миг вообразил, что он проник
в мою тайну, и изумленно, во все глаза поглядел на него, затем схватил за
рукав и сказал:
— На что вы намекаете? Что вы имеете в виду?
— Обмен валюты, — сразу ответил он. — Если у вас есть в Англии
друзья, я знаю, как это сделать. Ничего не может быть проще.
— Друзья? — повторил я. — Конечно, у меня есть там друзья. — И
глупо улыбнулся; я увидел, что я в безопасности.
Разумеется, он ни о чем не догадался, разумеется, он не понимает, о чем
идет речь.
— У меня есть в Лондоне очень близкий друг. Он живет неподалеку от
Британского музея, — сказал я. — Он с удовольствием обменял бы фунты на
франки, вопрос — где их достать?
И так как говорил я о самом себе, сидящем с ним рядом, и моя шутка
казалась мне на редкость смешной, я добавил:
— Дайте мне перо и клочок бумаги.
Он протянул мне записную книжку и вечное перо, и я старательно,
печатными буквами, написал свое имя и адрес к, вернув ему записную книжку, с
пьяной серьезностью сказал:
— Любая услуга, которую вы ему окажете, это услуга мне самому. Мы с
ним ближе, чем братья, — и разразился громким смехом: надо же быть таким
ослом, чтобы не понять, о чем я говорю.
Тут я почувствовал, что кто-то трогает меня за локоть. Это была
Мари-Ноэль, она сказала:
— Дядя Поль хочет знать, кто будет произносить речь — ты или он?
Но прежде чем я ответил, коммерсант уже хлопал в ладоши, и внезапно
все, кто был в амбаре, принялись топать ногами и хлопать, а коммерсант
поглаживал меня по плечу, говоря:
— Давайте, Жан, за вами речь.
Окруженный морем лиц, в голове — пьяный чад, я думал: .
— Mesdames et messieurs\footnote{Дамы и господа \textit{(фр.)}.}, --
начал я, - - вновь, с чувством гордости и удовлетворения, я приветствую вас
в этот знаменательный день, и хотя, увы, несчастный случай помешал мне
принять личное участие в сегодняшнем события, меня утешает тот факт, что мой
брат Поль столь успешно подменил меня. Не так-то легко занимать чужое место,
можете мне поверить. Я еще раз убедился в этом своими глазами, когда вчера
утром ездил в verrerie проверять счета... — Я приостановился. О чем я, черт
подери, говорю? Мои два слились в одно. — Но как бы то ни было, --
стараясь выбраться из затруднения, продолжал я, — я хотел сказать не о
verrerie, а о вашей меткой стрельбе.
Я почувствовал, что кто-то дергает меня за рукав, — это был
коммерсант. Красный как рак, изменившись в лице, он показывал жестами, чтобы
я кончал, затем шепнул мне на ухо:
— Вы с ума сошли, кретин!
Передо мной были и другие лица, удивленные, встревоженные, и тут только
до меня дошло, что речь
...Закладка в соц.сетях
