Жанр: Драма
Козел отпущения
...ала повязку.
— Не думаю, что тебе все еще больно, — сказала она, — но все же
лучше ее перевязать. Это в моих силах, пусть я и не могу освободить тебя от
грехов.
Бела вышла из комнаты, и я спросил себя, насколько лучше меня знал ее
Жан де Ге и долго ли длилась их близость — месяцы, годы? И кто был мужчина
в военной форме на фотографии над камином, с надписью наискосок: --
ее покойный муж? Больше всего мне хотелось узнать, какой ценой добился ее
тот, кем я не был, любила ли она его или презирала, принимала таким, как он
есть, или просто терпела.
Бела вернулась, держа в руках все, что требовалось для перевязки, и
став коленями на пол рядом с моим креслом, принялась перебинтовывать руку не
менее умело, чем Бланш. И тут я сказал:
— Я обжегся нарочно. Я не хотел стрелять.
Уж теперь-то в ее правдивых глазах вспыхнет удивление — ведь ее Жан де
Ге, которого она так хорошо знала, чей характер и образ действий не вызывали
у нее возмущения, предстал перед ней в новом свете и — уж во всяком случае
— познакомил с неожиданной для нее чертой.
— Почему? — спросила она. — Боялся промахнуться?
Правда, услышанная из ее уст, произвела впечатление разорвавшейся
бомбы. Я молча ждал, пока она забинтует руку, затем в замешательстве
высвободил ее.
— Однажды, — сказала Бела, — после такой же попойки, как в Ле-Мане,
ты был в таком состоянии, что ни прицелиться не смог бы, ни удержать в руках
ружье, и ты придумал какой-то предлог — не помню какой, — чтобы не
участвовать в охоте. Это было не в Сен-Жиле, а где-то за Мондубло. Совать
руку в огонь — довольно крутая мера. Но, возможно, тот, кто за все в
ответе, смотрел на это как на жертвоприношение?
В голосе Белы снова звучала ирония, и, поднявшись на ноги, она
потрепала меня по плечу ласково, но небрежно.
— Подбодрись, — сказала она, — садись снова в кресло и кончай
сигарету. Если я не ошибаюсь, днем ты выпил куда больше, чем съел, так что
сейчас вполне справишься с омлетом.
Значит, о моей речи в амбаре ей тоже известно, и о том, что никто не
хлопал, и о том, как растаяли гости. Рассказать ей об этом мог кто угодно,
тот же коммерсант или взбешенный маркиз Плесси-Бре. Какая разница? Позор был
вполне оправдан, владелец Сен-Жиля не придал блеска этому дню.
Я прошел следом за Белой в кухоньку и смотрел, как она готовит омлет.
— Так или иначе, — сказал я ей, — я нарушил свое правило и не стал
утолять алчность гостей — ведь они ждали от меня лести и бессмысленных
банальностей, которые произносятся в подобных случаях. Я старался быть
правдивым. Я и представить себе не мог, что это до такой степени выведет их
из равновесия.
— Правда глаза колет, — ответила Бела. — Кто-кто, а уж ты должен это
знать. А во время завтрака на охоте говорить то, что ты сказал, было совсем
некстати.
— Я не виноват, — продолжал я, — если моя правда совпала с их
правдой. Да и что я такого сказал? Что, если бы в моих руках оказалось
ружье, многих из них к вечеру не было бы в живых.
Бела деловито взбивала яйцо вилкой.
— Согласись, что обращенные бывшим вожаком Сопротивления к известным
всем коллаборационистам слова эти звучали несколько странно.
Я тупо уставился на нее. Тогда, в амбаре, я чуть не выболтал правду о
себе самом; я вовсе не собирался складывать кусочки головоломки, чтобы
получить картину прошлого Жана де Ге.
— Но я совсем не об этом говорил, — сказал я, снова видя перед собой
сквозь винные испарения и сигаретный дым, застилавшие амбар, тут и там
отдельные напряженные лица среди других, сохраняющих невозмутимость. — Я
совсем не об этом говорил.
— Так они тебя поняли, — возразила Бела, и смех в глубине ее глаз
напомнил мне усмешку Гастона. Она ни одобряла, ни порицала: что было, то
было. — Не спрашивай меня, заслужили ли они это, неважно — сознательно ты
ткнул их в больное место или нет. Я не знаю, что тогда происходило в
Сен-Жиле, я все еще пыталась выбраться из Венгрии.
Из Венгрии? Это, по крайней мере, объясняло ее имя, хотя почему у нее
имя было мужское, я все равно не понимал.
Бела вылила яйцо на сковородку и теперь стояла с миской и вилкой в
руках, глядя на меня.
— Если твое вновь обретенное чувство ответственности требует
восстановить справедливость, — сказала она, — есть лишь один человек,
который может тебе помочь, — твоя сестра Бланш.
С минуту Бела молча глядела на меня в упор, затем отвернулась к плите.
И годы, ушедшие в прошлое, годы, куда я не имел права вторгаться, казалось,
слились в единое целое, как яйца, масло и зелень на сковороде. Никогда
больше не отделятся они один от другого, никогда я не смогу рассматривать их
поодиночке. Я отвечал за настоящее, а не за прошлое семьи.
— Ты надолго можешь остаться?
— До утра.
— И не будет никаких расспросов? Как насчет возмущенной жены и
любопытной маман?
— Нет. Об этом позаботится Гастон.
Бела переложила омлет на тарелку, поставила ее на поднос, а поднос --
на столик возле кресла в крошечной гостиной; тут же откупорила бутылку и
налила мне вина.
— Итак, новый Жан, — сказала она, — вырвался из-под власти семьи?
— Он никогда не был в ее власти, — возразил я.
— Тут ты ошибаешься, — сказала Бела. — Семейные узы нелегко
разорвать. Подожди до завтра...
И вот оно настало, это завтра, птицы пели в клетке на балконе, часы на
соборе пробили один раз, внизу на улице кто-то поздоровался с прохожим, и
идиллия, которую я похитил у Жана де Ге, подошла к концу.
Когда одетый, готовый к отъезду, я пил кофе на выходящем в сад балконе,
я увидел Гастона. Верный своему слову, он ждал меня в машине у городских
ворот. Этот миг был как сон во сне, я не принадлежал сейчас ни миру Белы, ни
тому миру, что меня ожидал. Возлюбленный, которого Бела держала ночью в
объятьях, был только тенью, хозяин, которого охранял Гастон, был призраком,
существующим только в его воображении, любимым за то, что он некогда
представлял собой.
Возвращение в Сен-Жиль прошло в таком же молчании, как поездка в
Виллар. Гастон в двух словах заверил меня, что в замке все полагают, будто я
сплю.
— Я передам всем, — сказал он, не отрывая глаз от дороги, — что
господин граф не хочет, чтобы его беспокоили. Я даже взял на себя смелость
запереть обе двери в гардеробную.
Он протянул мне ключи.
— Спасибо, Гастон, — сказал я.
Мы въехали на вершину холма и стали спускаться к реке. Дома Сен-Жиля,
мост, крепостной ров, стены замка, все — мокрое после вчерашнего ливня,
сверкало серебром под ранним утренним солнцем.
— Сколько раз, Гастон, — спросил я, — вы вытаскивали меня из
передряг, в которые я попадал по собственной вине?
Гастон свернул на липовую аллею, в конце которой виднелся фасад замка;
ставни все еще были закрыты.
— Не считайте, месье Жан, — сказал он. — Это входит в мои
обязанности по отношению к господину графу, так я на это гляжу. И к его
семье тоже.
Гастон не повел машину через ворота к подъездной дорожке, но, объехав
крепостные стены, попал в гараж через боковой вход. Я прошел под аркой,
затем мимо загородки Цезаря, не потревожив его, постоял с минуту под кедром;
никогда еще замок не казался мне таким мирным и спокойным. Сейчас, при
безоблачном небе и ярком солнце, в нем не было ничего мрачного, ничего
загадочного и колдовского; изменчивые тени сумерек и ночи исчезли вместе с
мраком и дождем, стены, крыша и башни купались в мягком, прозрачном сиянии,
какое бывает только в первые часы дня вслед за утренней зарей. Не может
быть, чтобы это сияние не отразилось на спящих за стенами замка, чтобы они
не повернулись инстинктивно к сочащемуся сквозь ставни свету, ведь он
прогонит мучительные виденья, и те покинут их, найдя убежище в
непробудившихся лесах, которых не коснулся еще луч солнца. Как бы я хотел,
чтобы раннее утро не переходило в день с его тревогами, разногласиями,
столкновением желаний и поступков разобщенных, далеких по сути и чувству
людей, чтобы для всех них время остановилось, как для придворных в \footnote{ \textit{(фр.)}.}, защищенных от
будущего баррикадой из паутины.
Я пересек террасу и вошел в темный холодный холл. Одно то, что я
вторгся в спящий замок, каким-то неведомым образом рассеяло чары тишины и
покоя, витающие здесь. Меня охватило предчувствие чего-то дурного, словно
обитателей замка, когда он проснется, встретит не ясный, солнечный день за
его стенами, а какая-то угроза, притаившаяся внутри, что-то злобное,
враждебное, подстерегающее их в тени под лестницей.
Я тихонько поднялся на второй этаж и прошел по коридору к гардеробной;
повернул в замке ключ. Когда открыл дверь, я наступил на листок бумаги,
подсунутый под него. Он был розовый, с веточкой цветов в уголке; я смутно
припомнил, что такую бумагу и конверты кладут в наборы, которые дарят детям
на день рождения или на Рождество. Круглым, неоформленным почерком там было
написано: .
Я положил бумажку в карман и сел в кресло у открытого окна. Чувство
подавленности нарастало. В действие пришли какие-то силы, неподвластные мне.
Лучше бы я не уезжал из замка, лучше бы не было этих часов свободы в
Вилларе. Там в пять утра горожане уже были на ногах, и случайные утренние
звуки радовали мое ухо, но здесь, когда церковные часы пробили семь, ничто
не нарушило тишину и единственные живые существа были черно-белые коровы,
выходящие, как привидения, из ворот фермы и бредущие в парк.
Я продолжал сидеть у окна, дожидаясь, когда в урочное время Гастон
принесет мне завтрак. Было, должно быть, около восьми, когда я услышал в
коридоре торопливые шаги, стук в дверь спальни — к Франсуазе, не ко мне, --
невнятный шум голосов, восклицания, вскрики. Затем забарабанили в дверь
ванной, которую я еще не отпер, кто-то с грохотом дергал ручку, раздался
голос Франсуазы, пронзительный, настойчивый:
— Жан, Жан, ты не спишь?
Я соскочил с кресла, вынул из кармана ключи и отпер дверь. Франсуаза,
бледная, осунувшаяся, стояла перед дверью в ночной рубашке, за ее спиной --
Жермена, а в глубине комнаты высокая костлявая фигура — Бланш, с укором
глядящая на меня без единого слова.
Я протянул руку, чтобы поддержать Франсуазу.
— Не волнуйся, — сказал я. — Ничего не говори. Маман плохо, да?
Франсуаза удивленно, словно не веря сама себе, взглянула на меня,
затем, поверх моего плеча, окинула взглядом комнату.
— Маман? — переспросила она. — Нет, конечно. При чем тут маман? Что
с ней могло случиться? Где Мари-Ноэль? Она исчезла. Жермена зашла, чтобы ее
разбудить... постель не смята, девочка даже не ложилась. Она и не
раздевалась, чтобы лечь. Если ее нет у тебя, значит, ее нет нигде. Она
исчезла, ушла, пропала без вести.
ГЛАВА 19
Все лица повернулись ко мне. Я видел полуодетого Поля на пороге
спальни, а рядом с ним Рене, разбуженных той же суматохой, что и я. Глава
семьи — я — был за все в ответе: решений, планов ждали от меня. Первой
моей заботой была Франсуаза, дрожавшая от холода в одной ночной рубашке.
— Иди в кровать, — сказал я, — мы скоро ее найдем. Ты тут ничем не
можешь помочь.
И, несмотря на ее слезы и протесты, Бланш повела Франсуазу обратно в
спальню.
— Возможно, девочка в парке или в лесу, — сказал я, — дети часто
встают рано. Совсем не обязательно всем нам впадать в истерику.
— Но она даже не ложилась, говорю тебе! — вскричала с порога
Франсуаза. — Жермена вошла к ней в комнату, чтобы позвать, а там все на
месте, ничего не тронуто, и ночная рубашка сложена, и постель не смята.
Жермена плакала навзрыд, ее круглое розовое лицо было мокро от слез,
глаза распухли.
— Постель была точь-в-точь как я ее расстелила вчера вечером, господин
граф, — всхлипывала она. — Мадемуазель даже не раздевалась. Она ушла в
своем лучшем платье и легких туфельках. Она простудится до смерти.
— Кто последний ее видел? — спросил я. — В котором часу она пошла
спать?
— Она была у Бланш, — ответила Франсуаза. — Бланш читала ей, да,
Бланш? И отправила в детскую около половины десятого. Она была очень
возбуждена, не могла усидеть на месте.
Я взглянул на Бланш — лицо у нее было застывшее, напряженное. На меня
она не смотрела.
— Вечно одно и то же, — сказала она Франсуазе. — Отец взвинчивает
ее, играет на ее чувствах, и она потом способна выкинуть любой номер.
— Но Мари-Ноэль не видела Жана весь вечер, — прервала ее Рене. — Жан
спал у себя. Наша ошибка в том, что мы позволяем девочке участвовать во всех
праздничных событиях и общаться со взрослыми. Вчера она весь день старалась
быть в центре внимания. Это сразу бросалось в глаза. Естественно, она
перевозбудилась.
— А мне показалось, что она была тише, чем обычно, — сказал Поль, --
во всяком случае, вечером у нее был какой-то подавленный вид. И не
удивительно, если вспомнить, что это был за день. Представляю, как смеется
над нами вся округа от Виллара до Ле-Мана! Вы ничего не потеряли, --
обратился он к Франсуазе, — оставшись в стороне.
Залитые слезами глаза Франсуазы обратились от него ко мне.
— Неужели ты так напился? — спросила она. — Что подумают люди?!
Жермена изумленно смотрела на нас из своего угла.
— Пойдите скажите Гастону, что я велел начать поиски вокруг замка и в
парке, — сказал я ей. — Пусть захватит Жозефа и любого, кто есть
поблизости. Месье Поль и я спустимся через несколько минут.
— Если хочешь знать мое мнение, — сказал Поль, — вот оно: девочка
убежала из дому, потому что Жан выставил себя на посмешище перед всеми
соседями. Ей было стыдно за него. Всем нам тоже.
— Ты ошибаешься, — сказала Рене, — я сама слышала, как Мари-Ноэль
говорила всем направо и налево, что Жан — самый мужественный человек на
свете, но никто, кроме нее, не знает — почему. Ох уж эти мне не по годам
развитые детки! Мне было так неловко... не представляю, что все думали про
нее.
— Мужественный? Что она хотела этим сказать? — спросила Франсуаза.
— О да, действительно, надо иметь мужество — своего рода, — чтобы
сознательно отравить день всем — и гостям, и домашним. Когда это бывало,
чтобы после конца охоты из пятидесяти приглашенных вернулось в замок не
более двадцати?! Я бы стерпел, если бы это запятнало лично меня, но ведь
пятно ложится на всю семью де Ге.
— Виновата погода, — сказала Рене. — Все промокли до нитки.
Пререкания прервал стук в дверь, все обернулись с надеждой и ожиданием,
но на пороге появилась всего лишь Шарлотта, на ее худом, неприятном лице
было написано сознание собственной важности.
— Простите, господин граф, и вы, мадам Жан, — сказала она. — Я
только что услышала, что Мари-Ноэль пропала. Думаю, я была последней, кто
видел ее. Когда я вчера вечером поднималась наверх, я случайно кинула взгляд
в коридор и увидела, что она стоит на коленях у двери в гардеробную. Она
хотела пожелать доброй ночи своему папа. Но вы ее не услышали, господин
граф.
— И неудивительно, — ввернул Поль.
— Почему же она не постучалась тогда ко мне? — воскликнула Франсуаза.
— Я еще не спала. Она ведь прекрасно знает, что стоит ей постучаться, и я
открою.
— Это я виновата, мадам Жан, — сказала Шарлотта. — Я сказала
девочке, чтобы она ни в коем случае не беспокоила своего папа, ведь у него
столько сейчас забот, и вас, мадам, ведь вы так нуждаетесь во сне, раз
ребеночек вот-вот появится на свет. Маленький дружок, сказала я Мари-Ноэль,
которого ей посылают небеса, чтобы она его любила и заботилась о нем.
Глаза-пуговки стрельнули в мою сторону и потупились; с раболепной
подобострастной полуулыбкой на стиснутых лиловатых губах Шарлотта смотрела
то на Франсуазу, то на меня. Я подумал о другой гардеробной комнате — рядом
со спальней в башне наверху — и о том, что Шарлотта видела переставленные
коробки в шкафчике над раковиной и догадалась о моем посещении вчера
вечером. Она не выдаст меня, как и саму себя. Мы сообщники, и, как это мне
ни противно, изменить я ничего не могу.
— Так, ясно, — сказал я, — а что же дальше?
— Она немного расстроилась, господин граф. Она сказала: . Ее
собственные слова. Я ушам своим не поверила. Я сказала ей, что говорить так
— дурно, и господин кюре ее не похвалит за это, и ни один человек в
Сен-Жиле. Когда ребеночек родится, мы все будем его любить, сказала я ей,
начиная от папа до Цезаря, ведь его так долго ждали. Потом мы вместе дошли
до черной лестницы и девочка направилась к себе в комнату, а я пошла наверх
к госпоже графине, которая спала спокойно, как ангел.
Другими словами — лежала в беспамятстве благодаря моему подарку.
Возможно, это было одно и то же. Сейчас это не имело значения. Значение
имело одно: Мари-Ноэль исчезла, а исчезла она потому, что я уехал в Виллар,
а не остался в замке.
— Как вы думаете, мадемуазель, — спросила Шарлотта, обращаясь к
Бланш, — не могла ли малышка побежать в церковь? В конце концов... — Она
приостановилась, какой-то миг пристально смотрела на меня с еще более
подобострастным выражением. --...Если у нее есть что-нибудь на душе, чего
она стыдится, она, скорее всего, пойдет к господину кюре и попросит, чтобы
он ее исповедовал.
— Нет, — сказала Бланш, — сначала она придет ко мне.
Поль пожал плечами.
— Вам не кажется, что прежде всего нам надо одеться? — спросил он. --
Потом Бланш может пойти в церковь, а мы с Жаном присоединимся к Гастону.
Конечно, — тут он взглянул на меня, — если ты достаточно оправился после
вчерашнего, чтобы участвовать в поисках.
Ничего не ответив, я повернулся и пошел обратно в гардеробную. Подошел
к окну, посмотрел вниз, в сухой ров. Там не было ничего, кроме сорной травы
и плюща, и маленькое тельце в голубом платье на дне, изуродованное, ненужное
больше, я видел только в воображении.
О том, что Цезарь тоже пропал, сказать мне пришел Гастон. Жозеф пошел
его покормить и увидел, что конура пуста. Эта новость принесла некоторое
облегчение. Если Мари-Ноэль прихватила Цезаря, он защитит ее, во всяком
случае — от реальных опасностей. И вряд ли она стала бы брать собаку, если
бы хотела покончить с собой.
Выйдя из замка, мы с Полем и все остальные разделили между собой
площадь, которую надо было прочесать, и мой участок оказался тем самым, где
мы встретили вчера охотников. Из-за дождя, лившего целые сутки, в лесу было
сыро, листья под ногами казались бумажными, валежник был мягкий, прелый. Но
солнечные лучи уже проникли под полог леса и придали резкость очертаниям
деревьев, нечетким и расплывчатым вчера.
Туман растаял, не слышно было перестука дождя по мокрым веткам, уныло
клонящимся к земле; ослепительный солнечный свет серебрил подлесок, где в
листве поблескивали шарики капель, вспыхивая на миг перед тем как упасть и
слиться с землей.
Я шагал по длинным просекам, перебирался в лесу через канавы и все это
время знал, что Мари-Ноэль там нет и она не возникнет передо мной, как
маленькая Охотница с псом на поводке в конце дорожки, я не увижу ее спящей
под деревом, как Красная Шапочка. Я пошел сюда, чтобы утомить себя, ведь я
все равно не знал, где ее искать, а здесь хотя бы не слышны были крики всех
остальных — их поминутные возгласы действовали мне на нервы. Звать девочку
было так же бессмысленно, как тыкать вилами в стог сена, что с полной
серьезностью делал на моих глазах Жозеф. Мари-Ноэль будет найдена, только
если сама того захочет, но не здесь и не там — она будет ждать нас в своем
прибежище перед собственным символическим алтарем.
Когда я наконец выбрался из леса на открытое место, я увидел — вчера
все это заволакивал туман, — где, сделав полукруг, я оказался: неподалеку,
через два поля от меня, были строения стекольной фабрики, частично
загороженные стеной, а над ними, как карандаш, в небо вонзалась труба
плавильной печи. Я пролез под проволочную ограду у опушки леса, пересек
поле, миновав белую лошадь, которая паслась у забора, и, с трудом открыв
калитку, наполовину скрытую шиповником и крапивой, снова вошел в яблоневый
сад позади дома управляющего. Окна, выходящие на запад, были слепые и
тусклые, но запущенный сад сверкал, как дождевые капли в лесу; роса
прозрачной вуалью покрывала ярко-красные яблоки, упавшие на землю, которая
курилась под солнцем теплым паром. Дом спал, но он не был покинут. Ползучий
виноград охранял стены и окна; обильные плодами сад и огород, рождающие
овощи и фрукты, которые никто не собирает, казались отголоском прошлого,
которое вдруг слилось с настоящим благодаря приотворенному окну возле двери
с облупившейся краской — всего три дня назад, когда я был здесь, оно было
плотно закрыто, на раме от времени — толстая корка.
И тут я увидел, что за окном кто-то появился и глядит на меня; я
подошел поближе, ступая по мокрой земле и упавшим яблокам. Подойдя вплотную,
я узнал Жюли, она стояла, приложив палец к губам.
— Вы быстро добрались, — шепнула она. — Я послала записку в замок
всего десять минут назад, на телефонный звонок никто не отвечал.
В ее словах для меня не было смысла. И все же я был напуган. В карих
глазах, обычно дружелюбных и полных жизни, была тревога.
Интуиция, которой я научился за это время доверять, говорила, что меня
ждет недоброе.
— Я не получал никакой записки, — сказал я, — я попал сюда случайно.
В комнату я залез через окно. Это была та самая комната со сваленной у
стены мебелью, где я уже был, некогда гостиная в доме управляющего. Окна
выходили на две стороны: то, возле которого стояла Жюли, смотрело на сад,
противоположное — на колодец. Луч солнечного света упал на Мари-Ноэль,
белую, неподвижную под грудой одеял на полу, и на пса, лежащего у ее ног,
уткнувшегося носом в лапы. Та самая картина, какую рисовало мне воображение,
только еще более мучительная. Не падали капли с тела, вытащенного из воды,
не были переломаны кости, она не была искалечена, горьким было ее
одиночество — пылинка в пустом пространстве.
— Ее нашел один из рабочих, — сказала Жюли. — Благодаря Цезарю. Пес
стоял на страже возле колодца. Должно быть, она спустилась туда по лестнице
и пролежала на дне среди мусора и осколков стекла всю ночь. Она не
проснулась, когда он вынес ее оттуда, и когда он внес ее в дом и позвал
меня, она так и не открыла глаза — продолжала спать.
Спать? А я думал, что она мертва. Я обернулся к Жюли — на ее
морщинистом лице были замешательство, благоговейный трепет, но поражена она
не была.
— В прежние годы во сне ходила госпожа графиня. Возможно, она передала
это по наследству малышке, месье Жан. Но, без сомнения, у нее было что-то на
душе.
Я нашарил в кармане листок бумаги. Он принадлежал Жану де Ге, но и мне
тоже. И перед моими, а не его, глазами стояло лицо одурманенной наркотиком
женщины. Мать Жана де Ге улыбнулась, когда я освободил ее от боли; но я не
далеко ее унес — я передал эту боль девочке.
На фоне темного одеяла ее личико казалось вырезанным из камня — лик
ангела, загадочного, далекого от всего вокруг, затерянного в холодных кельях
сна.
— Бедняжка, — сказала Жюли, — в этом возрасте они всегда забирают
себе в голову всякие фантазии. У меня это был паренек из деревни. Ходила за
ним по пятам, куда бы он ни пошел. Моя сестра по уши влюбилась в своего
учителя. Наша малышка ударилась в религию, как мадемуазель Бланш. Это
пройдет.
Она погладила одеяло сильной загорелой, как и ее лицо, морщинистой
рукой, под ногтем большого пальца чернела земля. Лежащее в кармане письмо,
казавшееся драгоценным — ключ к сердцу, — внезапно превратилось в
бессмысленный клочок бумаги. Я представил, как годы спустя похожая на Бланш
женщина найдет его в забытом ящике и, прежде чем кинуть в мусорную корзину,
спросит себя, нахмурясь, когда это она писала его и почему, и так и не
вспомнит ту боль, то страдание, которое много лет назад привели ее к
высохшему колодцу.
— Видите ли, месье Жан, — сказала Жюли, — в таком доме, как ваш, где
полно женщин, должен найтись кто-то, кто подготовит девочку к тому, что ей
предстоит. Она быстро взрослеет. В это время девочки, как молодые растения,
растут не по дням, а по часам. У Эрнеста, моего соседа, того, который нашел
ее и поднял из колодца, три дочки. Он первым делом спросил у меня, сколько
Мари-Ноэль лет. Еще нет одиннадцати, сказала я ему. Ну, это еще ничего,
сказал он. Его младшей было десять, когда она сформировалась. Поймите,
господин граф, когда девочка становится девушкой и ничего ни о чем не знает,
это может ее напугать. Я не удивлюсь, если у нас это вскоре случится.
Как бы я хотел иметь ее здравый смысл, ее чуткость, ее проницательность
и понимание! Как бы я хотел иметь жизненный опыт ее соседа Эрнеста, отца
трех дочерей! Чтение лекций о Жанне д'Арк не подготавливало к роли pere de
famille, а я даже не был pere de famille. Я был кто-то, играющий его роль в
маскараде.
— Не знаю, что ей сказать, — проговорил я, — не знаю, что делать.
Жюли с жалостью смотрела на меня.
— Для нас такие вещи не трудны, — сказала она, — но для вас, живущих
в замке, жизнь полна сложностей. Иногда я задаю себе вопрос, как вы вообще
можете так жить. Все неестественно.
Девочка пошевелилась во сне, но не проснулась. Жест
...Закладка в соц.сетях
