Жанр: Драма
Козел отпущения
...казал ему какую-то сказку о том, что я болен, или
у меня похмелье, или и то и другое, и заметил, что улыбка у этого человека
была боязливая, робкая, а не приветливая и сердечная, как у рабочих, и глаза
за очками смотрят тревожно.
— А со мной ничего не было, — сказал я. — Я спал как убитый.
Поль засмеялся — невеселым презрительным смехом человека, которому
вовсе не смешно.
— Да, наверно, приятно поваляться утром в постели, — сказал он. --
Мне это недоступно уже много лет, да и Жаку тоже, если на то пошло.
Тот сделал примирительный жест, глядя то на меня, то на Поля, не желая
задеть ни одного из нас, затем сказал:
— Может быть, вы хотите обсудить что-нибудь наедине? Если так, я вас
оставлю.
— Нет, — сказал Поль, — будущее фабрики касается вас не меньше, чем
нашей семьи. Я, как и вы, хочу услышать, чего Жан добился в Париже.
Они смотрели на меня, я — на них. Затем я подошел к стулу у конторки,
сел и вынул сигарету из лежащей там пачки.
— Что именно вы хотели бы знать? — спросил я, наклонившись, чтобы
прикурить; это помогло мне скрыть от них лицо — я боялся, как бы оно не
выдало мои сомнения в том, какого ответа от меня ждут.
— О, Mon Dieu\footnote{Боже мой \textit{(фр.)}.}... — сказал Поль в
отчаянии, точно мой осторожный, уклончивый ответ был последней каплей,
переполнившей чашу терпения. — Нас всех интересует только один вопрос:
закрываем мы фабрику или нет?
Кто-то — кажется, мать? — говорил что-то насчет контракта. Поездка в
Париж была в связи с этим контрактом. С каким-то Корвале. Жан де Ге должен
был его заключить. Этого они все ждали. Что ж, прекрасно, они его получат.
— Если ты хочешь спросить, удалось ли мне возобновить контракт с
Корвале, отвечаю: да, — сказал я.
Они глядели на меня во все глаза. Жак крикнул:, но Поль прервал
его:
— На каких условиях, с какими поправками? — спросил он.
— На наших. Без всяких оговорок.
— Ты хочешь сказать, что они будут брать наш товар на прежних
условиях, несмотря на более низкие цены, которые они платят другим фирмам?
— Я их уломал.
— Сколько раз вы встречались?
— Несколько.
— Но как ты можешь это объяснить? Зачем тогда все эти письма? Что они
хотели — взять нас на пушку? Заставить понизить цену — или что?
— Не могу сказать.
— Значит, ты уехал из Парижа вполне довольный переговорами и мы можем
продолжать работать по крайней мере еще полгода?
— Вроде бы так.
— Не могу этого понять. Тебе удалось добиться того, что я полагал
невозможным. Прими мои поздравления.
Он взял с конторки сигареты, протянул Жаку, закурил сам. Они принялись
что-то обсуждать, не обращая на меня внимания, а я повернулся на вращающемся
кресле к окну, спрашивая себя, о чем все-таки у нас шла речь. Возможно,
через минуту они опять начнут задавать мне вопросы, не имеющие для меня
никакого смысла, и моя полная безграмотность в стекольном деле тут же меня
изобличит, но пока...
Я посмотрел в окно и увидел заросший фруктовый сад, золотой от солнца,
яблони, густо усыпанные яблоками, под грузом которых ветви клонились до
самой земли. На лугу за садом паслась старая-престарая лошадь с длинной
белой гривой. В огороде мотыжила землю какая-то женщина в черном переднике и
серой шали, обутая в сабо; в разрыхленной ею земле клевали что-то куры.
Глядя на эту мирную, идиллическую картину, обрамленную перекладинами
оконного переплета, я представил, что передо мной гравюра или офорт, и
пожелал и дальше быть сторонним наблюдателем, а не участником событий,
путником, сидящим в поезде у окна и смотрящим, как проносится мимо белый
свет. Однако раньше я именно на то и сетовал, что не участвую в общей жизни,
не знаю здешних обычаев, не связан с людьми.
— У тебя контракт с собой? — спросил Поль.
— Нет, — ответил я. — Они его вышлют.
Женщина с мотыгой подняла голову и посмотрела на окно. Она была
крупная, пожилая, с широкими бедрами и загорелым морщинистым крестьянским
лицом; взгляд ее был подозрительный, настороженный, но, заметив меня, она
улыбнулась и, бросив мотыгу, тяжело зашагала к дому.
— Я думаю, господин Поль, можно объявить всем, что мы не закрываемся,
— сказал Жак. — Я, естественно, никому ничего не говорил, но вы и сами
знаете, как разносятся слухи. Всю прошлую неделю рабочие гадали, чем все
кончится...
— Еще бы мне не знать! — сказал Поль. — Атмосфера была невыносимая.
Да, сообщите новость, как только сочтете нужным.
Женщина тем временем подошла к самому окну, и Поль, только сейчас
заметив ее, сказал:
— А вот и Жюли, и, как всегда, ушки на макушке. Хорошие ли новости,
плохие, ей надо первой растрезвонить о них. — Он высунулся из окна: --
Господин Жан добился в Париже успеха. И не делайте вида, будто не понимаете,
о чем я говорю.
Лицо женщины расплылось в широкой улыбке. Протянув руку, она сорвала с
лозы на стене большую гроздь винограда и королевским жестом подала ее мне.
— Угощайтесь, — сказала она, — специально для вас растила, господин
граф. Ешьте сразу, пока не сошел налет. Значит, все в порядке?
— Все в порядке, — подтвердил Поль; он внезапно оттаял, стал больше
похож на человека.
— Я так и думала, — сказала женщина. — Нужно быть с головой, чтобы
задать им жару. Да и кто они такие, хотела бы я знать! Считают, раз они
известны в Париже, так могут диктовать нам. Их давно пора было проучить.
Надеюсь, вы усовестили их, господин Жан?
В ней была надежность Гастона, его сила, то же пламя преданности в
глазах, но если те, кому она отдала свою любовь, не оправдают ее ожиданий,
она не задумается им об этом сказать. Я перевел взгляд с ее доброго,
загорелого морщинистого лица на поникшие под плодами ветви яблонь, на
пасущуюся лошадь и на опушку леса за полями.
— Значит, топка будет реветь, трубы дымить и стекло покрывать пол моей
сторожки грязной пылью, и целых полгода можно не думать о том, что нас ждет
впереди, — сказала она. — Вы не забудете зайти к нам, господин граф,
перемолвиться словечком с Андре? Вы, само собой, слышали, что с ним
приключилось?
Я вспомнил разговор насчет раненого рабочего.
— Да, — сказал я, — зайду попозже, — и отвел взгляд от ее
преданных, но любопытных глаз.
Она снова вернулась к своим грядкам, распугав по пути кур, которые били
крыльями у ее ног, а я, отвернувшись от окна, увидел, что Поль вешает на
плечики пиджак и надевает рабочий халат.
— За то время, что тебя не было, — сказал он, — почта пришла совсем
небольшая. Все лежит здесь, на конторке. Жак тебе покажет.
Он вышел, а я остался наедине с Жаком и кучкой конвертов. Я
распечатывал их один за другим: там, в основном, были счета и требования от
разных фирм перевести деньги за поставленные товары, затем запрос от
подрядчика по перевозке и накладная с железной дороги. Я просматривал их от
первой до последней страницы и все больше убеждался, что ничего там не
понимаю. От меня ожидались какие-то действия, указания, я должен был что-то
писать или диктовать, но для меня эта беспорядочная куча цифр ничего не
значила, я был беспомощен, как ребенок, внезапно брошенный во взрослый мир.
Как ни странно, единственным выходом было сказать правду.
Я отодвинул бумаги в сторону и спросил:
— Зачем это мне? Что вы хотите, чтобы я сделал?
Еще одна странность: Жак улыбнулся; казалось, после того, как Поль ушел
и мы остались вдвоем, он почувствовал себя свободней, и ответил:
— Вам вовсе не обязательно этим заниматься, господин граф, раз
контракт возобновлен. Тут повседневные дела, я и сам управлюсь.
Я встал из-за конторки, подошел к двери и, стоя на пороге, стал
смотреть на низкие строения напротив, на ходивших взад-вперед рабочих, на
выезжавший из ворот грузовик, на ферму — дом и хозяйственные постройки в
каких-нибудь пятидесяти ярдах от плавильни: приятное, хотя и не совсем
уместное соседство. Во дворе фермы важно вышагивали гуси, женщина
развешивала на веревках белье, и мычание коров за забором перемежалось
металлическим лязгом, долетавшим оттуда, где была плавильная печь. Из
высоких труб вырывались клубы дыма, старый колокол на рифленой железной
крыше в заплатах вдруг запылал под солнцем, а у входа две гипсовые фигуры --
мадонна с младенцем и святой Жозеф — воздевали руки, благословляя здешнюю
небольшую общину, всех, кто тут работал и жил. Судя по возрасту зданий и
всей атмосфере, община эта существовала и сто, и двести, и триста лет назад,
и ни война, ни революция ничего здесь не изменили. Фабрика оставалась на
ходу, потому что семья де Ге и рабочие верили в свое дело, потому что они
хотели видеть здесь все таким, как оно есть. Небольшая патриархальная
стекольная фабрика была органичной частью этих мест, как ферма, как поля,
как лес, как старые-престарые яблони, и погубить ее было все равно что
выдернуть из земли корни живого растения.
Я посмотрел через плечо на Жака, сидевшего за конторкой, и сказал:
— Сколько времени такая вот фабрика может конкурировать с большими
фирмами, у которых есть современное оборудование и деньги, чтобы хорошо
платить рабочим?
Он поднял голову от бумаг, в которых я не мог разобраться, глаза
испуганно заморгали за линзами очков.
— Это зависит от вас, господин граф. Мы все знаем, что долго нам не
продержаться. Фабрика не приносит дохода и из забавы богатого человека
превратилась в обузу. Если вы идете на то, чтобы терять деньги, это ваше
дело. Только...
— Только — что?
— Вы бы не несли сейчас такие убытки, если бы раньше взяли на себя
немного больше труда позаботиться о том, что вам принадлежит. Простите меня
за прямоту. Не мое дело это вам говорить. Как бы вам объяснить, господин
граф... Фабрика похожа на семью, на домашний очаг. Кто-то должен ее
возглавлять, быть ее стержнем, ее основой, и в зависимости от того, кто
станет во главе, она процветает или разваливается на части. Как вы знаете, я
никогда не работал на вашего отца, я приехал сюда позднее, но его очень
уважали, он был справедливый человек. И господин Дюваль был таким же. Если
бы он не погиб, он жил бы с семьей в этом доме, и рабочие чувствовали бы,
что у фабрики есть будущее. Он понимал рабочих, он бы сумел приспособиться к
изменившейся ситуации, но так, как обстоят дела сейчас...
Он поглядел на меня извиняющимся взглядом, не в силах продолжать.
— Кого вы обвиняете — меня или моего брата? — спросил я.
— Господин граф, я никого не обвиняю. Обстоятельства сложились против
нас всех. У господина Поля очень сильное чувство долга, и с самого конца
войны он целиком посвятил себя фабрике, но нельзя закрывать глаза на то, что
все это время он вел борьбу против издержек и заработной платы, заведомо
обреченную на провал, и вы знаете не хуже меня, что с рабочими он не ладит и
порой это сильно затрудняет дело.
Я подумал, как незавидно положение Жака. Буфер, посредник, он с утра до
ночи трудится не покладая рук, на его плечах лежит все самое неприятное:
проверка заказов, переговоры с кредиторами, попытки сохранить хоть какой-то
баланс, — последняя опора и поддержка приходящей в упадок фабрики, он,
возможно, к тому же мишень проклятий и хозяев, и рабочих.
— А как насчет меня? — спросил я. — Выкладывайте по-честному. Вы же
на самом деле думаете, что провалил дело я.
Он улыбнулся снисходительной, мягкой улыбкой и протестующе пожал
плечами, красноречиво сказав о своих чувствах без всяких слов.
— Господин граф, — проговорил он, — здесь все вас любят... никто
никогда и словечка не вымолвит против вас. Но вас ничто здесь не интересует,
вот и все. Вам не важно — пусть фабрика хоть завтра развалится на части. Во
всяком случае, я полагал так до сегодняшнего дня. Все мы думали, что вы
поехали в Париж развлечься, а оказалось... — Он взмахнул руками. — Вы, как
выразился господин Поль, добились невозможного.
Я перевел с него глаза на открытую дверь и увидел, что Жюли опять,
тяжело ступая, идет по двору к сторожке, рабочие со смехом окликают ее, а
она весело кричит что-то в ответ, перекидываясь с ними шутками.
— Вы не обиделись на меня, господин граф, за то, что я сказал? --
спросил Жак с трогательным смирением.
— Нет, — ответил я. — Нет, я вам благодарен.
Я вышел из конторы и подошел к плавильне. Внутри, возле печи, люди
работали полуголые из-за жары. Повсюду вокруг меня были чаны и бочки, брусья
и соединительные трубы; стоял страшный шум и лязг; откуда-то доносился
непривычный, резкий, но довольно приятный запах. Когда я подошел поближе,
рабочие расступились, улыбаясь мне той же радушной, дружелюбной улыбкой, что
раньше: снисходительно, ободряюще — так улыбаются ребенку, если ему
вздумалось позабавиться; ведь чем бы он ни занялся, это будет всего лишь
игра.
Я пробыл там недолго и снова вышел на свежий воздух, затем подошел к
другим, меньшим строениям. Здесь рабочие в комбинезонах были заняты более
тонким делом. Я держал в руках голубые, зеленые и желтые обломки
отбракованного стекла, казавшегося мне безупречным, флаконы и бутылочки
разной формы и размера. Оттуда я направился к помещениям, где шла сортировка
и упаковка готовых изделий и лежали партии товаров, готовых к отправке, и ни
разу нигде я не видел, чтобы люди работали равнодушно, автоматически, как
обычно бывает на фабриках. Видел я другое: небольшое предприятие, где
рабочие разделяют интересы хозяев и смотрят на свой труд как на личное право
и личную обязанность, и это не меняется с течением времени, так было, есть и
будет.
— Развлекаетесь, господин Жан?
Я поднял глаза от стакана, который держал в руках, — передо мной было
широкое улыбающееся лицо Жюли, женщины из сторожки.
— Можете назвать это и так, если хотите, — сказал я.
— Оставьте серьезную работу господину Полю, — продолжала она. --
Такая его доля. Ну как, пойдете повидать Андре?
И двинулась вперед через ворота по песчаной дороге мимо домиков, где
жили рабочие. Они были выкрашены в желтый цвет, как и контора на территории
фабрики, с такими же пятнистыми черепичными крышами и слуховыми окнами; их
окружали садики, огороженные поломанными заборами. Жюли ввела меня в дверь
третьего домика, состоявшего из одной-единственной комнаты — вместе
гостиной, кухни и, очевидно, спальни, так как перед очагом на постели со
сбитыми простынями лежал мужчина, а в углу играл ломаным грузовиком
ясноглазый мальчуган примерно того же возраста, что Мари-Ноэль.
— Ну-ка посмотри, кто к нам пришел, — сказала Жюли. — Сам господин
граф. Сядь-ка повыше и покажи, что ты еще жив.
Мужчина улыбнулся. Он был бледным, с ввалившимися глазами, и я увидел,
что от шеи до пояса его обматывают бинты.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я. — Что случилось?
Жюли, бранившая мальчика за то, что он не встал, когда мы вошли,
обернулась к нам.
— Что случилось? — повторила она. — Он чуть не прожег себе бок, вот
что. И это называется современное оборудование, современные печи! Да кому
они такие нужны?! Садитесь, господин Жан. — Она скинула кошку с
единственного кресла, обмахнула его передником. — Ты что, язык проглотил?
— спросила она мужчину, но тот слишком плохо себя чувствовал, чтобы
говорить. — Господин граф вернулся из Парижа — повеселился там на славу --
и сразу пришел к тебе, а ты даже улыбнуться ему не можешь. Смотри, еще
обидится и уедет обратно... Подождите, я сварю кофе.
Она наклонилась над очагом и помешала огонь согнутой кочергой.
— Сколько вам придется пролежать в постели? — спросил я мужчину.
— Они мне не говорят, господин граф, — ответил он, нерешительно
поглядывая на Жюли, — но, боюсь, пройдет немало времени, пока я приду в
форму и смогу опять работать.
— Все в порядке, — сказала Жюли, — господин Жан все прекрасно
понимает. Незачем тревожиться. Он последит, чтобы тебе выплатили что
положено и компенсацию за увечье тоже. Да и никто не останется без работы,
да, господин Жан? Мы снова можем свободно вздохнуть. Эти акулы в Париже не
настолько глупы, чтобы ответить нам отказом. Ну-ка, ну-ка, пейте кофе,
господин Жан. Я знаю, вы любите много сахара. Всегда любили.
Она достала из шкафчика пакет с рафинадом, и, заметив это, мальчик
подошел к ней и, назвав grand-m\`ere\footnote{Бабушка \textit{(фр.)}.}, стал
клянчить один кусочек.
— Убирайся! — закричала она. — Как ты себя ведешь?! Ах, с тех пор
как ушла твоя мама, с тобой нет никакого сладу. — И мне — громким шепотом,
которого мальчик не мог не слышать: — Беда в том, уж очень он, бедняжка, по
ней скучает. И Андре болен, приходится мне баловать его. Ну что же вы, пейте
кофе. Подбавит румянца вашему бледному городскому лицу.
Румянец-то нужен был лежавшему в постели Андре, а не мне, и кофе тоже,
но Жюли ничего не предложила ему; глядя по сторонам, я заметил, что со стен
валится штукатурка, а на потолке — большое сырое пятно, которое станет еще
больше после первого же дождя. Зоркие карие глаза Жюли сразу углядели, куда
я смотрю.
— Что я могу сделать? — сказала она. — Постараюсь найти минутку и
подправить это место. Я уж и не припомню, когда в наших домах был ремонт, но
что толку приходить к вам с жалобами. Мы знаем, что у вас самого нет денег,
как и у всех нас, а забот хватает. Возможно, через год, два... Как поживают
все в замке? Как чувствует себя госпожа графиня?
— Не очень хорошо, — сказал я.
— Что поделать, мы все не становимся моложе. Как-нибудь зайду ее
повидать, если смогу вырваться. А госпожа Жан? Когда она ждет?..
— Не могу сказать точно. По-моему, довольно скоро.
— Если родится здоровенький мальчик, все будет по-иному. Была бы я не
такая старуха, пришла бы нянчить его, напомнило бы мне прежние дни. Хорошее
было время, господин Жан. Люди изменились, никто больше не хочет работать.
Если бы не работа, я бы умерла. Знаете, почему плохо госпоже графине? Ей
нечего делать. Пейте кофе. Положите еще сахару. Один кусочек.
Я видел, что измученные глаза Андре прикованы к моей чашке, глаза
мальчика — тоже, знал, что оба они хотят сладкого кофе, но ни тот, ни
другой не получат, и не потому, что Жюли скупится, а потому, что ни кофе, ни
сахара просто не хватило бы на всех. А не хватило бы, так как не на что было
купить хоть небольшой запас. Андре зарабатывал для этого на фабрике
недостаточно денег, а фабрика принадлежала Жану де Ге, которому было
наплевать, если она хоть завтра закроется навсегда. Я поставил чашку с
блюдцем обратно на плиту.
— Спасибо, Жюли, — сказал я, — я чувствую себя куда бодрей.
Я встал, и, поскольку визит прошел по ритуалу и закончился надлежащим
образом, она без протестов проводила меня до двери.
— Андре больше не сможет работать, — сказала она, когда мы вышли
наружу. — Вы, конечно, и сами это увидели. Ему-то это говорить ни к чему,
только разволнуется. Ничего не поделаешь, такова жизнь. Хорошо еще, что я
могу за ним присматривать. Передайте привет госпоже графине. Я срежу ей
несколько гроздей винограда, она раньше очень любила его... После вас,
господин граф.
Но я не пошел с ней обратно под предлогом, что мне надо взять что-то в
машине, и смотрел, как она пересекает ухабистый двор, проходит мимо груд
стеклянных отбросов, давит в пыль тяжелыми сабо мелкие осколки и сливается
наконец с серыми от дождей и времени стенами фабричных зданий, — ее
спокойная крепкая фигура в черной шали и черном переднике как нельзя лучше
вписывалась в окружающую обстановку. Когда она исчезла в запущенном садике
позади конторы, я залез в и повел машину обратно по идущей вверх
лесной дороге тем путем, которым приехал сюда. Километра через четыре на
запад, перед развилкой, я остановился у обочины, закурил сигарету, вышел и
посмотрел на панораму внизу.
Позади на лесной прогалине пряталась покинутая мной небольшая община
рабочих со стекольной фабрики, а спереди, за опушкой леса, до самого
горизонта простирались поля и луга, виднелись разбросанные там и сям фермы,
а еще дальше — деревушки, увенчанные каждая церковным шпилем, а за ними
опять поля и леса. Прямо у моих ног была деревня Сен-Жиль, торчал шпиль ее
церкви, но замок скрывался за гущей деревьев. Видны были только ферма --
желтые строения казались еще ярче под осенним солнцем — и крепостные стены
— светлая полоса на темном фоне.
О, если бы я мог смотреть на все это со стороны бесстрастными глазами!
Утреннее настроение почему-то испортилось, мне стало грустно, детская игра в
больше не казалась забавной, она обернулась другой стороной
— кинутый мной бумеранг мне же нанес удар. Чувство собственной мощи,
ликование, что мне удалось провести ничего не подозревавших людей,
претворилось в стыд. Мне хотелось, чтобы Жан де Ге оказался на деле другим.
Было неприятно на каждом шагу обнаруживать, что он — пустое место.
Возможно, достанься мне роль человека хорошего, это вдохнуло бы в меня новую
жизнь, я старался бы стать его достойным, другое обличье послужило бы к
этому стимулом. Но оказалось, что я сменил свою жалкую персону на такое же
ничтожество. И Жан де Ге имел огромное преимущество передо мной: ему все
было безразлично. Или все-таки нет? Поэтому он и исчез?
Я продолжал смотреть на тихую, уединенную деревушку, заметил стадо
черно-белых коров, бредущих мимо церкви, а позади — пастушонка, и тут за
спиной у меня раздался голос. Обернувшись, я увидел улыбающееся лицо старого
кюре; он ехал — подумать только! — на трехколесном велосипеде, из-под
длинной, подтянутой кверху сутаны виднелись черные сапожки на пуговицах.
Странный и трогательный вид, умиляющий своей комичностью.
— Приятно постоять на солнышке? — окликнул меня кюре.
Мне вдруг захотелось открыться ему. Я подошел к велосипеду, положил
руки на руль и сказал:
— Святой отец. У меня тяжело на душе. Я прожил последние сутки во лжи.
Лицо его сочувственно сморщилось, но из-за кивающейся без конца головы
он был так похож на китайского болванчика в витрине посудной лавки, что не
успел я вымолвить эти слова, как разуверился в его помощи. Что он может
сделать, спросил я себя, здесь, на вершине холма, сидя на детском
велосипеде, для человека, погрязшего в трясине притворства и обмана?
— Когда вы в последний раз исповедовались, сын мой? — спросил он; это
напомнило мне школьные дни, когда, задав похожий вопрос, старшая сестра
давала мне порцию слабительного.
— Не знаю, — ответил я, — не помню.
Продолжая кивать — из сочувствия и потому, что не кивать он не мог, --
он сказал:
— Сын мой, зайдите ко мне попозже вечером.
Я получил тот ответ, какого заслуживал, но что в нем было пользы?
Попозже будет поздно. Ответ был мне нужен сейчас и здесь, у развилки дороги.
Я хотел, чтобы мне сказали, имею ли я право уехать и оставить обитателей
замка справляться с жизнью своими силами или нет.
— Что бы вы обо мне подумали, — спросил я, — если бы я покинул
Сен-Жиль, скрылся, исчез и не вернулся обратно?
На его старом, розовом, как у младенца, лице вновь появилась улыбка; он
потрепал меня по плечу.
— Вы никогда так не поступите, — сказал он. — Слишком много людей от
вас зависят. Вы думаете, я бы вас осудил? Нет. Не мое дело клеймить позором.
Я продолжал бы молиться за вас, как молился всегда. Полно, хватит болтать
чепуху. Помните: если у вас хандра, если дух ваш в смятении, это хороший
признак. Это значит, что bon Dieu\footnote{Боженька \textit{(фр.)}.} где-то
рядом. Идите, кончайте свою сигарету на солнышке и подумайте о Нем.
Он помахал мне рукой и тронулся с места, зацепив педалью сутану; я
видел, как он съезжает со склона свободным ходом, как наслаждается своей
коротенькой прогулкой. Вот он свернул в деревню, объехал стадо, остановился
у церкви и, прислонив велосипед к стене, исчез в дверях. Я докурил сигарету,
залез в машину и направился следом за ним; пересек деревню и подъехал по
мосту ко входу в замок. Заметив Гастона у стены неподалеку от служб, я
крикнул ему, чтобы он отвел машину обратно на фабрику для Поля. Затем вошел
в дом, поднялся по лестнице в гардеробную и нашел на столе пачку писем,
которую уже видел в кармане чемодана.
Среди них было письмо с печатным адресом и названием фирмы Корвале на
обратной стороне конверта. Я прочитал его от корки до корки, все оказалось
именно так, как я опасался. Там говорилось, что они весьма сожалеют о своем
неблагоприятном для нас решении, в особенности учитывая наши многолетние
связи и последнюю личную встречу, однако по здравому размышлению, рассмотрев
все и , они не находят возможности возобновить наш контракт.
ГЛАВА 9
Меня в настоящий момент не волновала судьба Жана или кого-нибудь из
членов семьи здесь, в замке; судя по всему, они были готовы к худшему и не
так с облегчением, как с удивлением увидели, что пока еще не идут ко дну.
Они смогут и дальше жить на доходы с земель или на капитал, полученный по
наследству; конечно, замок будет ветшать, все вокруг приходить в запустение,
сами они постареют, будут вечно всем недовольны, станут винить весь мир за
то, что с ними случилось. Ну и пусть. Меня волновали прежде всего рабочие,
которых я видел сегодня на фабрике: полуодетые, они обливались потом у
плавильных печей или в отдельных мастерских умело выполняли ка
...Закладка в соц.сетях
