Жанр: Драма
Искушение
...снованный и разработанный разумный вариант? Разумный... Глобальный
вопрос! Это, понимаете ли, как жизнь. Жизнь - одна, и вариантов ее нет и за горизонтом не
предвидится. Ох, как эвкалиптом-то пахнет! Какой дух! Прав ли, не прав я? Где она,
альтернатива? Громите. Опровергайте. Я готов и уму поучиться. Век живи, век учись... О, как
все поры дышать-то начинают, вроде второй раз рождаешься... Ублажает, ублажает вас
министр-то в своей сауне! Вот что наши чиновничьи стрессы снимает - потом изойти,
токсины выгнать...
Он горой загромождал полку, ласкающими кругами растирая грудь и живот, с
придыханием покряхтывая, изнеможенно постанывая, между этими звуками произносил слова
без нажима, точно бы не требуя ответа, и от его лица, от его большого пышущего тела исходило
какое-то всепоглощающее банное наслаждение, которое он заслужил и хочет принять сполна.
Очевидно было, что благословенный жар, сосновый запах насквозь прогретых досок, это
безобидное пристрастие умиротворенно расслабляло его, и Дроздова почему-то занимала
мысль, что неоднозначный во многих смыслах Татарчук, по-видимому, любит и умеет жить со
вкусом и вовсе неотвергаемыми удобствами, которые приносят отдохновение душе и телу.
- Я вас слушаю, - сказал Дроздов, не торопясь с ответом, замечая, что Козин на
соседней полке не пропускает ни одной фразы Татарчука, лежа со сцепленными на ребристой
груди руками; сухое, желтое тело его казалось не подверженным стоградусной температуре
сауны.
- Так ведь нет альтернативы, - дружелюбно гудел Татарчук, и умные глазки его
вожделенно поблескивали между век. - Откуда ж альтернатива, если для ГЭС нужен
гигантский склад энергии, то есть водохранилища, а значит, необходимо затапливать земли.
Ваш сотрудник Тарутин предлагает даже прекратить все строительства равнинных ГЭС и
взорвать, демонтировать существующие плотины. Это и мерзавцу Гитлеру не удалось -
взорвать плотины канала Москва - Волга, спустить водохранилища и затопить столицу. Через
край он прыткий, Тарутин ваш. Озорник он и экстремист, право слово... Нет?
- На прыткого озорника он не похож, - сказал Дроздов. - Он достаточно серьезен для
этого.
- Да? Положим, положим... Вам виднее. Не настаиваю. Я к слову. Вы говорите, что в
стране затопили и подтопили четырнадцать миллионов га пахотной земли. Не точно. Но не тут
пес зарыт. Опять коснулись аксиомы. За что прошу не порицать. По энергетическим ресурсам,
вы это похлестче меня знаете, мы занимаем второе место в мире. Второе местечко. А
используем десять процентов технического гидропотенциала. Да, и это вы подетальнее меня
знаете. Отстали, безобразно отстали от Италии, Японии, Франции. Они, горемычные, освоили
девяносто процентов гидропотенциала. М-да. Несмотря на высочайшую стоимость
затопляемых земель. Охо-хо, они никак уж не глупее нас. Не в индюках ходят. И число ГЭС и,
значит, водохранилищ на земле растет. Что это - технократическое своеволие и глупость?
Упаси и сохрани! Самая выгодная, дешевая энергия. Поилицы и кормилицы реки наши -
спасители экономики. В них судьба страны. Они, они спасители...
- А если они не спасут?
- Быть не может. Я практик и опыт малесенький имею. Для меня цифирь - истина. И
задача-то ясна: догнать США по производству электроэнергии на душу населения. Есть хорошо
разработанная энергетическая программа до двухтысячного года. Она вам известна. Я
повторяюсь, Игорь Мстиславович, мне как-то иногда не по душе и страшноватенько: почему
некоторые ученые стоят в оппозиции к нам, энергетикам? Иногда шевелится в головке
черненькая мысль: нет ли злого умысла против экономики? Хай тебе грец! Не пора ли нам к
пониманию, к согласию прийти, как говорится, не военным, а мирным способом, щоб у нас у
всех чубы не тряслись, щоб институты и всякие комиссии дручки в колеса не тыкали. Ни для
кого не секрет, что наши ГЭС на Ангаре, Енисее, на Волге, наконец, остаются самыми
эффективными. Во всем мире, щоб нам лихо не было! Ах, Боже ж мой!.. А наш институт опять
отливает кулю против Чилимского проекта. Ах, Боже ж мой, зачем? Зачем нам сражаться?..
Татарчук, истекая потом в целебной сахаре этой комфортабельной сауны, вдыхая
эвкалиптовые волны, плывущие в горячем воздухе, казалось, утопал в телесном благополучии,
глазки уже нежно светились щелочками на свекольном лице, голос звучал
доверительно-сипловато, переходя на певучую интонацию, а фразы текли раздумчиво,
бесхитростно, как если бы он душу настежь раскрывал, желая мира и согласия.
"Он знает о последних заключениях по Чилиму. Ясно, что ему показывали ту папку с
материалами, которая лежала у Григорьева, а потом была у Чернышева. Несомненно, знает это
и Козин. Им впервые оказали сопротивление... могуществу монополии. И они встревожены..."
Дроздов, медля с ответом, посмотрел на Козина. Тот с аскетической гримасой мученика
вбирал и выпускал воздух сквозь оскаленные зубы, и непонятно почему пахнуло знобким
холодком от его костлявого, жесткого тела, от его воинственно-остро задранной бородки.
Дроздова не однажды поражало природное соответствие его не располагающей к себе желчной
внешности и его непримиримого неистовства против оппонентов-коллег, "не имеющих твердой
точки зрения на истины азбучные". Нет, у известного академика не было ни третьего, ни
четвертого измерения, не было скепсиса и запасных выходов, ибо он принимал положительные
решения или отрицал что-либо без малейших сомнений. С некоторых пор Дроздову
прояснилось, что высшие инстанции, утверждающие проекты, не очень охотно расположены к
подробному техническому обоснованию, к возможной вариантности, так как внушительность
действия, выгоду и результат обещает только практическое дело, лишенное идеально парящих в
небесах альтернатив. И здесь всесильная монополия министерств и Академия наук прочно
объединились.
"Но какую роль играет здесь Чернышев? Он приглашен сюда в первый раз?"
Он с притворно благостным видом обтерся полотенцем и перевел взгляд на Чернышева.
Георгий Евгеньевич распростерся на нижней полке, круглым животиком вверх, в черных
плавках, украшенных серебряным якорьком на кармашке. Он поочередно двигал плоскими
ступнями, будто нажимал на педаль пианино, тихонько мычал какой-то неразборчивый
мотивчик, своим любвеобильным взором приглашая всех и никого в отдельности ни о чем
сейчас не заботиться, а только отдаваться кайфу.
"Похож на кроткого ребенка. Но - знаю ли я его?"
- Вы сказали, что наш институт отливает кулю против Чилимского проекта? - спросил
Дроздов и нарочито утончил: - Куля, значит - пуля, насколько я понимаю.
- Отлично чуете смысл, - закивал Татарчук, поглаживая гигантские колени. - И не
простую кулю, а разрывную. Кузница у вас там готовит, чтобы насмерть убить. Что же мы...
воевать будем? Из за недоразумения. Не придем к согласию и пойдем на смертный бой? Упаси
нас от беды, от лиха. Что вы, что вы! Я за мирное взаимопонимание. Ох, многое от вас будет
зависеть, оч-чень многое... Все будет зависеть. Академик Григорьев, царство ему небесное, -
конечно, авторитет, но стар был, сдавать стал в последнее время, склонялся то вправо, то влево,
непростительно медленно вопросы решал, стоял на зыбкой позиции относительно Чилима. И
думается мне, Игорь Мстиславович, что вы на месте академика Григорьева... глубже смотрели
бы на проблему. Тем более что не за горами и выборы в академию... Не в звании, как
говорится, прок, а в голове.
Он умолк, все потирая раздвинутые колени тяжеловеса, договорил с добродушной
вкрадчивостью:
- Я думаю, что вы... способны смотреть на вещи реальнее.
- При одном условии, вне сомнения! - жестяным голосом произнес академик Козин,
садясь на полке, и жилистая шея его надменно вытянулась. - Если почтенный Институт
экологических проблем не разложат экстремисты и институт не рухнет в уже завонявшую
пропасть нигилизма и организованного бунта! У вас есть Тарутин!..
- Не даете договорить мысль, - досадливо погасил вспышку академик Татарчук. - Ох,
вашими страстями турбины двигать, неистовый и оптимальный вы человек?
- Вы подозреваете Тарутина в подготовке какого-то ужасающего бунта? - спросил не
без иронии Дроздов, вместе с тем понимая, что им известно о его встрече с Битвиным и о
разговоре между ними. - Я не вижу в нем злоумышленника, - добавил он.
- Как это ни странно, вы находитесь под его влиянием, - несколько охлаждая себя,
заявил Козин. - Вы, уважаемый в институте человек, а порой, к моему огорчению, пляшете
под дудочку бессовестного лжеученого, пьяницы, дебошира! Признаться, я удручен всем тем,
что произошло на этих днях. Я решительно не понимаю, почему вы так склонны защищать...
как бы это мягче выразиться... даже не глупейшую абракадабру, а ненаучную... подрывную
деятельность этой бездарности! Раньше этого за вами не замечалось!..
Дроздов помолчал, чувствуя, что сейчас благоразумнее всего ироничная сдержанность.
- Тарутин талантлив, - сказал он как-то бесчувственно. - Что касается меня, то, право,
через каждые семь лет клетки человеческого организма обновляются. Вот и я обновился
биологически. Сам себя не узнаю.
- Нужна ли ирония, нужны ли шутки? - заговорил Козин. - Нет у меня настроения
впадать в легкий тон. Меня до крайности беспокоит угрожающая косность Тарутиных всех
родов и мастей, которые в последнее время готовы взорвать науку! Тарутин, ваш Тарутин!..
- Что Тарутин?
- Противопоставлять один тип электростанций другим может только полный профан,
безумец, безграмотный идиот, извините уж покорно! Он предлагает заменить
гидроэлектростанции солнечной, ветровой, гидравлической и биологической энергетикой. Он,
как полоумный, повсюду болтает о ветряных и водных двигателях, о малых ГЭС, о
строительстве на морских побережьях приливных гидроэлектростанций. И еще у него, видите
ли, мечта: производство биогаза из отходов животноводства. И называет он все это очень
красиво, просто сказочно - экологическая энергетика! Без водохранилищ. Без плотин на реках.
Но этот сумасшедший не учитывает одно: все эти прелести можно использовать только там, где
это технически целесообразно. Це-ле-со-образно! За три тысячи лет до нашей эры стали
создавать водохранилища. В Римской империи, Месопотамии, Китае, Японии! А в
Чехословакии и Индии и сейчас эксплуатируются водохранилища, построенные в средние века.
Ваш Тарутин как будто оглупел и не ведает, что иссякают нефть, газ, уголь, и только благодаря
гидроэлектростанциям мы не сожгли все леса. Вот вам и экология, извините уж, Игорь
Мстиславович, покорнейше!
- Покорнейше не могу, - сказал Дроздов. - Вы представили Тарутина не тем, кем он
есть. Поэтому я не берусь с вами спорить. Не разубежу.
А Татарчук, слушавший Козина, возвел к потолку младенчески крошечные сейчас то ли
злые, то ли веселые глазки, отдуваясь, заговорил полуукоризненно:
- Резковато вы, высоко взяли. Смысла нет. Я не хотел бы... тут обсуждать теории
Тарутина. Каждому овощу свое время. Тем более - кандидатура Тарутина на должность
директора института не котируется. И в академики его тоже не предполагается баллотировать.
- В наше время все возможно! - с гримасой изжоги заявил Козин. - Благодушию я
давно уже не доверяю. Альтернативы погубят нас. Действие - единственное решение, а не
сумма сомнений.
Татарчук смежил веки, скрывая то ли злость, то ли хищное веселье своих глазок, по всей
видимости, неудовлетворенный поворотом в разговоре, и затряс тяжелой ногой, положив
маленькую руку на колено.
- Всё или почти всё, - молвил он, туманно соглашаясь. - Вы, как обычно, резки.
Альтернативы... - В замедленности его голоса чувствовалось, что он перебарывает
раздражение против бесцеремонности Козина. - Суммы альтернатив в данном случае нет.
Тарутин на месте директора пока еще не смотрится. Мне хотелось бы видеть на этом месте...
- И в его приоткрывшихся глазках змейкой проблеснула хитренькая настороженность. -
Беспристрастного ученого... М-да!
- Ого! Много хотите!
- Хочу, да много, - согласился Татарчук. - Есть такое. Наши мнения кое в чем, я знаю,
не совпадают. Не чувствую в этом трагедии.
- Я глубочайшим образом уважаю вас и ваше мнение. Но пока я вижу одного, -
выговорил Козин желчно. - И по этой кандидатуре я хотел бы задать вопрос Игорю
Мстиславовичу: как он к ней относится, так сказать?
Чернышев, в полном покое омываясь жарой на нижней полке, беспрестанно шевеля
своими плоскими ступнями, перестал мычать незатейливый мотивчик, округливая
полнокровные щеки улыбкой, которая извинительно обозначала и то, что он случайно услышал
последнюю фразу, и то, что никоим образом вмешиваться в авторитетный обмен мнениями он
себе не позволит, и эта улыбка задержалась на его щеках приятственной печатью.
Дроздов спросил:
- К кому вы хотите узнать мое отношение?
- К Георгию Евгеньевичу. Как вы лично относитесь к его кандидатуре?
Здесь Татарчук шумно закряхтел и жестом неудовольствия смахнул пот с висков, причем
даже что то враждебное отметилось в его жесте и кряхтенье, точно уважительное несогласие и
напор Козина причинили ему боль, вынуждая его, однако, к терпению.
"Козин позволяет себе личное мнение, - подумал Дроздов. - Чем объяснить эту игру
между ними? Или, быть может, вице-президент, хоть и рискованно, высказывает желание
академии?"
- От моей характеристики что-либо зависит? - поинтересовался Дроздов, увидев вмиг
застывшее лицо Чернышова.
Козин попал в луч укоризненно недоумевающего взгляда Татарчука и пожевал колючим
ртом с упрямством стоика, несущего разоблачительный свет справедливости.
- Мне известно, что уважаемый Игорь Мстиславович, будучи в большом доме, нелестно
отзывался о Георгии Евгеньевиче, что нарушает всякую этику, принятую в науке, - сказал он
резко.
- Нет, нет, я не верю, что Игорь Мстиславович способен на нехорошее! - запротестовал
Чернышев и сел на полке, удрученно моргая, отчего капельки пота падали с его коротких
светлых ресниц на круглый животик. - Я ничего не сделал плохого... Нет, нет, мы никогда
плохого друг другу ничего не сделали! Я не могу поверить!..
- Не помолчите ли вы, канонический святой! - внезапно обрезал Козин брезгливо. -
Вам надобно построить церковь, добрейший, и ежедневно молиться за здравие своих врагов.
Осуществите мечту непротивленцев. А пока помолчите. Особенно когда речь идет о вас.
- Я молчу, молчу, молчу! Я ни слова, ни слова! - заглушенно выкрикнул Чернышев, и
глаза его в белых ободках ресниц испуганно выкатились. - Я ни слова...
Дроздов сухо сказал:
- Никаких нелестных заявлений в адрес Георгия Евгеньевича в большом доме я не делал.
Не имею привычки делать доносы в высших инстанциях.
- Я знал, знал! Вы честнейший человек! У вас есть понимание товарищества! -
воскликнул Чернышов, в порыве растроганного чувства простирая руки. - Спасибо вам,
добрый коллега! Вы не способны на неэтичный поступок!
- Заткнитесь вы, наконец, со своими соплями, иначе мы зарыдаем от чувств! - загремел
Козин со злостью, напрягая жилу на жесткой шее. - Что вы слюной истекаете по всякому
поводу? Зажмите рот! И не вмешивайтесь в мой разговор!
- Я... я молчу... Да, да, мне надо молчать...
И он прибито съежился, с покорной поспешностью зажимая ладонью рот в каком-то
показном страхе послушания.
"Здесь неисправимо. Он будет верой и правдой служить Козину. Тут ему надежнее..."
- Чернышев, дурачок, - послышался поющий голос Татарчука, и Козин настороженно
вздернул голову, приготавливаясь слушать. - Директор из него как из дерьма куля, - тряся
ногой, продолжал он с той же ласковой интонацией, похоже, не собираясь никого обижать, но
очевидно было, что между Татарчуком и Козиным не во всем складывалось единогласие. - Он
терпим на вторых, на третьих ролях... А на первую роль поумней надо бы, поавторитетней.
Поэтому... мне с вами хотелось бы иметь дело. С вами, Игорь Мстиславович. - И, не взглянув
на Чернышева, он договорил: - Вот туточки я готов помочь вам...
- В чем помочь? - спросил Дроздов.
- А что нам в прятки играть? Скажем, занять пост директора Института экологических
проблем, - безжалостно и прямо ответил Татарчук. - Кому, как не вам. М-м? Георгий
Евгеньевич сам должен понимать свое место. На безрыбье и рак рыба. А если рыбка есть, зачем
рак? А? Только для пивка. Пльзенского. И пивко хорошо только в свое время. О це как! И
Филимон Ильич, думаю, возражать не будет. Це тоже аксиома.
Он уже говорил это несчастным голосом, выражая так неоспоримую правду простых
обстоятельств, но от его спокойной, грубоватой логики, в которой не было ни заминки, ни
секунды колебания, дохнуло жестокостью приговора, отчего Дроздову стало не по себе. "Они
оба могут играючи быть до какой-то ступени не согласны, но они дополняют друг друга", -
сделал он вывод и, глянув на Чернышева, всегда сверх нужды бодрого, постоянно умильно
приветливого, почти не узнал его. Откинув голову, он как в сердечном приступе разевал рот,
румянец слинял с круглощекого лица, и почудилось Дроздову, что он в полуобморочном
состоянии глотает воздух, давится, хочет сказать что то, но тяжкое удушье перехватывало ему
грудь, и он только слабо постанывал, умоляя влажными глазами о снисхождении, о
милосердии.
- Это что-с такое? Вам плохо? - насупил морщины на лбу Козин и обратился к
Веретенникову, занятому возле тенов распариванием эвкалиптовых листьев: - Вероятно, надо
вызвать прислугу! И сопроводить его в предбанник. Или в медпункт. Драма, понимаете ли...
- Не-ет, не-ет, - пискнул Георгий Евгеньевич, выставляя вперед ладони судорожной
защиты, и выдавил из горла пресекающийся шепот: - Я с вами... я с вами.
Веретенников в своей женственной шапочке, женственно окутанный по узким бедрам
полотенцем, уже не гостеприимный хозяин и министр, а великолепно вышколенный мастер и
маг, прислуживающий в священных термах патрициев, артистично разбрызгивал по сауне
веничком настоянное на эвкалиптовом листе освежающее благоухание. Заслышав голос
Козина, он, не пропустивший ни слова из разговора, моментально раскупорил на тумбочке
бутылку боржома, лежавшую в судке, наполненном тающим льдом, и с изысканным, почти
неуловимым пренебрежением в голосе сказал Чернышеву:
- Сделайте глоток, все пройдет. Или хотите выйти в предбанник?
- Ос-ставьте меня, - прошептал Чернышев, мученически отклоняясь, а умирающие
глаза его скашивались на Козина и Татарчука, умоляли их обоих, искали поправку ошибки,
сочувствующее изменение на их лицах, но брезгливый взгляд Козина был устремлен на
плафоны сауны, а Татарчук благодушно крякал, сопел, отдувался, обмахивал полотенцем грудь,
однако его реденькие, казалось, выщипанные брови собирались углом, обозначая некоторое
неудовлетворение поворотом в разговоре.
Постанывая от сердцебиения, бледный до неузнаваемости, Чернышев мелко задышал
подрагивающим животиком и заплакал.
- За что? За что вы меня так обидели? Я с вами... - выдохнул он, смаргивая слезы,
покатившиеся по его щекам вместе с каплями пота. - Я ничего плохого не сделал... Я не
принес никому вреда. Я верил вам... Вы обещали мне внимательно отнестись. Я десять лет
работал рядом с академиком Григорьевым. А вы меня называете дурачком. Почему? Это
несправедливо, обидно! Разве я заслужил, Никита Борисович? Я доктор наук, а вы меня так
унижаете. Нет, нет, я не обижаюсь на вас, но разве я заслужил? Я ничего не имею против Игоря
Мстиславовича, но я не хуже других, не хуже... Разве я хуже?.. За что же вы меня?..
Он говорил как в беспамятстве отчаяния, его обморочно-бескровное лицо, его
наполненные слезами глаза, преданные, ищущие соучастия и жалости, страдали и
одновременно в каком-то страхе просили у всех прощения за это свое неприкрытое безволие и
слабость.
"В конце концов для чего я здесь?" - подумал Дроздов, досадуя на себя, и тут же Козин,
содрогаясь от презрительного гнева, вскричал лающим голосом:
- Да что вы за чувствительная инфузория! Позорище, а не мужчина во цвете лет! Как вы
можете так распускаться? Пос-стыдно! Захлебнетесь в слюнях! Да замолчите вы, доктор наук!
Стыд! Ничтожество!
Как в ослеплении ужасом, зажимая рот обеими ладонями, Чернышев повалился на бок,
круглый, толстенький, его жирное бедро в черных плавках вздымалось на полке неуклюжим
бугром. Он плача елозил ногами и головой, в самозабвенном упоении покорности выталкивая
сквозь ладони глухой вой:
- Пусть я ничтожество... Вы вольны думать... Пусть я бездарен... Но почему
обманывать меня? Я преклоняюсь... Я всех вас. люблю... И вы, Игорь Мстиславович... Вы
тоже приехали, чтобы поиздеваться надо мной? - Он отнял руки ото рта, размазывая слезы по
щекам. - Тогда возьмите ножи, режьте меня, колите, выкалывайте глаза, отрубайте пальцы и...
смейтесь... Садисты!.. Я ведь ничтожество... Со мной можно... Я ничтожество!..
- Что за дьявольщина! Психоз? Истерика? Что с ним, дьявол бы его побрал! - закричал
Козин, вскакивая, неприятно открывая в крике свои крупные зубы. - Дмитрий Семенович,
немедленно позовите медсестру, и пусть валерьянки ему дадут, укол сделают, давление смерят!
Веретенников в знак полного понимания качнул своим нарядным головным украшением,
невесомо, как молодой леопард, вышел из сауны, и сейчас же появилась в дверях юная
красавица в снежной шапочке и снежном халате; она с потупленными глазами проследовала к
Чернышеву, и тот, отпрянув от нее, забулькал истерическим смехом:
- Милочка, я ничтожество... я иду с вами, дайте мне валерьянки, но не делайте мне
укол! - И бережно взятый под локти медсестрой, неожиданно встрепенулся, вырываясь,
вскрикивая захлестнутым ужасом голосом: - Простите меня, Филимон Ильич, я с ума сошел!..
Я виноват, я допустил бестактность! Я умоляю вас простить меня!.. Я измотался, не выдержали
нервы, я издергался, я нездоров, не презирайте меня!..
- О, как это противно, - процедил небрежительно Козин. - Я ошибся в вас. Тошнит.
- Простите меня, миленький! Я никто, а вы - великий ученый! Я люблю вас, Никита
Борисович!.. Я виноват, я глупец, я ничтожество! Что я наделал? Что со мной будет?.. -
повторял, раскаянно плача, всхлипывая носом, Чернышев, аккуратно выводимый из сауны
безмолвной красавицей медсестрой.
Он тупо переставлял кривоватые, поросшие волосом короткие ноги, расслабленно неся
круглое, упитанное тело, и белая, подобная подушке, спина его маслилась потом.
Глава семнадцатая
То, что произошло сейчас, разом сместившее и повернувшее в хаотическое направление
деловой ход вещей, сначала представилось Дроздову лукавой и грязной инсценировкой, куда с
загадочной целью был втянут и он. Но никакой явной игры не было - ни в этом жалком
бессилии Чернышева, ни в его истерике, которые трудно соединялись с его зрелым возрастом,
званием и положением, ни в жестокой раздраженности Козина. Здесь фальшиво церемонились с
ним, Дроздовым, пока еще никому, даже в малой степени не обязанным, и эта мысль
покоробила: циничная неопрятность нестеснительной сцены чем-то унижала и его. После
неловкого молчания он сказал с ироническим разочарованием.
- Не знал, что у вас такая любвеобильная искренность.
И увидел непобедимую жизнерадостность Татарчука, вылепленную маленьким ртом и
певучим голосом его:
- Пьян, як сорок тысяч братьев.
- Чернышев пьет очень умеренно, насколько я знаю.
Татарчук увесисто пошлепал себя по жирной просторной груди и отозвался добролюбиво:
- Пьян, як муха. Чтоб вы знали и не сомневались. Надрался втихаря. Предполагаю: мы
перед сауной по две рюмочки, а доктор наук украдкой рванул и с рельсов сошел. - И,
вздохнув, продолжал всепрощающе и мирно: - Ну что за ребята хлюпкие пошли! Выпил
поллитру - осмотрись! Грешат наши ученые втихую. Но это дело чиха не стоит. Мелочь.
- Несомненно, бессовестно пьян, - выговорил Козин. - Отвратительно. Терпеть не
могу людей, теряющих над собой волю. Свинство! Мерзость!
Татарчук длинно посмотрел на него, в щелках глаз отталкивающе загорелся, промелькнул
и погас злобный холодок, и он опять зашлепал себя по груди, по массивному животу, словно
молодечески озорничая от переизбытка сил.
- Ах, гарна птица колбаса, гарна овощь - сауна! Вот думаю не первый день, -
заговорил он с видом грустного счастья. - Мало, мало радостей на земле у нас. Все живем в
давайческом настроении. "Давай, давай!" А я часто думаю знаете о чем, други мои? Об одном
неапольском монастыре. В нем через каждые пятнадцать минут монах стучит в двери келий и
провозглашает: "Внемлите, братья, еще прошло четверть часа вашей жизни!" Да-а, мементо
мори.
Козин забарабанил костлявыми пальцами по краю полки и как бы в рассеянности
недопонимания нацелил бородку в Татарчука.
- О чем вы, мудрейший Никита Борисович? Вас кинуло в мировую скорбь? Жить в
ожидании конца - значит не жить. Блажь поэтов времен романтизма.
- Блажь, - кивнул Татарчук, скрывая металлический холодок под прикрытыми
веками. - Истина в ваших руках. Бывает, говоришь так, что сам себя не узнаешь. Так лучше
одергивать себя за полу, чем в шею толкать. А?
- Философия - болтовня бездельников, - продолжал Козин веско. - Власть
технократа - это жизнь, победа над смертью и вялостью духа. Именно она вносит
совершенство в мирустройство. Именно она дает все блага человечеству. Тепло, комфорт,
культуру. Могла ли быть в реальности эта прекрасная сауна без деятельности технократов,
которых лирики проклинают на каждом шагу?
В сауну вошел Веретенников, неистощимо любезным бархатистым голосом сказал:
- Все в порядке, уложен в постель в своем номере. Вас, Филимон Ильич, ждет массаж.
Если угодно - пожалуйста.
- Иду, иду, - бегло бросил Козин и встал, выпрямляя жилистое скелетообразное
тело. - Всякая власть реальна, когда проявляет свою власть, - сказал он неопровержимо. -
Но нас хотят утопить в альтернативах как щенят. В либерализме. В дискуссиях. В сомнениях.
Разноречие хорошо в пустопорожней болтовне за бокалом томатного сока. Прогресс держится
на технократической воле. Понимаю, вы со мной не согласны, Игорь Мстиславович. Но такова
история цивилизации. Овеществление человеческой воли. Иначе до сих пор мы ходили бы в
шкурах. И били бы друг друга по головам дубинами. С
...Закладка в соц.сетях
