Жанр: Драма
Искушение
...на или распыленного пряного дезодоранта. Оглядывая холл, Валерия озорно шепнула
Дроздову:
- Роскошная жизнь. Выдержим?
Роскошен был и трехкомнатный люкс, который, наслаждаясь возможностью быть
полезным, подробно показал Веретенников, - спальню, гостиную, кабинет, ванную,
блещущую зеркалами, никелем, кафелем, женственной белизной раковин, пленительной
чистотой полотенец, - однако люкс этот, с интересом осмотренный Валерией, вызвал у нее
улыбку.
- Послушай, Дмитрий, необходима ясность: мы - не муж и жена. Поэтому нравственнее
будет поселить меня в какую-нибудь отдельную комнату. Согласна не на роскошную.
- Виноват, прости! - спохватился Веретенников. - Н-не подумал, недотепа.
Оставайтесь здесь, Игорь Мстиславович. Тебе, Валя, я покажу рядом. Люкс двухкомнатный.
- Не лучше ли наоборот, - внес поправку Дроздов. - Валерия Павловна остается здесь,
а я - в соседнем. Женщине надо больше простора.
Но она отвергла его поправку:
- Я не люблю излишества!
Когда Веретенников закончил показ номеров и предложил в люксе Дроздова выпить для
бодрости хороший кофе, сам взявшись быстро приготовить его, с озера послышался
отдаленный хлопающий звук моторов. У Веретенникова, удобно расположившегося с чашечкой
кофе в кресле, начали увеличиваться и как-то нервно вслушиваться замирающие глаза. Затем он
поставил чашечку на стол и тотчас изготовление поднялся.
- Прибыли, - сказал он, спешно застегивая пуговичку на пиджаке. - Вы отдохните
несколько минут. Я встречу Никиту Борисовича и приду за вами. Извините, ради всего святого.
Он попятился к двери, словно до неприличия стесняясь собственной спины, источая
лицом прежнюю сердечность, но вместе с тем сквозь нее тонкой тенью проступала тревога, лоб
его побелел.
- Ничего не могу понять. Приятно поражен. Не кажется ли вам, Валерия, что мы попали
в страну чудес? Так можно ошалеть. Самый молодой министр - не то бисквит "счастье", не то
святой, - сказал Дроздов, допивая кофе. - Наслышен о нем. Но вижу его вблизи впервые. Он
всегда был таким воспитанным в шляхетском духе?
- Был мягок и вежлив всегда. Но у этого святого кибернетический характер, - ответила
Валерия, глядя в окно, на озеро между алыми верхушками кленов. - Я говорю о Госплане,
когда он был начальником моего отдела. Занимался теннисом и гимнастикой, успешно
ухаживал за девицами и защищал докторскую. Все дела доводил до завершения пунктуально.
- Ну, его пунктуальность чувствуется по нажиму на чилимское строительство.
Любопытно чрезмерно.
- Посмотрите на озеро, Игорь Мстиславович. Это интересное зрелище.
Точильный рев моторов звучал все ближе, все отчетливее. В окно видно было, как две
моторные лодки, круто распуская волну длинными дугами, одна за другой выворачивались,
выходили против солнца из-за островов, потом на той же несбавленной скорости выравнялись и
пошли рядом к деревянному пирсу, к мокрым мосткам, вытянутым над водой. Были уже ясно
различимы поднятые над водяными усами носы лодок, мешкообразные за ветровым стеклом
фигуры, притиснутые друг к другу. Как только у пирса заглохли моторки и в озерной тишине
закачались бортами возле свай, фигуры стали неуклюже приподыматься, едва держась на ногах,
раскачивая лодки тяжестью тел и охотничьей амуниции. По мосткам бегал предупредительный
Веретенников вместе с худощавым парнем в жокейской каскетке и сверху поочередно подавал
старательную руку вылезавшим из моторок.
- Фантастика какая-то, - сказала Валерия сердито. - Кажется, там вместе с Татарчуком
академик Козин и наш Чернышов. - Она зябко повела плечом. - Мне как-то сразу неуютно
стало. На меня отрицательно действует старик Козин. Его бородка, его голос... Хочется ему
грубить и показывать язык. Все технократы. Главное - Татарчук. Внешность поразительная.
Похож на медведя. Даже косолапит.
- Пойдемте, - сказал Дроздов и, напоминая то приятельское, крымское, что было между
ними, легонько притянул ее к себе, с соучастием заглядывая в глаза. - Вы вовлекли меня в
странную жизнь. Поэтому нет резона ни грубить, ни показывать язык. Мы - гости. Поплывем
по течению.
- Попробуем. До определенного пункта.
- Поглядывайте на меня влюбленно. И слушайтесь меня, - и, позволяя себе прежнюю
безгрешность дружеских отношений, он поцеловал ее в лоб. - Будьте умницей.
- Постараюсь. Изо всех сил. А вы будьте осторожней. Знаете, как в Госплане называли
Татарчука? Пластиковой миной или взрывным устройством.
- Пойдемте на веранду. Авось поле пока не заминировано.
А на веранде происходило нечто древнее, пещерное, огрубленно мужское, чему когда-то
поклонялся в тайге Дроздов, многовековому ритуалу возвращения с охоты, - особое состояние
усталости, удовлетворения, голода после наслаждения охотничьим убийством среди вечно
молодой красоты воды и неба, особо метким выстрелом, довольством собой от этого меткого
выстрела, после возбуждения запахом пороха, которым пропахла вся одежда, и завистливого
одобрения со стороны, после стального холодка оружия, послушного нажатию пальца на
спусковой крючок, и тугой отдачи в плечо, и замирания в груди при виде споткнувшейся в
воздухе, комом падающей в воду добычи. Добычи только что живой, разумно летящей со
свистом ветерка, с призывным кряканьем, с нацеленно вытянутой шеей и быстрым мельканием
тонких крыльев...
Входящие на веранду, все в сапогах, в каскетках, в грубой охотничьей одежде
лягушачьего цвета, похоже, заляпанной грязновато-зеленой краской, все вооруженные
ружьями, с ножами на поясе, обвешанные патронташами, ягдташами, заполнили террасу резкой
луковой вонью пороха, мокрой тины, смешанной с диким запахом пера, дробью развороченной
утиной плоти.
Их было трое, охотников, и двое сопровождающих егерей, и веранда по-солдатски
внушительно загремела сапогами, громким стуком ружей. Ружья ставили в углу, а их куда-то
уносили егеря, проверяя на всякий случай стволы. Туда же, в угол, бросали убитых уток в
окровавленных ягдташах и без ягдташей; жирные утки шлепались тяжко, отбрасывая змейки
шей с подогнутыми головками, с плоскими мраморными клювами, на которых запеклись
ручейки крови (как бывает в углах рта насмерть избитого человека). Стук сапог, первобытный
запах, жирные шлепки об пол, убитая дичь, добыча, возбужденные голоса - всё когда-то
имевшее значение мужественного завершения объединенного удовольствия было сейчас
Дроздову понятно, но чуждо, и удивительно было видеть огромную, двухметровую глыбу -
выделяющегося среди всех Никиту Борисовича Татарчука в лягушачьей куртке с откинутым
капюшоном, открывавшим толстую шею борца, его большое лицо, крестьянское, некрасивое и
вместе чем-то притягивающее, точкообразные умные медвежьи глазки, почти женский,
чувственный рот, исторгающий, однако, звуки иерихонской трубы, соответствующие его
фигуре и не соответствующие его кукольному рту.
- Хрен ты моржовый, зяблик без... хвоста, - трубил Татарчук, швыряя ягдташ в
угол. - Какого хрена стрелял, если не видел, в кого стрелял? Журавля ведь угробил, хрен
моржовый! Отдай его егерям! Пусть хоть в этнографический музей сдадут. Где твои глаза
были? На ягодицах, что ли? Эх-х, умелец!..
- Срам, стыд на всю Европу, - посмеивался Козин, расстегивая ремень, высвобождая
из-под него трех крупных селезней, повешенных за перламутровые шеи. - Я вам подал сигнал:
"Не стрелять!" Но вы вскинули да шарахнули из двух стволов. Жалко журавушку, жалко
горемычную! Да кто у нас, кто у нас!.. - вскричал он, увидев на веранде Дроздова и Валерию,
и расставил руки, встряхивая висевшими на вытянутых шеях селезнями. - Мы вас встречаем
пухом и пером! Стало быть, к счастью, к удаче! Жаль, жаль, что вас не было с нами!
Возбужденный многочасовым пребыванием на воде, крепким озерным воздухом,
простором, стрельбой, удачной охотой, Козин, вероятно, был доволен собой; каскетка и
охотничья куртка придавали его высокой фигуре обличье воинственное, боевое рядом с
Чернышевым, расстерянным, мешковатым в неловкой для него полувоенной одежде, в
шароварах не по росту, заправленных в сапоги. Он вбирал голову в плечи, уставясь на
большую, мертво развесившую крылья птицу, с длинным костяным клювом, тонкими
желтоватыми ногами. Птицу держал за ноги пожилой егерь, хмуро глядя, как с острого кончика
клюва падали на пол кровяные капли, а Чернышов бестолково оправдывался:
- Последний выстрел был, виноват я, виноват... Лодка вошла в осоку, а с берега что-то
сорвалось, зашумело, померещилось - гусь... Как же это случилось нехорошо, как неловко!
Прости меня, журавушка, - пробормотал слезливо Георгий Евгеньевич, взял голову птицы,
вглядываясь в белые пленки меж розовых обводий глаз, и поцеловал в перья. - За что же я
тебя, красавицу? За что я тебя...
- Прекрати лазаря петь, гусь лапчатый, - проворчал Татарчук и, вмиг обворожительно
расплываясь своим обширным лицом, приветственно потряс, покрутил в воздухе маленькими
для своей массивной фигуры кистями, объяснил гостям с обаятельным простодушием: -
Рукопожатие отменяется по причине грязных лап! Поклон и любовь вам в наших пенатах.
Здоровкаться и пить на брудершафт потом будемо. Гайда всем мыть руки и спустимся перед
сауной и обедом пропустить по рюмочке за здоровье уважаемых гостей. Почекайте... Мы зараз.
- Мы пока сходим к озеру, - сказал Дроздов.
Они спустились к воде, солнечной, но уже со студеным переливом у берегов, прозрачной
перед холодами до донных камней, где скользили блики преломленного света. Они постояли на
мостках, над шлепающими у свай моторными лодками; белел на скамьях, дрожал под ветерком
прилипший, в кровавых пятнах пух.
Здесь, обдуваемые простором озера, теплом разыгравшегося сентябрьского дня, они
молча слушали далекое кряканье уток в осоке островов; то и дело с рассекающим свистом
прилетали к островам новые стаи, почти касаясь воды, без плеска садились в камышах,
темнели, сквозили там подвижными силуэтами. И Дроздов, с еще окончательно не остывшей
страстью охотника наблюдая утиное ныряние меж камышей, в раздумье сказал:
- Никак не предполагал здесь встретить Козина и Чернышева.
- Да, - ответила Валерия, вглядываясь в небо над озером. - Какая синь, какая там
радость для птиц! - вздохнула она. - Дайте сигарету, свои я забыла в плаще.
- Не дам я вам сигарету. И сам не буду. Здесь грешно. Давайте просто подышим.
- Давайте подышим.
Дроздов оперся на перила, следя за колебанием светлых теней на дне, сказал:
- Мне действительно показалось, у Татарчука глазки не то медвежьи, не то кабаньи,
умные, многоопытные, но манеры просто хохлацкого дяди из гущи. Любопытно. Вы ведь
наверняка что-то о нем подробнее знаете по работе в Госплане?
- Чуть-чуть. Знаю, что этот крестьянский на вид дядя выписывает два американских
технических журнала и для отдохновения читает детективы на английском языке. Честолюбие
бонапартовское. Действительный член Академии наук. В Госплане его боялись, как... как
древние греки боялись грома небесного. Если можно так сравнить. Но бывает душкой, когда
начнет обвораживать. Веретенников, как будто его отражение, только в осколке зеркала
изящной обработки. Я думаю: почему они все-таки выбрали вас, Игорь Мстиславович?
- Куда, Валерия?
- Они все связаны.
Татарчук, глыбой возвышаясь за столом, поражая своей физической внушительностью -
мощными плечами и шеей, медвежьей неуклюжестью, ласково ободряющим лицом и
маленькими, вспыхивающими простонародной хитростью глазами, производил впечатление
человека общительного, отзывчивого, живого нрава, что никак не соответствовало до этого
сложившемуся представлению Дроздова о нем, - в его манере говорить, в его переходах от
русскою произношения к особенностям южной певучести, к некоему словесному лукавству не
чувствовалось ни жестокости, ни честолюбия бонапартовского.
- В вашем институте дуже много плотиноненавистников! Це так, Игорь
Мстиславович? - похохатывая, Татарчук нарочно произнес вместо институт "ниститут" и
опрокинул в изящный свой рот рюмку водки, стал закусывать ветчиной, обильно намазанной
хреном. - А щоб тоби шлепнуло! Дуже продирает! - звучно хохотнул он, вытирая салфеткой
слезы на веках. - Мой дид говорил следующее. То, що водка дорогая - це так. То, що вона
горькая - це так. Но то, що вона вредная - це брехня. Ну, ще лупанем по стакашку ради
настроения перед сауной. Тост такой будет. Слухайте. Мой дид из кубанских казаков род вел,
шаровары носил поширше бульдозера. Так я, малесенький, его за шаровары дергал и
спрашивал: дид, а дид, а що такэ казак? А он вот як говорит: казак чисто выбрит, глазом сокол и
слегка во хмелю, а главное - що? Главное - должен проявлять большую любовь к родине,
значит - к отчизне, и уважать свою жену. О! - Татарчук значительно поднял палец. - Вот
що такое патриатизм! Десять заповедей - дегские цацки. Христианские максимы - щенки.
Дид бывало первачка хватит, в огород выйдет и на всю станицу орет: "Хде моя сабля и хде мой
конь, друга мои сердешные? Я без сабли - кобель дохлый. А без коня - прыщ на овце! Саблю
мне!" А бабка, которую он очень уважал, с кочергой на него, как ангел с карающим мечом:
"Ах, плюгавец! Я тоби покажу саблю, дикар облезлый". И дид молодым козлом сигал через
плетень, только бегством и спасался. Так вот, пригубим чарку за то, щоб от оппонентов
бегством не спасаться. Нехай не будет кочерег между наукой и технократами несчастными.
Ваше здоровье и наше здоровье!
- Чувствуете, какой душка, - шепнула Валерия. - Это он вас пытается обаять.
- Так що? За спилку интеллектуалов? Га? - Татарчук обежал мудрыми глазами всех за
столом, крякнул, потянулся чокнуться сначала с Дроздовым и улыбнувшейся Валерией, затем с
академиком Козиным и Чернышевым, и не рюмкой, а беглым взглядом не обошел и
Веретенникова, воспитанно сидевшего в несколько скромном отдалении, подчеркивая этим
почтительное уважение к гостям.
- За спилку? То есть за союз? - сказал Дроздов, взглядывая на академика.
- Отнюдь, - проговорил Козин. - Отнюдь, отнюдь.
Неприятно было то, что он чувствовал какое-то холодное напряжение, исходящее от
Козина, хотя академик ничем не проявлял своей холодности, словно не помнил раздорной
встречи возле лифта в вестибюле ЦК. Наоборот, перед тем как сели за стол, Козин первый
протянул ему руку со словами: "рад во всех смыслах", - но за этим рукопожатием, за взглядом
его немигающих глаз скрывалось что то непрощенное, заострённо выпытывающее, чего вовсе
не было в уютно полненьком Чернышове, оказывающем всем своим добролюбивым видом
внимание новым гостям.
- И все будет прекрасно, замечательно, - подхватил Чернышев, раскрасневшийся после
первой рюмки. - Если между нами будет мир и согласие, то мы непобедимы! Как вы поэтично
сказали - спилка! Какой изумительный, звучный украинский язык! Это родной язык вашей
матери и вашего отца!
Татарчук, по-видимому, не расслышал это восторженное восклицание и, собрав веки в
узенькие щелочки, заговорил с ласковой певучестью:
- Так вот дид мой, кубанский казак, швыдко спасался от рогача и швыдко бежал аж до
базару. А тут хохот - все в курсе, отчего дид драпал. А дид тогда шаровары поддергивал,
грудь колесом, подбородок к небу и петухом меж рядов: "Да що вы "га" да "га"? Який рогач!
Дурни! Жинка меня с одной буквы понимает. А вы гагачете!" С одной буквы! - подчеркнуто
повторил Татарчук и снова поднял палец. - Сократ! Платон! Сенека! Все вместе. Хитрец и
вояка. Так вот. У нас есть талантливые люди и неплохая организация. Но у нас есть и очень
неплохая дезорганизация. Тут все гарно, все на высоте. Весь алфавит в тумане. Некоторые
ученые мужи даже термин сами себе присобачили - плотиноненавистники! Ось как! Ха-ха!
Недоразумение. Практики чистосердечно хотят все делать для того, чтоб прочно и
несокрушимо стоял советский дом, - заговорил Татарчук без малейшего акцента. -
Теоретики пытаются встать в контрпозицию. Всё грехи у нас шукают, бисовы дети! - вновь
перешел на певучий украинский говор. - Живем, як разведенные... Так чи не так, Игорь
Мстиславович?
- Это не совсем так, - с умеренной твердостью, насколько позволяло обезоруживающее
добродушие Татарчука, возразил Дроздов. - Подавляющее большинство ученых работают на
практиков. Лишь единицы в контрпозиции. Да и не в контрпозиции - это слишком громко, а
просто остаются со своим мнением. Наверно, таким образом и те и другие ищут по крайней
мерс если не истину, то здравый смысл...
- Истина? Вы произнесли слово "истина"? - академик Козин, в важном молчании
разделывавший на тарелке кусочек рыбы, отложил вилку и нож, затем сухими пальцами сделал
летающий жест над тарелкой, говоря ядовито: - Но позвольте спросить вас откровенно и
честно, коллега, кому нужна в двадцатом веке бескрылая истина, ежели она не облегчает
жизнь? Ежели не карьерным болтунам, то кому она помогает? - Он показал насильной
улыбкой крупные прокуренные зубы. - Может быть, не она, матушка, нужна людям? Истина
- в хлебах! В хлебах! - Он постучал костлявым пальцем по краю хлебницы. - Сколько
угодно судите меня за практицизм, а истина в хлебах, а не в камнях. Накормить человечество и
надеть на тело одежды - вот она, великая истина! И не надобно вспоминать банальную,
набившую оскомину формулу: не хлебом единым... Не красота и не красотишка спасет мир, а
хлеб! Хлеб! Христа распяли в первом веке. В двадцатом и двадцать первом, надо полагать,
второго пришествия не будет. Ежели явится мессия, его распнут снова. Только
по-современному! Изощренно! Не накормит человечество - распнут!
- Как вы страшно говорите, - заметил Чернышов. - Не звери же люди...
- Истина всегда страшна, где дело идет о животе! И никакие, тут... не хлебом единым!..
Проблема хлебов одна - быть или не быть, жизнь или смерть! Все другое - никчемная
болтовня! Защита природных красот - это сотрясение воздуха либеральной интеллигенцией и
дилетантами от журналистики! Какая красота нужна нищему и голодному? Что для него
насущнее - хлеб или нравственность? Нет хлеба - правит аморализм!
Козин убрал свою неудобную улыбку, худощавое лицо напряглось выражением
одержимой страстности, непреклонной веры, и Дроздов подумал, что многовлиятельного
советчика ведомств Филимона Ильича с его практичностью и напором давящей воли
недооценивает Тарутин, что библейский пример камней и хлебов имеет околдовывающую
силу.
- Стоит ли подменять цели? - сказал Дроздов. - Пока еще наши плотины никого
досыта не накормили. Где эти хлебы? Наоборот - наши водохранилища затопили и подтопили
четырнадцать миллионов гектаров ценнейших земель, где не только хлеба выращивали.
- Че-пу-ха! - вскричал Козин, задирая колючую бородку. - Кто вам дал эти данные?
Затоплено лишь два с половиной миллиона га! У вас глубоко лживые данные! Кто-то вводит
ваш институт в заблуждение! Вы все время сомневаетесь! А сомневаясь, не сделаешь ничего!
Эт-то самоочевидно! Так-с!
- А кому выгодна эта ложь?
- Врагам гидростроительства? А значит - врагам нашей экономики? Откуда-то
возникла боязнь водохранилищ! Чушь! Любое водохранилище можно приравнять к
природному, к естественному объекту, к озеру, например! Единственный недостаток - сбросы,
превращающие водохранилища в мертвые зоны. В то же время заиление может происходить и в
обыкновенных озерах! Лес рубят - щепки легят! В белых перчатках ездили только на балы!
- Всё! Всё! Всё! Ша! Дуэлей не будет! Не трэба! - И Татарчук с непререкаемым
миролюбием замахал руками, останавливая обоих. - Несмотря на значительное улучшение,
наступило некоторое ухудшение. Это цитата из докладной одного моего инженера. Вот орел!
Вселенский грамотей! Щоб не было улучшения-ухудшения, приглашаю всех в сауну. Дмитрий
Семенович, все готово? Приглаша-ай гостей дорогих, - договорил Татарчук, нетерпеливо
поторапливая. - Распорядитель сегодня ты, так что и сауна под твою ответственность. Ты
сегодня служка, Дмитрий Семенович.
Веретенников без улыбки взметнулся у стола, исполненный любезного достоинства,
нацеленный к действию, отчеканил вибрирующим голосом:
- Час назад сауна готова. Жду только команду.
- Сенк ю, вери мач. Приглаша-ай, министр, - повторил с ленивой лаской и обещанием
удовольствия Татарчук и первый поднялся из-за стола с тяжеловесным поклоном в сторону
Валерии. - Вы у нас одна женщина, поэтому вам покажут малесенькую женскую сауну.
- Спасибо, но я не любительница саун. Я найду себе занятие.
- Совершаете ошибку, - сокрушенно пожалел Татарчук. - Многое теряете. Но... в
доме есть и хороший бассейн.
- С хвоей, - подтвердил Веретенников и, приближаясь быстрыми шагами, почтительно
отодвинул стул, освобождая Валерии выход из-за стола.
- Бассейн - это лучше, - ответила Валерия и заговорщицки шепнула Дроздову. - Вот
так. Вы в сауну, а я в бассейн. Держитесь и не скучайте.
- Буду.
- Скучать?
- Держаться и не скучать.
- Лучше уж держитесь. О, черт возьми! - Ее глаза заискрились смехом. - Опять
начался словесный флирт, как в Крыму. Я говорю серьезно. - Она взяла его за рукав, серые
глаза ее потемнели, стали пристально строгими. - Держитесь. По-моему, начинается главное.
Кубанский казак - первоклассный охотник.
Сухой жар исходил от прогретых догоряча полок, проникал сквозь мохнатое полотенце, и
Дроздов чувствовал, как вместе с щекочущим тело потом уходила тяжесть собственной плоти и
незнакомое блаженство безмятежного освобождения понемногу охватывало его. Он закрыл
глаза, думая, что, по видимому, в этом состоянии телесного благолепия пребывали и Татарчук,
и Козин, и Чернышов, лежавшие на знойных полках поодаль друг от друга. Все молчали,
слушая короткое шипение мгновенно испарявшейся в раскаленных тенах воды, время от
времени выплескиваемой на жаркие камни Веретенниковым. Одновременно с паром от камней
подымался запах распаренного эвкалипта, заполняя сауну, проходил ветерком, облегчая
дыхание терпкой свежестью, и ощущение благости переносило Дроздова в августовский Крым,
на полуденный, залитый солнцем пляж, к тому праздному лежанию на песке, когда ни о чем
серьезном речь не вязалась, а мысли были незатейливые, прозрачные, подобные скоротечным
сиреневым утрам на берегу:
"Почему мне на память стал приходить Крым?"
И Дроздов чуть приоткрыл глаза, глядя на жемчужный свет вправленных в деревянный
потолок плафонов, и тотчас повернулся на бок, услышав кряхтение, посапывание, вздохи на
соседней полке, где расположился Татарчук.
Весь осыпанный капельками пота, он уже не лежал, а сидел на полке, спустив огромные
ноги, массировал обеими руками широкую, жиреющую, странно безволосую грудь, большой,
но крепкий, как у борца, живот, туго обтянутый плавками, его размякшее, влажное лицо
выражало счастье.
- Ах, хорошо! Ах, не грешно! Ах, божественно, чудесно-то как! - повторял он с
придыханием. - Жизнь-то дана нам единственная, а, Игорь Мстиславович? Второй в резерве
нет. И не будет во веки веков. Так неужто плоть нельзя парком побаловать? Можно. И это-то
благословение всевышнее!.. Иначе - конец. А живем-то мы как? В суете. В заботах. В грызне.
В тотальной порче нервов. В стрессах. О чем всей душой сожалею, понимаете ли, так это о том,
что монастырских гостиниц нет. А было их в России около полутора тысяч. - Он полотенцем
промокнул лицо, шею, плечи, бросил полотенце на колени, в сладостном изнеможении
продолжал: - Уехать бы так на недельку в какой-нибудь провинциальный монастырек, в
тишину, в душевное смирение, в голоса молитв, пропариться бы в монашеской баньке - и
наступило бы очищение духа. От всей скверны мирской. Нет веры - и нет согласия между
людьми. Восточная мудрость гласит: не говори в толпе о Боге. А как бы хотелось общего
понимания! Вам в душу этакое настроение не приходило?
- Изумительный вы романтик, Никита Борисович, - послышался разжиженный голос
Чернышова с нижней полки, и его плоские ступни зашевелились, подтверждая состояние
душевного умиления.
Безмолвный Веретенников, белотелый, безукоризненно стройный, обмотанный вокруг
бедер полотенцем, отмеченный кокетливой сиреневой шапочкой на глянцевитых волосах,
подобно восточному жрецу, священнодействовал возле тенов, ублаготворяя гостей, настаивал
эвкалиптовые листья в эмалированном тазу и эмалированной кружкой плескал настоянным
кипятком на камни, снизу распространяя по амфитеатру сауны благовонный пар.
- Романтик? М-м? Хорошо, что не дурак, - снисходительно покряхтел Татарчук,
вытирая полотенцем грудь, по которой, застревая в жировых складках, текли струйки пота. - В
этом смысле я тебе, Георгий Евгеньевич, могу совет дать. Если в себе дурачка почувствовал,
сделай стены своего кабинета зеркальными, чтоб сам себе виден был.
- Зеркала - как вы остроумно! - воскликнул Чернышев, и плоские ступни его
задвигались быстрее, в восторге затанцевали на полке. - Разумеется, зеркала, зеркала,
замечательно!
- Да оставьте бытовые всхлипы хоть когда потеете! - подал трескучий голос Козин,
вытянувшись длинным костлявым телом на своей полке. - Не льстите хоть в сауне!
Неприлично в конце концов!
- При общей вере и согласии светлое общество вполне можно построить. Страну
обогатить. Людей досыта накормить бы. Обуть, одеть. Горы свернуть, - продолжал Татарчук,
жмурясь от удовольствия и обращаясь к Дроздову. - Иногда ума не приложу - в чем
истинный конфликт? В чем недоразумение? Или мудрецы нашли эффективную замену ГЭС?
Нет и пока не предвидится. Атомные станции? Сумасшедшие затраты. Тепловые? Загрязнение
окружающей среды. Я не ругаю зложелателей, шут с ними. Но тут и скептику ясно, что
будущее Сибири и всей страны без гидроэнергетики - нищета голая. Темное царство.
Каменный век. В шкурах ходить будем. Ягодицами сверкать в пещерах. Современная
экономика невозможна без мощных электрических систем. Аксиома это, азбучная истина,
общее место. А здесь - камень преткновения. Узел несогласия. Вы меня не порицайте, Игорь
Мстиславович, но маломощного умишка моего не хватает иногда, чтобы разобраться; в чем у
некоторых ученых появилось с нами несогласие? Водохранилища? Затапливание земель?
Изменение окружающей среды? Но ГЭС - самое экологически чистое сооружение. Где же
альтернатива? Где обо
...Закладка в соц.сетях
