Жанр: Драма
Искушение
...дел...
Музыкальными пальцами Чепцов соединил в стопку веером разложенные на столе
фотографии, убрал этот страшный пасьянс в папку, сложил бумаги, завязал тесемки - и,
показывая свой хороший рост, длинную талию, запер ключиком "дело Тарутина" в сейф, после
чего во всем великолепии выбритости, нерушимости косого пробора - ровная ниточка в
тщательно причесанных волосах ("похож на Веретенникова", - мелькнуло у Дроздова) - он
упруго повернулся от сейфа и опроверг Улыбышева чистозвучным голосом истовой
убежденности:
- Ваши показания, товарищ Улыбышев, мягко говоря, субъективны. Вы пишете, что
видели, как произошло убийство, вы отмечаете многие существенные детали этого
преступления - двое убийц, два выстрела одного из них, две бутылки алкоголя, труп,
брошенный в костер, затем вынутый вами из огня. У вас повсюду - цифра два. Даже у
Пифагора, извините дважды, в мистике цифр единица - разум. Двойки нет.
Он на миг засмеялся с закрытым ртом, и тут обросшее лицо Улыбышева вытянулось
страхом, узкие виски стали влажными.
- Вы считаете меня... считаете за сумасшедшего? У меня нет разума? Вы мне не верите?
Следователь глянул на него прозрачно-пустым, ничего не отражающим взглядом.
- Врач, осмотревший вас в то утро, когда вы пришли в милицию, нашел вас
невменяемым. Врачебное заключение несколько ставит под сомнение точность вашего
свидетельства. Например. Первое. Как вас не могли обнаружить, если вы заявляете, что отошли
от костра на сто - сто пятьдесят метров? Второе. Существенно и правдоподобно, что
преступление совершено именно в тот момент, когда вас не было возле костра и Тарутин
остался один перед убийцами. Но если преступники, по вашему утверждению, долго искали вас
после убийства Тарутина, то, вне сомнения, они знали, что вас было двое. Знали, что остается
свидетель, который мог все видеть. Они бы не ушли, пока не отыскали вас. Это элементарно.
Третье. Вы в показаниях сперва утверждаете, что не запомнили их лиц. Однако запомнили
средний рост, телогрейки, сапоги, ушанки. У нас же почти все ходят осенью в подобной
экипировке. Затем вы утверждаете, что якобы видели преступников на улице Чилима. Через
фразу пишете, что вам это показалось. Собственно, чему верить? Что приближается хотя бы к
правдоподобию или, уж извините, к правде?
И Чепцов, мертвея глазами, уже весь безупречно подчиненный служебному долгу,
договорил раздельно и четко:
- Как ни прискорбно. Вам. Не следует. Выезжать из Чилима. До конца предварительного
следствия. Бумагу о невыезде вам подписывать не надо. Я вам поверю.
- О невыезде? Бумагу? Я - арестован? - запинаясь, выговорил Улыбышев.
- Зачем же? - и Чепцов приостановил свою речь, чтобы посмеяться знакомым
беззвучным смехом, но не посмеялся, только просиял сахарной белизной зубов. - Я
превосходно понимаю, что презумпция невиновности святой постулат, - заговорил он с
уверением и неподкупной правотой. - Но бесспорно и то, что вы были в тайге вдвоем. И
только вы один, только вы можете рассказать правду - о личных взаимоотношениях с
Тарутиным... И о том, как произошла трагедия. Без убийц и без выстрелов из ружей. Вся
правда в ваших руках. - И он повторил дважды: - Вся, вся правда. Только следует вспомнить
все. Все до деталей.
- Вы мне не верите? - вскричал Улыбышев тонким голосом. - Я все вам написал! Я
видел! Это правда! Вы меня подозреваете? Намекаете на что-то!.. Мы были друзья! Я ему
поклонялся! Вы не имеете права! Это - чудовищно! Как вы можете? Вы... уходите от правды!
Почему вы все это говорите?..
Он давился, то вскрикивая, то выговаривая слова скачущим шепотом, лицо разом одрябло,
обвисло, щеки и глаза ввалились, горели в ямах глазниц нездоровым огнем, потом голос его
горячечно заторопился, взвиваясь до пронзительности:
- Вы очерняете меня, оговариваете! Какая "вся правда"? Какое вы имеете право? Я
видел, а вы не верите!.. Вы недостойный, скверный!.. Вы просто нечестный, неприличный
человек!..
И притискивая каскетку ко лбу, он затрясся, горбясь на деревянном диване худой спиной,
отчего шевелились косички волос на засаленном воротнике его куртки.
- Что-о та-акое? - взревел Чепцов, весь некрасиво заостряясь. - Вы наносите мне,
представителю органов правопорядка, личные оскорбления! Я вас привлеку к ответственности
за хулиганское поведение! - И он хищной поступью выскользнул из-за стола и грозно навис
покрасневшим лицом над щупленьким Улыбышевым, выговаривая: - Я веду это дело об
убийстве и доведу его до конца. Уверен, вы придете в себя, гражданин Улыбышев, и
перепишете свои показания, вспомнив все, как было, без мифических парней с ружьями. И эту
правду должны узнать ваши коллеги.
- К-ка-акую правду? - заикаясь, выкрикнул сквозь слезы Улыбышев. - Я все написал!
- То, что не написали вы, написал в своем заключении патологоанатом. При вскрытии
пули не найдены. У патологоанатома есть подозрение: смерть наступила вследствие отравления
каким-то быстродействующим ядом после принятия алкоголя. Что касается абстрактных
соображений, то порой палач и жертва связаны одной веревочкой.
- А-а-а! - истошно завыл Улыбышев и будто в припадке заелозил затылком по спинке
казенного дивана. - Я отравил, я палач, я преступник!.. Я подлил яда, я убийца!.. Вы хотите
сделать из меня сумасшедшего! Вы нечестный, бессовестный!..
- Молчите! - коротким выдохом приказал Чепцов. - Или же вы понесете наказание за
оскорбление должностного лица.
- Подите подальше со своим "молчите" и "наказанием", - выговорил вдруг Дроздов на
том пределе спокойствия, которое уже не поддавалось разуму.
"Да, спокойно, только не взорваться, я чувствую, что постепенно теряю волю, прохожу
через что то неестественное, дьявольское, насилующее душу, чего не было даже в дни болезни
и смерти Юлии, - мелькнуло тенью в голове Дроздова. - Почему в последние месяцы
какое-то наваждение начало заставлять меня делать то, что не в моей воле? А это и есть правда.
Записка Григорьева, Чернышев, Козин, загадочный Битвин, "охотничий домик", благоухающая
эвкалиптом сауна, бесподобный в изощренном хитроумии Татарчук, ночные звонки,
непонятная гибель Тарутина на глазах этого малодушного Улыбышева, этот театральный
красавец, то ли балерун, то ли работник юстиции, расследующий убийство без каких-либо
улик. Для чего он высказывает перед нами умопомрачающие, совершенно невероятные
подозрения, о которых следователю не позволено и даже опасно сообщать без точных
доказательств?"
И Дроздов через силу сказал, придав голосу нарочитую безоблачность вежливости:
- Как я понял, товарищ Чепцов, вы почувствовали бесхарактерность свидетеля. Его
душевное состояние. И за неимением улик готовы бросить камень в него.
- Прошу вас конкретнее.
- При чем тут отравление? Чепуха! На кой вам это нужно? Честь мундира?..
- Как вы смеете? - проговорил Чепцов, и глаза его помертвели, стали сквозными. -
Что вы этим хотите заявить?
- Не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием, - и Дроздов, превозмогая
себя, постарался смиренно встретить ожигающий чужой взгляд. - Хотел бы свою жизнь
последних лет отдать познанию мудрости, безумию и глупости... плюс... плюс подлости...
Простите за грубое слово.
- Что сей тон значит?
- Томление духа. Екклезиаст. Великий проповедник. Даже для всех следователей и
юристов. "Глупый сидит сложа руки и съедает плоть свою". Да что за черт! - не сдержался
Дроздов. - Что вы нас за нос водите? Убит наш товарищ, ученый, в тайге, где вы, так сказать,
господствуете, где ваша власть! Так что же вы затуманиваете суть дела и все хотите свести на
дешевый детектив, где, конечно, злодейское отравление. Это что - пункт обвинения? Кто
отравитель? Сальери? Улыбышев? Он так далек от классического завистника, как вы, товарищ
Чепцов, от Иисуса Христа или даже от Понтия Пилата!
- Как вы смеете? Я вас могу сейчас...
- Что "сейчас"? Ваше "сейчас" меня и интересует. Ответьте, как и почему погиб наш
товарищ? Почему вы пренебрегаете материалами до следствия? У вас есть свидетельство
Улыбышева. Что вы можете сейчас нам сказать?
- Пока еще ничего. Я высказал предположения. Ибо следствие не закончено. И я
рассуждал вместе с вами, исходя из уважения к вам и даже нарушая законы юстиции. Вам этого
недостаточно?
- Да, глупый сидит сложа руки и съедает плоть свою. И это тоже великое искусство. Это
добавление следует сделать к Екклезиасту.
- Что вы болтаете? Кто съедает плоть?
- То, что глупый сидит сложа руки и съедает плоть не только свою, но и чужую. Это я
хотел добавить.
Молодое лицо следователя приняло пепельный оттенок, и он выговорил, отсекая слова:
- Если вы будете продолжать оскорблять меня, я наложу на вас соответствующие
санкции!
Дроздов хотел ответить: "В ваш адрес не было произнесено ни одного неприличного или
случайного слова", - но в эту минуту Валерия неподобающе беззаботно вмешалась в разговор,
сказала:
- В этой комнате мы ничего не выясним. Будем искать в других местах. Мы должны
раскланяться, Игорь Мстиславович. И поблагодарить товарища следователя за то, что он нашел
время принять нас.
Дроздов, еще не воспринимая ее неуместного желания мироносицы, взглянул на Чепцова,
тот светски приподнялся над столом, свесил голову в поклоне, выражая снисходительное
неудовольствие. Валерия оглядела его бегло-невнимательно; у нее было безучастное лицо,
защищенное небрежной улыбкой знающей себе цену женщины, и Дроздов сказал холодно:
- Благодарим вас, товарищ Чепцов. Мы вторично хотели бы перед отъездом зайти к вам,
если разрешите.
- Буду рад, - ответил Чепцов с фальшивой радушностью. - Позвольте вопрос.
Родственников у убитого нет? Вы - его друзья. Поэтому вправе захоронить его здесь. Это,
надо полагать, удобнее, чем в Москве.
- Мы сами решим сегодня, - сказал Дроздов. - Без чужих советов.
Глава двадцать вторая
Солнце клонилось к закату, качалось за вершинами шумящих на ветру лиственниц. К
Чилиму шли в молчании по прогнившим насквозь настилам широкой, чернеющей старыми, еще
крепкими домами улицы, до месива размытой дождями, разъезженной бульдозерами, из конца
в конец изуродованной тракторными гусеницами; с пасмурным отсветом неба в наполненных
водой колеях, с химической вонью навоза, сваленного около крылец, с дымящими кое-где на
задах баньками.
За поселком мощно работали бульдозеры, то сбавляя треск двигателей, то густо соединяя
его в сплошной накаленный рев. После разговора со следователем Дроздову не стало легче. Ему
было душно и на свежем воздухе среди этой размолотой грязи, нелюдимо-мрачных домов, при
виде замученного, собранного в кулачок личика Улыбышева, растерянно глядевшего за
околицу, откуда доносился рев бульдозеров.
- Я прошу вас посмотреть, что они там делают, - бормотал он, близоруко моргая. -
Работы идут, давно начаты, хотя ТЭО никто не утверждал. Никто.
- Давайте сначала посмотрим на реку, - сказала Валерия задумчиво. - Пойдемте на
берег.
Солнце садилось по ту сторону Чилима, темно-тяжелого, студеного под осенним небом;
свинцовый диск погружался, втягивался в рыхлую, вытянутую над тайгой, разваленную тучу, и
предзакатный у того горного берега свет металлической полосой далеко лежал на воде так
неприютно, немо, так чуждо, как будто неведомая злая земля начиналась там, связанная с этим
поселком смертельным заговором. Необычно широк был Чилим и до тоскл уныл и враждебен
своей неоглядной водной пустынностью, чего раньше так жестоко не испытывал Дроздов ни на
Енисее, ни на Оби, ни на Ангаре. С севера дуло перед вечером промозглой влагой, по берегу
ходил сырой ветер, обдавал сладковато-горькой гнилью опавших листьев. И стало холодно от
близкой пустыни воды, от гнилых запахов, от гула невидимых за деревьями слева моторов
бульдозеров и от сумрачного и странного ощущения, что где-то здесь, в тайге, был убит
Тарутин.
- Пойдемте в тайгу, я покажу вам, где они ведут дорогу к дебаркадеру, - продолжал
бормотать Улыбышев. - А слева от дороги строят рабочий поселок. Я вам все покажу. Это
преступление, самовольство. Они здесь как правители. Посмотрите на баржи. По воде уже
подвозят и подвозят технику.
- Что за слюнтяйская чепуха! - выругался Дроздов, сбоку глянув на неласково
темнеющий простор Чилима, на старый дебаркадер, где стояли мощные железные тела
землечерпалок и подъемных кранов, выгруженных, видимо, на днях, и повторил с гневом: -
Ерунда! Глупистика! Чепуха!..
- Вы о чем? Не верите разве? - испуганно вскрикнул Улыбышев.
- Вы свидетель преступления, а он следователь, и он навязывает вам, чего быть не
могло! Идиотизм это или умышленный уход от истины, чтобы запутать дело! Почему вы так
робки перед этим Чепцовым? Вы свидетель, а не он!..
- Я боюсь его... Я не смог, - залепетал Улыбышев, спотыкаясь на корневищах. - Вы
знаете, он допрашивал меня так, как будто я убил Тарутина. Как будто я отравил его водкой, а
он, пьяный, в костер упал...
- Вы чересчур многого боитесь! - выговорил без жалости Дроздов. - Вы боялись,
когда видели, как эти подонки убивали Тарутина, вы боитесь и следователя! Простить вам не
могу то, что вы не уложили этих подонков, когда все произошло! У вас ружье в руках было?
- Да.
- И на ваших глазах убили вашего друга? Так?
- Да.
- Так почему же вы не совершили акт справедливости?
- Игорь Мстиславович!. - крикнул истонченным голосом Улыбышев. - Что я должен
был сделать - убить их? Но я тоже был бы убийцей...
- Тряпка вы, Яшенька! - сказал Дроздов грубо и презрительно. - Нет, в архангелы с
карающим мечом вы не годитесь! Предали учителя до третьего крика петуха. И еще
распускаете слюни перед следователем. У него нет улик, доказательств, кроме вашего
свидетельства, но он, видите ли, раскроет преступление, обвинив вас, слюнтяя, в отравлении
Тарутина. Вы думаете, это трудно ему сделать? И вот вам: ваше слюнтяйство - и две жертвы,
и начнут выкручивать вам руки за вашу же трусость! Отвратительны вы мне, мальчик,
противны! Работать вместе с вами в тайге я бы не мог! Запомните: сейчас прощается только
добро! Настало это время. Евангельское непротивление злу покрылось архаичной пылью,
милый мальчик! Вы еще не усвоили, что убийцы и балерун - не из кондитерского магазина!
- Игорь, остановись, ради Бога! Ты очень резок!..
Они вошли в просеку, заполненную режущим звоном бензопил, грубым рокотом
двигателей, - бульдозеры двигались и разворачивались в глубине трассы, тупо и упрямо
сваливая молодые лиственницы по бокам просеки, вдоль которой трелевочные трактора тянули
спиленные пихты, а справа и слева падали, ударялись о землю костры срезанных лиственниц,
рассыпаясь искрами багряной хвои. Здесь, не прекращаясь, шли работы, должно быть, не
первый месяц прокладывали трассу вблизи пристани к строящемуся среди тайги рабочему
поселку.
"Это ничем уже не остановишь. Деньги отпущены, кто-то тайно отдал приказ, и механизм
заработал. Судьба этого края решена. Обещание благ, каскады ГЭС с неокупаемой энергией.
Переселение деревень, в том числе и Чилима. Затопление многих сотен километров тайги,
гниющие водохранилища и постепенная гибель рыбы, воды и земли. Тарутин хотел остановить
разрушение на Волге. Ничего не вышло. Волга превратилась в сточную канаву. "Остановить"?
"Остановись"? Валерия только это сказала: "остановись, ради Бога!" Почему так муторно, так
тошно на душе?.."
- Остановись, ради Бога, и не упрекай больше, - проговорила быстро Валерия. - Я
тебя очень прошу. Ты ждал и хочешь от него жестокости? Это было бы еще хуже.
- Это был бы поступок.
- Неужели ты бы это сделал?
- Не задумываясь.
- И тебя посадили бы в тюрьму.
- Наверно, посадили бы, - согласился Дроздов, в эту секунду нисколько не сомневаясь,
что выпустил бы в порыве справедливости возмездные заряды по тем двум убийцам Тарутина,
что в бессилии не мог сделать его ученик.
- Не сходим ли мы с ума? Подожди, я хочу спросить тебя... - сказала Валерия, крепко
взяв его за рукав. - Скажи, что мы можем сейчас сделать?
Улыбышев остановился за спиной Дроздова, тихо плача.
- Игорь Мстиславович, я клянусь...
- Вам нечем клясться.
Голоса гудели в спертом воздухе, табачный дым полз над столами, плыл, закручивался
под потолком, обволакивая электрические лампочки, прикрытые плоскими ржавыми
колпаками. Время от времени визжала пружиной, раздражающе бухала дверь, впуская и
выпуская людей из переполненной чайной. Кто-то невидимый в дальнем углу пьяно пел со
скучной однообразностью, тянул одну и ту же фразу: ". . а я люблю-у женатого-о", - и яро
кричали буйными голосами хмельные парни за соседним столом; их слушала старуха,
механически жевала кусочки хлеба беззубым ртом, осуждающе двигая мужскими бровями, а
рядом в компании небритых мужчин, распахнувших плащи и телогрейки, возбужденно
хохотала девица с бойкими глазами сороки; и вокруг проступали отдаленные чужие лица,
потные, озабоченные едой, наклоненные над тарелками, над кружками пива, кислым духом
которого пропахло здесь все - воздух, табачный дым, скатерти с желтыми пятнами, влажные
котлеты, взятые по совету Улыбышева, сальные вилки, выскальзывающие из пальцев...
Дроздов видел и чувствовал эту тесноту чилимской чайной, запах пива, нечистой одежды,
в уши толкались крики буйных парней, хаос голосов, хохоток кокетливой девицы, однотонное
нытье пьяного в углу, а за всем этим шумом проходило перед ним бессмысленное, страшное,
безысходное, что случилось здесь, в Чилиме, что протягивалось к Москве тоненькой паутинкой,
имело какое-то зловещее отношение к нему, к той ночной встрече с Тарутиным, когда он сказал
о необходимости заговора. Паутинка тянулась к скандальному вечеру у Чернышева, к той
пропитанной эвкалиптом сауне, к Татарчуку, к негаданно приехавшет му в "охотничий домик"
Битвину. А он пока точно не увязывал, не соединял неразрывно одно с другим, но ненависть,
которая окружала независимость и прямоту Тарутина, и не случайно повторяющиеся ночные
звонки, шепелявый голос, дышавший оголенной угрозой, не опровергали окрепшее в нем
подозрение, что тут есть связь, затянутый в Москве узел, ощутимый, как медленная удавка, как
обложная охота ("не для нее ли меня пригласили в "охотничий домик"?"). "Нет, смерть
Григорьева, и гибель Тарутина, и ночные звонки имеют что-то общее". И, обдумывая гибель
своего друга, он с твердой очевидностью приходил к выводу, что еще на похоронах Григорьева
начали движение маховики многосильного и слаженного механизма распределения власти, где
применялись чиновное заискивающее лукавство, ласковые обещания, угрозы, изобильная
страсть оговора, мерзкого навета, липкими мокрицами выползшие отовсюду. И был пущен
нужный кому-то слух о тяге Николая к самоубийству на почве алкоголизма, и, наконец,
чудовищное предположение следователя об отравлении, и этот намек на участие в нем
Улыбышева.
Невероятный намек походил на безумие, однако неопровержимо было то, что Тарутина
окружало чрезмерно много скрытых и явных недоброжелателей, напитанных ядом,
неумолимых во вражде, жестоких в злой радости и ревности к его никому не подчиняющейся
позиции в жизни. И была зависть, превосходящая, как это часто бывает, и любовь, и ненависть.
Но дело было вовсе не в зависти. Этот безвольный его ученик, мальчик, в страхе и умственном
помрачении предал его у костра и мог, конечно, не раз предавать в Москве...
- С шестнадцати лет мечтаю пролетарием быть. И посейчас мечтаю. Очень, можно
сказать.
"Кто это говорит? Ах, да, да. Он подсел к нашему столу, сказав нелепую фразу: "С
антеллигенцией можно? А то местов нет".
И Дроздов вернулся в гул, крики, запахи и тесноту чайной, сразу же отчетливо увидел
напротив себя оплывшее морщинистое лицо средних лет человека в рабочей куртке, который
неумеренно посыпал края пивной кружки солью, вожделенно отхлебывал, утоляя,
по-видимому, сжигающую его жажду. Он говорил между жадными глотками пива,
сдвигавшими его кадык на изношенной, прорезанной складками шее:
- Пролетарием быть - это не хухры-мухры, а жизнь, мечта, можно сказать, и
достижения...
- И вы можете свою мечту объяснить? Как это быть сейчас пролетарием? -
поинтересовалась Валерия и взглянула на Дроздова с осторожной тревогой.
"Зачем я ее взял с собой? Вот она сидит здесь, среди пьяных работяг, не стесняющихся
выражений, и уже нет в ней ничего московского. Геологиня с серыми глазами. Она умеет собой
владеть. Молодчина милая".
- А как космонавты. Не дошло?
- Почему космонавты?
Морщинистый отпил пива, облизнул губы.
- А вот как, ежели не дошло. Они в такое-то время наблюдают, работают, в такое-то
пищу принимают, в такое-то спят. Все у них, значит, по регламенту. Все у них ясно. Все у них
казенное. Потому крепкое.
- А вы жизнь космонавтов знаете? - спросила Валерия серьезно. - Вы уверены, что
космонавты именно так живут?
- Знаю не знаю - важности не имеет. А так у них должно быть. Все у них как у
пролетариев.
- Так, да не так! Какая-то глупость! - неожиданно взорвался Улыбышев, до этого вяло
ковырявший вилкой котлету, и обросшее личико его возмущенно взметнулось над тарелкой. -
Вы думать самостоятельно не хотите, вот что! Мозгами своими пошевелить! Собственным
мизинцем!..
- А для чего шевелить? Пусть другие стараются. У них для этого государственные
головы дадены. А мизинцы у всех есть. Шевелим, когда команда есть. Не шуми, парень. Все
одно пролетарием хочу. Мечта. Достижение жизни.
- Вы рабом хотите быть, роботом, - Улыбышев даже начал заикаться в негодовании. -
Человеком кнопочного управления! Вот почему вы не хотите думать! Вот и здесь, на Чилиме,
кедр вырубаете на сотнях тысяч гектаров, тайгу в мусор превращаете. Всех зверей истребили,
браконьеры! Уже простой белки и глухарей нет. А сейчас без проекта начато строительство,
которое всех вас, чилимских, прогонит с этих мест, а все тут затопит водохранилище, и ваш
Чилим будет грязное, гнилое море, без рыбы, никому не нужное! А электроэнергия куда, вы
думаете, пойдет? Не вам, не нам, а в Европу!..
"Да искренен ли Улыбышев? Растерян и разъярен. После унижения у Чепцова?
Занятно..."
Морщинистый сузил запухшие глаза, потягивая пиво, затем поставил кружку на стол, с
видимым удовольствием шумно выпустил ноздрями воздух.
- Все одно пролетарием я хочу. Так хорошо будет. Все казенное. Не твоя забота. Живи
тихо, спокойно, хлеб жуй. А водохранилище - что ж? Море! Катера, теплоходы пойдут. На
яхтах, газеты пишут, мы кататься будем. Зону отдыха в тайге откроем. На пляжах загорать,
пивко попивать около водицы. Товары из центра завозить начнут, начальство обещает. А то
жратвы нет, порток нет, как в берлоге амикан, лапу сосем... - И вдруг, встряхивая лихо
локтями, морщинистый закричал разудалым голосом: - Что есть человеческая жизня - труд
или отдых? Отдых. А зачем жить-то? Вкалывать? Мукота-а!
"Правда всегда кажется консервативной, скучной, - подумал Дроздов, не слушая,
бессильно сожалея о бесполезном разговоре с Чепцовым. - А ложь всегда льстива, всегда умна
и прогрессивна. Она прельстительная красавица. Она околдовывает... Она больше похожа на
правду, чем сама правда..."
Что ж, Тарутин не был наделен терпеливой покорностью, какой обладало великое
множество его коллег. Он поехал сюда, загодя готовый пройти и изучить Чилим до конца в
своей убежденности, и лишь теперь, после его гибели, Дроздов особенно чувствовал состояние
Николая в том ночном споре в его квартире, когда он сказал о единственном выходе - о
необходимости заговора против преступной силы монополий, уничтожающих землю, воду и
саму жизнь. И почему-то стояла перед глазами кричащая, хохочущая толпа, воспламеняемая
академиком Козиным на вечере у Чернышева, где в последний раз Николай отдавал "старые
долги" коллегам, и почему-то вспоминался незнакомо веселый взгляд его во время последнего
разговора на бульваре перед отъездом, когда он совершил непростительную ошибку, взяв с
собой в командировку своего ненадежного ученика.
- Вы москвичи, что ль? Из столицы прибыли? Уезжайте отседова, пока целы! -
послышался из сгущенного говора чайной жиденький голос морщинистого, и Дроздов увидел
водянистый взгляд исподлобья. - Это не ваш ли алкаш в костре сгорел навроде шашлыка? Дал
стружку москвич! Ловка ач!..
- Пойдемте скорее отсюда! Я сейчас расплачусь, - раздался вскрик Улыбышева, и он с
мучительной горячностью принялся рыться в карманах, доставая деньги, мятые трешки. -
Этой клевете... этой гадости нет предела! Я не могу слушать! Я не хочу... Кто-то специально
пустил слух, а люди верят, как дураки! Вы глупость говорите! - взвизгнул Улыбышев. -
Откуда вы знаете? Что вы врете? Вы сами... вы алкаш, как видно!
- Это я-то вру? И это я алкаш? Я дурак? Ах, сволочь московская!..
Морщинистый жадно высосал остаток пива, кадык задвигался челноком посреди морщин
на его горле, напоминавшем растрескавшуюся землю, а по усохшему бескровному лицу прошла
судорога злобы.
- Ты что это лаешься, антеллигент собачий? - Он стукнул пустой кружкой о стол и, не
выпуская кружку из жилистой руки, встал с яростной обрадованностью. - Ах ты блямба!
Думаешь, ежели ты москвич дерьмовый, так у тебя право есть орать на рабочего человека? -
угрожающе возвысил он голос и оглянулся в призывном бешенстве на ближние столики, за
которыми шумели посетители чайной. - Гляди, ребята! - крикнул он. - Столичные к нам
приехали и права качают, дураками, алкашами нас обзывают, вроде как тот, который спьяну в
костер полез! Инспекция, видать! Инспектировать нас будет. От суки! Дармоеды! Оскорбляют
рабочий народ! Издеваются!
За ближними столиками разом примолкли, старуха перестала жевать беззубым ртом,
парни в телогрейках, похожие короткой стрижкой на недавних уголовников, прекратили
буйный спор, глянули вопрошающе, один из них, круглоголовый, спросил с издевкой:
- Чего голосишь, сиротка, будто задницу бульдозером переехало? Кто тебя забидел?
Гостей, гад, не уважаешь? Не видишь, рыло: среди гостей - классная женщина? - И
круглоголовый, подчеркивая напускную вежливость, поблестел в сторону Валерии передним
стальным зубом, после чего равнодушно посоветовал: - Изви
...Закладка в соц.сетях
