Жанр: Драма
Искушение
...ебя какие-то смятые, спутанные, обрывистые
слова, и, еле разобрав их страшный смысл, Дроздов быстро присел перед ним на корточки,
отвел руки от его мокрого лица, спросил озлобленно даже:
- Что-что? Повтори! Что ты сказал?..
Валерия, нахмуренная, налила в стакан воды и подала Улыбышеву, говоря утешительно:
- Выпейте, пожалуйста, Яшенька...
Зубы Улыбышева застучали о стекло, его ослепленное слезами, неопрятно заросшее лицо
было изуродовано судорогой рыдания, он отхлебнул глоток, закашлялся и, расплескивая из
стакана воду, выкрикнул перехваченным горлом:
- Его... убили!..
- Перестань. Прекрати плач, - жестко проговорил Дроздов, вдруг чувствуя
охватывающий холод не подчиненной сознанию отрешенности, какую в последние годы не
испытывал ни разу. - Слушай меня внимательно и отвечай на вопросы. Откуда тебе известно,
что Тарутина убили? Доказательства?
- Его убили.. убили, - повторял взвизгивающим голосом Улыбышев, утирая влажный
подбородок. - Я видел этих двух людей... Они в поселке...
- Ты можешь наконец прекратить вой и отвечать по-мужски? - перебил Дроздов
безжалостно. - Можешь наконец отвечать на мои вопросы?
- Успокойтесь же, - сказала Валерия и своим платком вытерла лоб, подглазья
Улыбышева, вложила платок ему в руку. - Возьмите, пожалуйста, и вытирайте слезы, если не
можете сдержаться...
- Да, да, платок пахнет духами, - безумно забормотал Улыбышев с дикарской
улыбкой. - Спасибо вам, Валерия Павловна. Я просто не могу, у меня нет сил.
И его пестрые мечущиеся глаза натолкнулись на взгляд Дроздова и не выдержали, снова
заволоклись слезами.
- Простите меня, я, наверно, болен, у меня голова очень болит, все запуталось.
- Ты сказал, что Тарутина убили, - продолжал Дроздов. - И ты видел в поселке двух
людей... убийц? Так я понял?
- Двое парней...
- Когда все случилось?
- Четыре дня, - забормотал Улыбышев, трудно дыша. - Нет, три дня назад... Нет,
четыре, я помню, четыре...
- Где тело Тарутина?
- В морге. Здесь больница сельская, и там морг. Они ждут, что я похороню его или увезу
в Москву. А я не могу...
- Что ж, пошли в морг, - сказал решительно Дроздов, срывая куртку с вешалки возле
двери. - По дороге расскажешь, что ты знаешь об этих двух парнях...
И Улыбышев вскричал отчаянным воплем:
- Не надо смотреть, не надо! Вы его не узнаете! Это не он!.. Страшно, страшно! Как
уголь с костями! Жаканом убили и бросили в костер. Я вытащил. Жаканом его...
- А ну-ка, Яша, возьми себя в руки и расскажи нам все. Все по порядку. Все, что тебе
известно.
- Страшно, страшно, не могу... - всхлипнул Улыбышев. - Когда я начинаю
вспоминать, у меня все в голове мутится и... тошнит...
- Рассказывай. Все, что знаешь.
Дроздов подхватил стул, поставил его напротив стула Улыбышева с твердым решением не
предпринимать ничего до тех пор, пока не узнает все, что было здесь связано с Тарутиным и
что видел и знал Улыбышев, произнесший эту окатывающую железистым запахом смерти
фразу: "жаканом убили и бросили в костер".
Нет, тот ночной разговор с Тарутиным и его смех, когда зашла речь о легендарной веревке
в "дипломате", вызывающей злоречие институтских коллег, вследствие чего распространялись
наветные толки о его мистическом стремлении к концу через самоубийство, о скандальной и
неизбывной "оригинальности", - тот разговор подтвердил предположение Дроздова о
вызывающем дурачестве Николая, слишком уверенного в своей независимости, не
считающегося ни с какими оговорами, слухами и сплетнями. Нет, ни о каком самоубийстве
подозрения быть не могло, ни о какой магии веревки в "дипломате" не должно быть и тени
мысли. И вот он сидит перед Дроздовым, Яша Улыбышев, младший научный сотрудник,
страстный спорщик и оппонент Тарутина, горячо привязанный к нему, и это он, именно он,
только что произнес знобящую душную фразу: ".. жаканом убили и бросили в костер. Я
вытащил..."
- Где твои очки? - проговорил Дроздов, неожиданно замечая какой-то недостаток на
лице Улыбышева, чужом, точно подмененном безумием оцепенения.
- В тайге... я потерял... - Улыбышев прикусил запекшиеся губы, недвижно глядя
близорукими, залитыми влагой глазами в одну точку на полу, потом жалостно, как обиженная
девочка, попросил: - Спирту бы мне вы дали... Тошнит меня, в горле давит. - Он
поперхнулся, уродливо напрягаясь всем телом. - Ой, не вырвало бы меня...
- Бедный Яшенька.
Валерия достала из рюкзака походную фляжку, отвинтила крышечку, плеснула в нее
немного водки. Он выпил ее, давясь, подышал обожженным ртом, повторяя испуганно:
- Не вырвало, не вырвало бы меня... Я сейчас, Игорь Мстиславович, я сейчас все
вспомню... Я только посижу немного...
- Вспомни, - сказал Дроздов. - Я тебя не тороплю. Посиди и вспомни. Сними куртку.
Жарко, наверно, тебе.
- Н-нет. Х-холодно...
- Ну, хоть каскетку сними.
- Не хочу. Х-холодно, - дрожа, выговорил Улыбышев, и застенчивая улыбка скомкала
его потрескавшийся рот. - Я вспомнил, вспомнил... ("Как неестественно он улыбается. И
зачем?") Рано утром Николай Михайлович разбудил меня... сказал, что надо взять ружья,
пойдем к Веремской заимке, - заговорил Улыбышев и охватил грязными пальцами горло. - К
Веремской заимке... Он сказал, что пройдем по начатой трассе, посмотрим, что делается, и
дойдем до рабочего поселка... Ведь проект не утвержден, а они уже рабочий поселок строят,
дорогу туда тянут. Пошли мы, смотрим - четыре бульдозера на трассе работают, а
бензопилами пихты валят... Мы идем, а нам кричат: "На глухарька пошли?" Николай
Михайлович был мрачный в тот день. Помню, он ответил: "На вас, дураков-умников, пришли
посмотреть". Помню, как он посмотрел на них и даже засмеялся странно... Да не могу я все
вспоминать, в голове у меня все мутится, Игорь Мстиславович! - слабенько и просяще
проскулил Улыбышев и замолчал, оцепенело уставясь в одну точку под ноги себе.
- Как Тарутин погиб? Вы видели это? - спросил Дроздов. - Как все случилось?
- Его убили, - плаксиво выдохнул Улыбышев. - Он не погиб. Его жаканом...
- Я спрашиваю: как это произошло?
Улыбышев молчал, лицо покрылось серой бледностью, клочковатая щетинка зачернела на
щеках.
- У костра. Мы в тайге заночевали, - заговорил он наконец с дрожью в голосе. - В
стороне от трассы. Когда возвращались. Мы уже спать укладывались. А Николай Михайлович
мне сказал, чтобы я сухостойную лесину к костру притащил, в огонь подбросить, когда
прогорит. Я отошел метров на сто и тут слышу голоса. Вижу: двое с ружьями подошли к
костру, и я запомнил, как один спросил: "Это ты, что ль, Тарутин, из Москвы причапал?" А что
ответил Николай Михайлович, я не расслышал. Только увидел: он вдруг ударил одного, а тот
опрокинулся на спину и закричал: "Жаканом его, бей жаканом! Этот самый и есть!" Николай
Михайлович рванулся к второму, ударил, тот тоже упал. И вижу: быстро, как собака, второй
отполз в кусты и оттуда выстрелил. Он упал на колени, схватился за грудь, а из кустов еще раз
выстрелили. Я видел, как Николай Михайлович на бок повалился. А после они подошли и его в
костер бросили... И слышу, говорят: "А второй где? Искать и кончать надо". А я лег, замер в
кустах... "Кончать..." Это я слышал...
Улыбышев умолк, растирая горло, издавая тугие глотательные звуки, потом договорил:
- А когда я запах жареного мяса почувствовал, чуть с ума не сошел. Я себе руку до крови
искусал. Он в костре горел. Это было чудовищно... Они меня не нашли... Они убили бы меня.
Провидение сохранило... Чудо, чудо меня спасло...
- Ясно, - отрывисто сказал Дроздов, против воли испытывая какое-то неодолимое
чувство неприязни к этому до тонкости не современному, впечатлительному мальчику, чуть не
сошедшему с ума от запаха горелого мяса, от жареной плоти своего учителя и оставшемуся в
живых благодаря чуду и провидению. - Скажи, Яша, а где было твое ружье? - спросил
Дроздов. - Ружье осталось у костра?
Улыбышев, зажмурясь, из стороны в сторону покачал головой.
- Ружье было со мной. Николай Михайлович меня давно научил...
- Чему научил?
- Он всегда говорил: когда ночью в тайге даже до ветру идешь, оружие из рук не
выпускай. А я отошел на сто... метров... На сто пятьдесят...
- Значит, ты видел, как они его убивали?
- Да.
- А что было потом?
- Они искали меня... Они прошли рядом с кустами, ругались, один все говорил: "Где
другой, кончать надо!"
- Ты их хорошо видел? Ты их лица запомнил?
- Когда сучья затрещали около меня, я увидел, как они на меня идут, и двумя руками рот
зажал, чтоб не закашляться: уже страшный шел от костра запах...
- Они ушли, и ты вытащил тело Тарутина из костра?
- Не-ет. Они вернулись к костру. Я слышал, как один закашлял и сказал: "Ух, и воняет,
давай ломанем под шашлычок, а то дышать нечем". Они выпили две бутылки водки. Бутылки
бросили в огонь. Одну я вытащил. Она не расплавилась, раскололась... Когда утром из поселка
я привел милицию, капитан все допрашивал меня, пил ли Тарутин и не было ли между нами
ссоры.
Улыбышев говорил связно, разумно, произносил слова неопровержимо отчетливо, как бы
по логическому порядку бесспорной правды, и было похоже, что его отпустил припадок
отчаяния, бившего его судорожными рыданиями, непрекращающейся дрожью. Но в глазах
оставалось мученическое подергиванье, убегающее выражение затравленности и Дроздов,
подавленный его рассказом, не ждавший услышать эти подробности смерти Тарутина, не в
силах был отделаться от неприязненной жалости к ослабевшему в растерянности мальчику, к
его беспомощности. Этому, вероятно, надо было найти оправдание. Но наперекор мешало
нечто важное, что так откровенно сейчас открылось в Улыбышеве, по всем обстоятельствам
заслуживающем прощения за ту проклятую ночь.
- Я понял, Яшенька, - сказал Дроздов и поднялся со стула, в молчании прошелся по
номеру, постоял у окна, за которым была на земле и в небе чужая осень и по-чужому пылали
огнем лиственницы, затем взял со стола фляжку с водкой, спросил Улыбышева: - Еще?
- Н-нет, - помотал головой Улыбышев. - Я опьянеть боюсь. Я ведь не пью.
- Боишься опьянеть, - проговорил Дроздов и бросил фляжку на стол. - Это похвально,
конечно. Но лучше бы ты, Яшенька, боялся другого, - заговорил он, едва умеряя гадливое
чувство к Улыбышеву, боясь взорваться бесполезным гневом к этому мальчику, в страданиях
предавшему своего кумира. - Вы не боялись, что вас замучит потом совесть? - переходя на
"вы", выговорил Дроздов со стиснутыми зубами. - Вы сказали, что бандит выстрелил два раза
и первый раз ранил Тарутина. Что ж вы с ружьем лежали, черт подери, в кустах и не стреляли в
убийц, когда еще можно было спасти Тарутина? Почему, наконец, вы не стреляли в этих
сволочей, когда они проходили мимо вас? Вы же их прекрасно видели, а они вас нет! Почему
вы не стреляли в убийц? О чем вы думали? О спасении собственной драгоценной жизни? О
том, что в вас могут стрелять? Конечно, ваша жизнь по ценности будущего гения несравнима с
ничтожной жизнью Тарутина! Так? Черт бы вас взял! Вы не только трусливый мальчик, но вы
еще и...
Дроздов оборвал себя, удерживаясь от крайней резкости, видя, как обезобразилось
страхом лицо Улыбышева, как выкатились его исплаканные глаза.
- Игорь Мстиславович! - взвизгнул Улыбышев. - Я не мог... что я мог сделать! Ружье
было заряжено дробью! Они бы убили меня! У них - жаканы, у меня - дробь... Они бы
меня...
- В таких случаях стреляют и дробью, - сказал Дроздов непреклонно. - Напрасно
Тарутин взял вас. Я тоже в вас ошибся. Можете идти. Мне многое ясно. Через десять минут мы
спустимся вниз. Покажете нам, где больница.
Улыбышев, не двигаясь, ссутуливая плечи, выговорил упавшим голосом вконец
сломленного человека:
- Вы хотели, чтобы и меня убили? - И тут он пружинисто вскочил, делая злые глаза,
заговорил обреченно, беспорядочно, сбивчиво, как обвиняемый, у которого расстроен рассудок:
- Я не виноват. Их было двое. У них два ружья, они застрелили бы меня. Я не трус, нет! У них
ружья были заряжены жаканами. Я милицию привел из Чилима. Почему вы меня так
презираете, Игорь Мстиславович? Я любил Тарутина! И вы, вы, Валерия Павловна? Вы тоже на
меня так смотрите, как будто я виноват. Что я мог? Скажите! У меня ружье было дробью
заряжено, поверьте. Они убили бы меня! Вы меня ненавидите! За что, Игорь Мстиславович,
Валерия Павловна?.. За что? Что я мог? Меня бы убили!..
И он поперхнулся, охватил темными от грязи пальцами горло.
- Какой вы, оказывается, маленький, Яшенька, - сказала Валерия и не без горькой
участи погладила его по сгорбленному плечу. - Сейчас не надо никаких оправданий.
- Они бы убили меня, - забормотал Улыбышев. - У меня дробь... А у них ружья
жаканами были заряжены. Смертельными жаканами!..
- Вы уже сказали об этом.
Глава двадцать первая
Корявый старик, небритый, пропахший чем-то сернистым, в кожаном фартуке поверх
ватника, в зимней шапке, покачиваясь, провел их в дальний угол низкого подвала, освещенного
двумя голыми, убого свисающими с мокрого потолка лампочками, и здесь, в углу, сдернул с
трупа пропитанную грязными пятнами серую тряпку, скрипучим баском сказал:
- Этого небось ищете?
То, что увидели они на деревянном топчане, не было Тарутиным. Это было что-то
изуродованное, лишенное лица, черное, плоское, с запахом горелого, с закопченными костями
ребер, что нельзя было опознать, поверить, сравнить с тем живым Тарутиным, с его
патрицианской челкой, не закрывающей высокий лоб, дерзким блеском светлых глаз, сильным
телом спортсмена. Нет, на топчане лежало то, что никогда не могло быть живой плотью,
дыханием, движением, звуком голоса, умом, волей, не могло быть потому, что слишком
безобразное, обугленное, нечеловеческое было открыто им на топчане сторожем морга, что по
неписаным законам добра не должно быть никому из близких показано ради спасения памяти.
- Невозможно смотреть. Это не он. Это какое-то надругательство над смертью, -
сказала Валерия и, клоня голову, быстро пошла к выходу мимо топчанов вдоль стены, где
прикрытые нечистыми тряпками бугорками выделялись еще два тела, а возле каждого топчана
сложены на полу вещи умерших - детские тапочки, поношенные, со стоптанными каблуками
женские сапоги на молнии, темные кучки одежды.
- Когда хоронить будете? Ежели в Москву покойника повезете, гроб из металла заказать
надо. А то наскрозь протухнет землячок ваш... - сурово предупредил сторож и, шевеля
бровями, достал из смятой пачки сигарету. - От него и посейчас горелый дух идет.
Сладковатый прилипающий к дыханию запах разложения и этот холодный запах горелого
человеческого мяса чувствовал как подступающую тошноту и Дроздов. И в эту минуту
подумалось ему, что смерть может обезобразить все, в своем мстительном облике уродства
отнимая у рода человеческого и хрупкую, и живую красоту, и сообразность единственного
земного существования - главное и ценное, что враждебно ей, смерти, без пощады, по выбору
жестокой несправедливости уничтожающей особо сильных, пренебрегающих осторожным
благоразумием, кто был самой жизнью коварно обманут невозможностью ухода с земли.
Может быть, поэтому Тарутин погиб так неожиданно и страшно. Кто убил его? Что это были за
люди? Наверное, в крайнюю минуту он предполагал, что дело кончится стычкой и миром, как
иногда бывало в тайге из-за бутылки водки при случайных встречах у ночных костров. Они
взяли два вещмешка и ружье. Но почему они бросили тело убитого в костер? Замести следы?
Это не похоже на ограбление.
- Что ж, пошли, - сказал Дроздов и у выхода из морга сунул двадцатку в негнущуюся
от мозолей руку старика, лениво спрятавшего купюры в фартук, спросил: - Вы сможете
заказать гроб и сделать все, как надо? Я еще зайду к вам. И расплачусь.
Старик, даже в малой степени не размягченный деньгами, выплюнул докуренную до
сизых губ сигарету, проговорил низким баском свирепо:
- Документ о смерти. Чтоб был. А то у нас...
- Что? Что у вас? - несмело вмешался Улыбышев.
- Всякое бывает. Чтоб все законно.
Следователь Максим Петрович Чепцов был молод, опрятно выбрит, в меру надушен,
щеголевато затянут в новый китель, упруго обозначающий длинную талию при его довольно
внушительном росте, и двигался он балетной походкой; очень белые, один к одному, зубы были
чистоплотно приятны.
- ... До окончания следствия я не имею права, к сожалению, сообщать вам что-либо
конкретное. Но рад встретиться с земляками, прибывшими из моего родного города, поэтому
готов отойти от профессиональных правил... Если это убийство, как показывает товарищ
Улыбышев, будучи, по его словам, свидетелем преступления, то уверяю вас, все будет самым
тщательным образом расследовано и преступление раскрыто, ибо все бывшие уголовные
элементы, работающие в данное время в Чилиме, нам известны и предварительное следствие
начато, - говорил он доверительным баритонистым голосом, поправляя стекло аккуратно
прибранного стола, где не было ни одной папки, белела только стопка бумаг перед сувенирным
стаканчиком с отточенными цветными карандашами. - Хочу, однако, сказать, уважаемые
московские товарищи, что дело, связанное с трагической гибелью научного работника
Тарутина, не относится к простым как день Божий, прошу извинить за народное сравнение, -
продолжал Чепцов, обегая жизнерадостным взглядом зарешеченное окно, деревянный пол
своего кабинета, смугло окрашенный предзакатным солнцем, висевшим над горной грядой за
поселком. - Давайте порассуждаем вместе, товарищи ученые. Едва ли это убийство с целью
ограбления. Обычная двухствольная "тулка", два вещмешка, в них не было даже водки или
спирта, - не велик куш, не велики трофеи. Хотя случалось: давали повод к преступлению и
заграничные джинсы на жертве...
- Простите, - робко подал ныряющий от волнения тенорок Улыбышев и заерзал на
краешке казенного дивана, нервно зажимая каскетку коленями. - Вы сказали - не с целью
ограбления. Но из номера в гостинице у Николая Михайловича украли все бумаги. Я утром
после убийства зашел в его номер, бумаг на столе не было. А он делал записи каждый день.
Гибкими руками музыканта Чепцов провел по стеклу, спросил:
- Какие это были бумаги, вам известно? Имеющие, так сказать, государственную
ценность? Личное завещание? Возможно, роман о жизни таежников? Нынче все пишут. - Он,
надо полагать, с любовью к юмору посмеялся с закрытым ртом и заговорил бодро и
рассудительно: - Ваше заявление, Яков... Яков Анатольевич, несколько романтично. Кому из
грабителей нужны бумаги, если они не деньги? Грабителю нужны только те бумаги, которые
можно продать. Или - которые могут быть причиной для шантажирования и вымогательства.
Но это из области итальянской мафии. У нас в Сибири, к счастью, ее нет. И нет агентов ЦРУ,
интересующихся секретными бумагами. Надеюсь, что нет. - И снова Чепцов посмеялся с
закрытым ртом. - Яков Анатольевич, вы самолично видели и читали бумаги? Извините, вам
ничто не привиделось в вашем, так сказать, потрясенном состоянии?
- Я написал вам подробно, - пролепетал Улыбышев. - Я видел... Тарутин советовался
со мной и вел каждый вечер записи о начатом строительстве - о трассе, о технике, которая
здесь появилась... О почве в створе...
- Минуточку.
С женственной изящностью Чепцов сделал движение к стене позади стола, где серел на
массивной тумбочке увесистый сейф, ловко открыл его ключиком, с неменьшей ловкостью
выложил папку на стол, играючи раскрыл ее, нашел в бумаге нужное место, пальцем подпер
свежевыбритую щеку.
- Так вот действительно вы пишете, что бумаг в номере не оказалось, - сказал Чепцов, в
задумчивости постукивая пальцем по щеке. - Но, право, налицо, как говорится, побочная
ситуация - исчезли бумаги, записи в номере гостиницы. Не небрежность ли это уборщицы -
безответственно смахнула со стола в корзину, прибирая номер покойника? Уборщица между
тем показала нашему работнику, что не помнит, были ли на столе бумаги... Вот еще вы пишете,
Яков Анатольевич, что якобы видели на улице Чилима двух граждан с ружьями, похожих на
убийц. Но заявляете также, что их лиц в момент убийства вы не запомнили, а хорошо помните,
что у обоих были ружья. Тем не менее с ружьями в тайгу половина поселка ходит. Охотник тут
каждый второй. В данном случае любое ружье - не вещественное доказательство. Вот пока
что у нас есть...
Говоря это, он пасьянсом принялся точно и быстро раскладывать на столе фотографии,
где было заснято, по всей видимости, место убийства, и рассуждал в то же время:
- В мировой криминалистике известно не меньше двухсот пятидесяти факторов,
необходимых для совершения преступления. Сюда, без сомнения, входят нападение с целью
грабежа и удовлетворение садистских наклонностей. В данном случае если грабеж был, то по
ходу дела. Садизм же - налицо: лишенный жизни был брошен убийцами в костер... Взгляните
на фотографии, сделанные на месте...
"Как он много, гладко и легко говорит, этот молодой человек, - слушая четкий голос
Чепцова, подумал Дроздов, несколько озадаченный при виде его длинной красивой талии,
городской холености матового лица, подточенных бледных ногтей, гибких белых рук - нечто
балетное, и утонченное, и внушающее в его облике вызывало любопытство и одновременно
настораживало Дроздова. В сибирских поселках он не встречал до сих пор столь изысканных
следователей, столь молодых, красноречивых, уверенных жрецов юстиции, способных так
туманно, но убежденно объяснить все, что поддается объяснению, и, вероятно, либерально
считающих истинными доказательствами лишь показания, данные во время суда. Скорее всего,
он из обеспеченной семьи, окончил московское юридическое заведение. Но как он попал сюда,
на край света, этот красавец с таким великолепным голосом, с такими аристократическими
руками? И почему мне кажется, что он живет мечтой по московской чистоте, по кафельному
раю ванной, по горячей воде, по приятельским вечерам, по картам, и, пожалуй, у него нет
серьезного желания возиться здесь, в таежной грязи, в крови, всецело и серьезно заниматься
расследованием зверского убийства? Я не знаю его, и быть может, я через край придирчив к
нему?.."
Дроздов вопросительно посмотрел на Валерию. Она ответила строго-неопределенным
взглядом, и этот взгляд, и слабый кивок ее сказали ему, что здесь вряд ли сейчас они узнают
подробности гибели Тарутина и хоть косвенно прояснят главное. И Дроздов сказал:
- Не думаю, чтобы ограбление по ходу дела или садизм были целью убийства.
- Посмотрите фотографии.
С разных сторон был снят погасший костер, обугленные лесины мрачно высовывались из
пепелища корявыми остриями, и черный бугорок с торчащими закопченными ребрами лежал
сбоку костра - это было то, что оставалось от Тарутина, скорченное, страшное, безликое.
Валерия отвернулась, сказала негромко:
- Все-таки невозможно представить. Николай должен остаться в памяти, каким был
всегда.
- О том, что увидела, не жалей, - сказал немилосердно Дроздов.
Она промолчала, в изломе ее бровей была мука.
- Обратите внимание. На всех снимках хорошо видны две бутылки. Одна, расколотая, в
костре. Другая возле трупа, - пояснил Чепцов, рисуя в воздухе кружки кончиком остро
заточенного карандаша. - В своих письменных показаниях, Яков Анатольевич, вы
утверждаете, что Тарутин не пил в тот вечер. Но порожние бутылки свидетельствуют о другом.
Мы навели сведения по нужным каналам, связались с Иркутском, с Братском, где он работал,
где его знали. Нам сообщили, что он был пристрастен к алкоголю, то есть - пил. И не
единожды заявлял вслух, что жизнь ценит не дороже ломаного гроша, а самоубийство - благо.
Подобные данные пришли и из Москвы. Не исключено, что в состоянии белой горячки и
невменяемости он мог упасть в костер, потерять сознание...
Чепцов, как маленькую пику, бросил карандаш в стаканччк, с необыкновенной меткостью
попал в него и заключил бесстрастно и непорочно:
- Вот вам еще альтернатива. Еще вариант. Или вариация варианта. Повторяю: это лишь
элементы предварительного следствия...
- Мерзость какая-то, - выговорил Дроздов, все больше сомневаясь в вариантах и
вариациях следователя, умеющего так точно попадать карандашами в стаканчик. - Белая
горячка, падение в костер... О чем вы говорите? Неужели он не мог выбрать другой способ? Вы
нам преподносите фантастику какую-то. Скажите, вы начали серьезное следствие или...
- Вы переступаете дозволенное, Игорь... Игорь Мстиславович! - предупредил Чепцов,
и его живое открытое лицо мгновенно приняло официальную неуязвимость. - В этом не
бывает никаких "или". - И он ладонью поставил преграду на стекле письменного стола. -
Идет предварительное следствие. Допрошены бывшие уголовные элементы, после отбытия
срока заключения живущие в Чилиме. - Он отсек движением ладони и эти фразы. -
Осмотрено принадлежащее им оружие. Ибо, повторяю, здесь все поголовно охотники.
Выяснено, кто из них был на охоте либо просто в тайге в тот день. Несмотря на столь
изуродованную огнем плоть трупа, произведено вскрытие. Но пули не были найдены ни в
останках черепа, ни в теле. Деталь еще такова: пока мы еще не нашли ни одного человека, кто
бы зафиксировал вниманием вечерние выстрелы в районе трассы, где произошло несчастье. Вы
сказали "или", Игорь Мстиславович, - повторил он, нажимая на "или" и вновь перестроил
лицо - из подозрительного и неприступного оно стало самоуверенным. - В нашем деле нет
"или-или". Есть "да", "нет", "теза", "антитеза", "интуиция" и "унексплод".
- Не ясно, - возразил Дроздов. - Кажется, в ход пошел английский язык. Что значит
"унексплод"? Переведите на родную словесность.
- Это значит - "неисследованное", - перевела Валерия, недоверчиво хмуря брови. -
Только ударение, кажется, не на первом, а на последнем слоге.
- В данном случае ударение меня не интересует, - учтиво заметил Чепцов, взглядывая
на нее непроницаемым взором человека, присягнувшего правде. - Меня интересует раскрытие
белых пятен. И безошибочное. Чтобы на месте белых пятен не возникали черные. Пока у нас
нет ни одного серьезного аргумента.
- Как же нет? - вскрикнул растерянно Улыбышев. - А я? А мои письменные
показания? Я - свидетель! Я ви
...Закладка в соц.сетях
