Жанр: Драма
Искушение
...молодел на
десять лет, даже не прочь выпить, встряхнуться и серьезно поухаживать за вами.
- Вы опять? Я ведь вам не верю.
- Я опять. Верьте мне.
- У вас ничего не получится. Вы вдовец, и у вас сын. Я разведенка и монашенка. Куда уж
нам!..
За двадцать дней пребывания в санатории Дроздов в самом деле почувствовал себя
отдохнувшим, посвежевшим, бесследно прошли головные боли и изнурявшая его бессонница,
появилась здоровая легкость, некое вольномысленное расположение духа, что радовало его, как
выздоровление, как освобождение от угнетенного и нервно-беспокойного состояния, порой
необоримо подавлявшего его в Москве при периодических головных болях, которые стали
мучить его три года назад, после смерти жены, надолго (и до сих пор) выбившей его из
привычного равновесия жизни. Как это ни странно было для сослуживцев, по-современному
ядовито настроенных к разным чудачествам и "выпендриванию", он не любил академических
домов отдыха и санаториев с их режимом, ездил в отпуск "дикарем", на своей машине, однако
в этот раз выбрал именно санаторий, где была возможность общаться с коллегами, - он
сознательно не хотел одиночества...
Заехали в маленький загородный ресторан, примостившийся в тени под грецкими орехами
на берегу моря, ресторан уютный, вполне семейный, куда привез их на такси Нодар
Гогоберидзе, заняли столик у каменной, увитой плющом стены, от которой тянуло плесенной
прохладой, и, пока он озабоченно, долго и страстно объяснялся с официантом возле буфета,
заказывая шашлык, лобио, соусы, всяческие травки, грузинское вино, Дроздов, ослепленный
бесконечностью солнечной морской пустыни далеко внизу, за развалинами стены,
напоминавшей руины средневекового замка, посматривал с веселой нежностью на Валерию и
Тарутина, склонившихся над меню, роскошно украшенным вязью кавказских вензелей, и
размышлял легковесно: "Много ли человеку надо? Душевный покой, трое приятелей, море,
загородный ресторанчик, вот это разукрашенное вензелями меню..."
Тарутин в распахнутой на мускулистой груди рубашке, с патрицианской светлой челкой
на лбу, похожий на седеющего юношу, вслух с трагическим выражением читал названия блюд
и жадно взглядывал на загорелые плечи Валерии.
- Сациви! Пах-пах-пах! Суп харчо! Вах-вах! Вино - "Мукузани"! А-вай! Не желаю!
Совсем наоборот. Желаю - водка а-ля флот. Щи Преображенские. Каша семеновская. Суп
маршальский. Запомнили, Валерия? И десерт - царская забава.
- Господи, нич-чего не понимаю. - Валерия отклонилась от меню, охватила колено
руками. - Где вы нашли подобные блюда? Их в меню нет. И что такое - царская забава?
- Этого меню здесь и быть не может! - укоряюще сказал Тарутин. - Я вспоминал
азовское меню Петра Первого. Особенно его любимый десерт - царская забава.
- Да что же такое, в конце концов, за забава?
- Прелестные девицы, прошу простить, чему великий Петр, осмелюсь заметить,
придавал государственное значение.
- Николай, вы не изменяете своему жанру. Не опасаетесь быть однообразным?
- Злоустая женщина - не всегда дитя истины, - отозвался Тарутин и с безобидным
озорством побежденно сник под взглядом Валерии. - Заранее согласен - медведь с Нижней
Тунгуски. Можете убить сразу. Вашей туфелькой. Улыбнитесь еще раз, умоляю. Ну... и глазки
у нашего стола! Улыбнитесь. Покажите зубки. Я вас впервые вижу в этом ресторане
герцогиней. Кто вы? Что вы? Откуда? Как ваше имя?
"Кажется, у него тоже бездумное настроение, как и у меня уже не первый день", -
подумал Дроздов.
- Не ослите, герцог. Изучайте меню.
- Я готов хоть на коленях. Только улыбнитесь. Где ваше герцогство?
- Сидите по-человечески, медведь с Нижней Тунгуски.
Тарутин закряхтел над меню, покорно и театрально проклиная свою недотепистость:
- Гд-х мне-х трех бутылках "Мукузани"?.. Глазки, зубки. Герцогиня. Суп харчо. Где я
нахожусь? В каком социальном обществе живу?
- Не ерничайте, Коля.
- Я прекращаю...
- Замолчите. Или я упаду в обморок от вашей глупости. Игорь Мстиславович,
остановите своего сотрудника, которому пора бы уже не мальчиком, а мужчиной стать.
"Да, конечно, беспечная жизнь на берегу моря. Москва за тридевять земель, и
действительно - загорелая герцогиня, изнеженная морем и солнцем", - подумал Дроздов, не
без удовольствия наблюдая в этом Богом созданном на берегу моря безлюдном ресторанчике
обычно резко острословного Тарутина, но сейчас благодушно занятого меню и не значащей
болтовней с неподдающейся Валерией, в тонкой прозрачной кофточке, в белых брюках. Он
одновременно поглядывал и на солидного Гогоберидзе, внушительным верчением пальцев
объясняющего что-то официанту около буфета.
- Друзья, - сказал Дроздов, - что вы можете обнаружить в этой летописи кулинарии,
если сам Гогоберидзе взялся за наши желудки?
- Начали князья про малое говорить будто про великое, - произнесла Валерия, певуче
окая, как, видимо, окали на Древней Руси, и медлительно улыбнулась, обдавая светом
затененных панамой глаз. - По-моему, на всех нас действует юг как-то оглупляюще.
Возникают какие-то миражи. Такая грань между воздушными замками и реальностью...
- К бесу миражи и воздушные замки! Слушайте меня! Это я вам говорю, Нодар! Я
командую сегодня! Я презираю всякое дилетантство! Я вас привез в грузинский ресторан, а не в
забегаловку!
Гогоберидзе, грузный, обремененный брюшком, выпирающим над тесными джинсами, с
волосатыми руками, подошел к столу, отодвинул соломенное кресло, после чего, отдуваясь,
сел, обвел всех загадочно-тоскующими глазами, фыркнул крупным носом и бесцеремонно
отобрал меню у Тарутина.
- Подкованы мы. Изучаем блюда? Хохот. Очень подкованы, - заговорил он
презрительно. - А подковы тяжелые. Тянут. От земли не оторвешь. А ходить надо...
- Правильно, Нодар, - оживился Тарутин. - Сплошь в идеологических подковах!
- Нич-чего не правильно. Вношу существенную поправку на твое "правильно"! -
возразил Гогоберидзе, и выпуклые его глаза остановили Тарутина в излишней поддержке. -
Один инспектор ГАИ на Комсомольском проспекте стоял и меня все время задерживал - берет
документы, смотрит, как баран, и молчит. Однажды спрашивает: "Нодар Иосифович, сколько
мне лет?" - "Сорок два", - говорю. "Как узнал? Молодец!" - "А у нас общий знакомый". -
"Кто?" - "Начальник ГАИ". Находчивый я, а? Проезжаю сейчас, под козырек берет. Так вот,
Коля, ты в этот документ не смотри, а ищи сразу начальника, ответственное лицо. Без этого
жалкого документа, - Гогоберидзе небрежно бросил на стол меню и сделал замыкающий жест
рукой. - Все будет на высоком уровне. Надо только немного подействовать на национальное
чувство, на кавказскую гордость. Здесь повар - грузин. Я не имею права сгорать со стыда за
своих сородичей.
- Нодар, это - национализм, - упрекнул Тарутин. - Стыдись, старик.
- Я гражданин мира! - воздел волосатые руки Гогоберидзе. - Но я должен был сказать
свое слово.
Глава четвертая
Все было на высоком уровне, обещанном Гогоберидзе, он "сказал свое слово" -
шашлык, изготовленный из молодого барашка, распространял жгучие чесночные запахи
истекающего соком поджаренного мяса, свежего лука; сухое вино (специально для московских
гостей) было ледяным, пригашивало во рту огонь перца, теплый лаваш, разрываемый руками,
был вкусно-упругим, и Дроздов, с молодым аппетитом впиваясь зубами в сочное мясо, запивая
его вином (как в студенческие годы, когда появлялись деньги), все так же испытывал или некая
воля заставляла его испытывать безмятежное настроение ничем не скованного человека,
свободного от каких-либо обязательств и забот в кругу своих коллег. Все суетное, московское
осталось в другой жизни, и ни единой мыслью не хотелось из этого состояния возвращаться
туда, в растопленный асфальт улиц, в духоту ночей далекой столицы, где царствовали
телефонные звонки в пустой квартире, неистовствовали в его институтском кабинете, - там
оставалась многомесячная бессонница, нервное напряжение.
"Вот и не очень разговорчивый в институте Нодар - чудесный малый, - думал он, видя,
как со смачным причмокиваньем Гогоберидзе хватает шашлык белыми зубами с шампура, как
берет двумя обмасленными пальцами травку с металлического блюда. - Я как-то не замечал
его болезненное товарищество, а это сейчас - редкость".
- Потрясающий новый анекдот, - говорил Гогоберидзе, делая страшные глаза и
облизывая пальцы. - Одному знаменитому профессору медицины задали вопрос. Когда спит,
куда кладет бороду - под одеяло или сверху одеяла? Вот такой коварный вопрос. Задумался.
Потускнел. Голова пошла кругом от мыслей. Бессонница. И так положит бороду и эдак.
Кошмары. Глаза на лоб лезут. По ночам из его комнаты слышался дикий хохот. Не выдержал.
Обратился к врачам. Консилиум. Посоветовали: сбрить. Сбрил, рыдал. Едва не сошел с ума.
Звери! Как теперь решать проблему?
- Очень смешно, - сказала Валерия.
- Ха-ха, - произнес Тарутин и подлил себе вина. - Поразительно - анекдот без
бороды. Повтори еще раз. Хочу насладиться пиршеством остроумия. Заявляю тебе, что я
смеюсь: ха-ха-ха!
- Не ха-ха, а хо-хо, - возразил невозмутимо Гогоберидзе. - Этот анекдот рассказываю
сто первый раз. Сто второй при свидетелях не могу рассказать. Краснею. Нехорошо. Не
разрешается повторяться. Ваше здоровье, друзья, я вас всех очень уважаю и приветствую за
этим столом! Сейчас я крикну "ура".
Он поднял бокал, держа его двумя скользкими от жира пальцами, волооко и влюбленно
повел глазами по лицам друзей, но Тарутин перебил его:
- Не кричи "ура", еще успеем. В светлых далях пятилетки. И недалекого коммунизма.
Отпиваем по глотку и - аллаверды. Мой тост банален, но все-таки полагалось бы мужчинам
тяпнуть за всех прекрасных дам, за редкость сопричастности...
- За что? За что? - спросила Валерия недоуменно.
- Меня не перебьют даже эмансипированные женщины... Я хочу тяпнуть за то, что
сатанинское зло есть отсутствие любви, а любовь к слабому полу в конце концов -
единственный заповедник на земле. Иначе оборвется род человеческий. Но в наше время
человечество придумало, дьявол ее дери, эмансипацию!.. И началась необъявленная война
полов!
- Ай, какой тост ты испортил, друг! - воскликнул Гогоберидзе сокрушенно. - Хотел
философию сделать тостом, а тост философией - и обидел женщин! У меня с Полиной четверо
детей. Рожаем. Испортил тост!
- Родимый Нодар, цивилизация вырвалась из-под власти разума и исказила в первую
очередь природу женщины. - Тарутин повертел в руке бокал с красным вином, ловя им
солнце, горячим веером пробивающееся в ресторанный дворик. - Прелестный пол имеет
свойство. Слабость обращает в преимущество. Но я не отдам ни пяди своей души за чужое
мирочувствование. Миро-чувствование, - повторил он значимо и откинул седеющую челку на
лбу, - что тебе, неисправимому счастливчику и фаталистическому оптимисту, вряд ли понять.
- Оптимизмом унижаешь? - Гогоберидзе щелкнул пальцами и заерзал в кресле,
ворчливо говоря: - Где содержание тоста? Безыдейщина какая-то. Ненаучно.
- Нодик, великий оптимист нашего института! Каждое общество имеет такую науку,
какую оно заслуживает, - повысил голос Тарутин и развел грудь в знак удивления. -Глава пятая
Телеграмму передали ему в сокровенный час заката, когда угасающий день соприкасается
с вечностью, с бессмертной благостью надежды на нерушимый мировой круговорот, - и
Дроздов, выкупавшийся, освеженный морем после дневного сна, поначалу легкомысленно
подумал, отвыкнув за месяц от сношений с Москвой, что телеграмма заблудшая, в адресе
произошла ошибка, но тут же прочитав краткий текст, больно ударивший его словно бы
неожиданной ложью, нелепостью сообщения, он хрипло сказал притихшей за столиком
дежурной сестре: "Благодарю" - и с желанием глотнуть воздуха вышел в парк, не поднявшись
к себе в палату.
Был предвечерний час, тишина, покой, беззвучность в пространстве моря, где чайки на
стеклянной воде против еще светящегося неба выделялись застывшими черными силуэтами, а
одинокие вдали фигуры гуляющих по пляжу двигались без единого звука, как в тихом мираже,
и не слышно было ни шелеста волны, ни шороха песка, ни человеческого голоса.
Он развернул телеграмму и снова прочитал короткий текст:
"Федор Алексеевич умер, умоляю приехать. У меня нет сил. Нонна Кирилловна".
И Дроздов босиком, в шортах, с сырым полотенцем через плечо ходил по дорожке парка,
ознобно ощущая грудью мокрый холодок полотенца, и в замешательстве повторял вслух:
- Неужели Григорьев?..
Через десять минут он поднялся к себе в палату, оделся, затем узнал у дежурной
расписание автобусов и засветло поехал в городскую кассу Аэрофлота, доставать билет на
первый утренний рейс в Москву.
Что ж, не один год между ними складывались непростые отношения: их позиции и
выводы не совпадали во многом. Как говорили с некоторых пор в институте, за Дроздовым,
бывшим зятем академика Григорьева, была относительная молодость, спасительное умение
держать себя в руках, за академиком - и многоопытная жизнь, и физическая немощь, но
духом, поражая всех, он не увядал и не сдавался, а фанфары побед в институте и Академии
наук неизменно звучали под его знаменами, и лишь отзвуками мерещились на оборонительных
позициях Дроздова, рождая слухи об их нетерпимости друг к другу, об изживании бывшего
зятя из института и о его уходе на вольные преподавательские хлеба.
Он, Дроздов, один из заместителей Григорьева, не сопротивлялся коридорным слухам
("Да, да, мечтаю о свободе с прошлого воскресения"), он знал, что всякое оправдание
поспособствует еще более увеличенному распространению словесного яда вперемежку с
кулуарным перемигиваньем. Но это непротивление, принимаемое иными за характер, иными за
равнодушие, было той принятой им формой поведения, которое стоило ему нелегких душевных
затрат. И он не мог никому объяснить, что с тех пор, как в последние четыре года обострились
его отношения с семьей Григорьева, внешне ровное настроение было единственным спасением.
Он боялся сорваться, как однажды случилось с ним в год смерти жены, и, боясь этого,
принимал тайные уколы оппонентов с ироничным простодушием человека, не желающего
отстаивать свою непогрешимость.
"Мы жили с ним по воле двух правд, - думал Дроздов, спускаясь на следующее утро по
дорожке парка к пляжу. - Я был настроен против него. Как он относился ко мне? Скрывал
свою недоброжелательность и боялся? Нет, думаю, он ненавидеть не мог..."
Он спустился к пляжу, и здесь перед нескончаемым сверканьем воды, перед знойной
желтизной песка приостановился на каменных ступенях, уже пышущих в этот час после
завтрака солнечным жаром, беспричинно раздраженный обилием полунагих тел на песке, на
лежаках, в лиловой тени под зонтиками, оглушенный визгом детей, бьющих ногами по воде
возле берега, возбужденными криками молодых людей в плавках, со сладострастием
хвастливой силы бросающих по кругу волейбольный мяч, который, упруго звеня, взлетал над
синевой. И Дроздов, почему-то сомневаясь, что встретит здесь Валерию и Тарутина, и тщетно
пытаясь найти их в пестроте купальников и зонтов, выругался про себя:"Содом и Гоморра", -
но тут, раскачивая бедрами, мощными, как танк, к нему приблизилась девушка, кокетливо
заиграла из-под громадной панамы коварными глазами, пропела томным голосом:
- Ваша знакомая... ваша Афродита находится около зеленых зонтиков. С каким-то
невежливым молодым человеком. Я вам сочувствую. У нее плохой вкус. Идите туда, вы ее
найдете.
- Благодарю вас за донос, - проговорил он с мрачной галантностью и пошел по пляжу,
приготавливая невысказанные вечером первые слова о кончине академика Григорьева, о вызове
телеграммой в Москву, о необходимости своего отъезда.
- Почти не рассчитывал найти вас в муравейнике, - сказал Дроздов, подходя к зеленым
зонтикам в конце пляжа.
Валерия, лежа на песке, повернула к нему голову, сняла противосолнечные очки и
несколько секунд, щурясь от солнца, внимательно разглядывала его сдержанно-серьезное лицо.
Тарутина рядом не было: на топчане небрежно валялось мохнатое полотенце, "История
античной эстетики" Лосева, из песка торчали полузасыпанные мужские вьетнамки, поодаль в
теневом полусвете зонтика висели его брюки; сам он, видимо, был в море, он заплывал, по
обыкновению, далеко за буи.
- Ну, что? - с ласковой ленью спросила Валерия. - Я вас не видела невероятно долго,
со вчерашнего вечера - и вы вроде даже изменились как-то. Почему насупились? Неужели на
вас так подействовало вчерашнее?
- Не в этом дело, - ответил Дроздов, невольно думая, что вот это тонкое, кофейное, с
плечами гимнастки тело Валерии тоже подвержено двум измерениям, двум правдам - жизни и
смерти, - о чем когда-то в ноябрьский вечер говорил Григорьев, теперь уже принадлежавший
правде одной.
Валерия села на песке, обняла руками ноги, положила подбородок на колени.
- Я не знаю, что с Николаем... Боюсь - он разрушит себя. Его не убили женщины, его
погубит вино. Жаль.
- Жаль, очень, - повторил Дроздов и, смутно следуя за ее словами, договорил: -
Гогоберидзе сказал мне, что он демонстративно носит в "дипломате" веревку. Не верю в эту
дикость.
Она сбоку только взглянула на него и не ответила.
Помолчав, он начертил на песке резкий зигзаг, подобный молнии, сказал негромко:
- Я получил печальную весть из Москвы. Умер Григорьев. Я должен лететь сегодня.
В ее глазах мелькнул испуг, она прошептала:
- Беда какая...
- Телеграмму я получил от Нонны Кирилловны.
- Таких, как он, в нашем институте уже, наверное, не будет, - тихонько сказала
Валерия, потираясь подбородком о колени. - Такими я представляла старых интеллигентов.
Человек из девятнадцатого века. Когда вы летите в Москву? Когда похороны? А вот и
Николай... "на брег из вод выходит ясных", - добавила с видимой неудовлетворенностью
оттого, что им помешали договорить, и надела противосолнечные очки, затеняя лицо. -
Господи, как все неожиданно!..
Тарутин вышел из моря, сияющего расплавленной ртутью за его спиной, очень узкий в
бедрах, весь вылитый из гладкой бронзы, стряхнул ладонями капли с бугристых бицепсов, с
груди, затем, на миг расслабив тело, тряхнул руками, как если бы закончил физические
упражнения, и двинулся неспешащей походкой к зеленым зонтикам, еще издали увидев
Дроздова.
- Привет, - хмуро бросил он и, обдав свежестью влаги, йодистой влажностью моря,
повалился животом на горячий песок, вкапываясь пальцами в его глубинную прохладу, с
преизбыточным удовольствием застонал, показывая этим свою эпикурейскую независимость от
целого мира, от всех его треволнений. - Вода сказочная, только появились медузы. Пожалуй, к
похолоданию.
- Я улечу сегодня, - проговорил Дроздов, бегло глянув на Тарутина, и обратился к
Валерии: - Когда похороны - не знаю: в телеграмме ни слова. Билетов в кассе тоже нет.
Посоветовали приехать в аэропорт за два часа. Рейс в пятнадцать тридцать.
Тарутин поднял глаза; после воды, после долгого плавания был особенно ясен его
светлый, холодноватый взор.
- В чем дело, Игорь?
"Он воспримет это известие по-своему", - подумал Дроздов и не успел ответить -
Валерия опередила его:
- Умер Григорьев. Я тоже хочу улететь с вами, Игорь Мстиславович, если возьмете. Я
должна быть на похоронах. Я обязана ему...
- Не знаю, успеем ли мы на похороны, - проговорил Дроздов. - Так или иначе,
выезжать в аэропорт надо заранее, если вы решили лететь со мной. Собирайтесь. Такси я
вызову.
- Ясно! - И Тарутин, выдернув пальцы из песка, оттолкнулся от земли и сел, опустил
руки между колен, с силой сжимая и разжимая пальцы, точно искал для них работу. - Ясно!
Ясно! - выговорил он отрывисто.
- Что вам ясно? - спросила строго Валерия. - А вы как? Поедете?
- Не поеду.
- Почему?
Тарутин подхватил с лежака полотенце, перекинул через шею.
- Я не хочу видеть фальшивую скорбь друзей и врагов покойного, - сказал он. - Вам
этого достаточно, Валерия?
- Кого вы имеете в виду? Не сошли ли вы с ума, на самом деле?
- Имею в виду тех, кто теперь счастливо займет его место, - проговорил Тарутин со
злым нажимом. - Вы хорошо знаете тех, кто укорачивал ему жизнь в последние годы. Это
были близкие ему люди и наши общие знакомые.
"Я, наверное, тоже не все понимаю, что с Николаем, - подумал Дроздов, не без усилия
гася раздражение против него. - Не понимаю, почему наши долгие, разные и трудные
отношения он за один день превратил из мирного состояния в подозрение ко мне? Неужели он
сейчас намекает на мой разрыв с Юлией? Или в нем желание разорвать наши отношения - что
это, психоз? Он, вероятно, не простил мне ничего. Да, то не прошло и у меня..."
- Кстати, не исключено, - произнес спокойно Дроздов, - что место Федора
Алексеевича будет предложено тебе. Знай, что я поддержу с радостью.
- Тех, кто предложит, я пошлю подальше, - обрезал Тарутин вяло. - Но я помешаю и
тем, кто мечтает взобраться в освободившееся кресло. Агусиньки, Валерия, вы смотрите на
меня очень уж сердито, - добавил он с притворным участием. - Ну, сколько можно
выставлять свою фигурку и жариться на солнце, не превратитесь в шашлык, вас съедят. Но я
вас покидаю. Иду в душ, смывать морскую соль. Билеты советую взять не в разные салоны.
- Я попрошу об этом Игоря Мстиславовича, - злоязычно сказала Валерия. - В одном
салоне...
- Желаю вам!
Тарутин сильным рывком сдернул рубашку и брюки из-под зонтика, с ловкостью
спортсмена сунул ноги во вьетнамки и направился к кабинкам душа, напрягая крепкие икры,
отлично вылепленные природой, слегка покачивая атлетической спиной.
- Если бы вы знали, как мне жаль его. С ним происходит что-то неладное, -
проговорила Валерия. - Вы все-таки должны его понять... простить. И меня... за передачу
чужих слов. - Она в раздумье помолчала. - Простите?
- Постараюсь, коли смогу.
- Он как-то сказал в пьяном виде, что Юлия Федоровна перевернула его жизнь. Вы же
были друзьями... Он сказал, что когда она заболела и умерла, то и он умер... Признался, что
после этого стал пить.
- Юлия Федоровна перевернула его жизнь? - переспросил, отделяя слова, Дроздов,
глядя в спину удаляющегося Тарутина. - Только ли его? Но было бы очень хорошо, если в в
свое невротическое состояние Николай не впутывал имя моей покойной жены. Может быть, со
стороны кому-то казалось, что она была грешница. Но это не так.
- Я знаю, вы и сейчас любите ее, - проговорила Валерия и посмотрела ему в глаза. -
Это знает и Тарутин. Да что такое грешница, в конце концов?
- Пожалуй, сейчас неуместно говорить о моей жене, - перебил он. - Что ж, пойдемте к
телефону, позвоним в справочную аэропорта. Хотя нет, оставайтесь на пляже, я все сделаю сам.
- Подождите, я с вами.
В последние годы, когда случайно или непроизвольно заходил разговор о покойной жене,
которая ушла от него перед самой своей смертью, он чувствовал, как увеличивается "зона
холода" в душе (пытаясь справиться со своей тоской, он так в отчаянии называл это
накатывающее состояние безмерной пустоты) и не проходит то, что должно было уже пройти,
что излечивает лишь время.
Он помнил, как в те студеные зимние вечера ее каблучки торопливо, весело скрипели,
бежали под окном, потом хлопала дверь парадного, и все стихало в морозном безмолвии двора
на Новокузнецкой, где он по-студенчески снимал комнатку. И, охваченный радостной мукой,
он бросался к двери на ее дерзкий звонок. Она быстро и смело входила, высокая, в длинном
пальто, с трудом сдерживаясь, приближалась к нему, подставляя ласково улыбающиеся губы;
пар от дыхания на морозе инеем белел на ее бровях, вишневые глаза блестели после холода. И
он, целуя ее губы, зачем-то все пытавшиеся улыбаться, поспешно расстегивал на ней пахнущее
снегом пальто, улавливая, как молитву, ее опутывающий шепот:
- Здравствуй. Я шла к тебе и повторяла какую-то странную фразу, не то стихи, не то
что-то греческое. Знаешь, какая фраза? Спасибо судьбе за то, что она еще отпустила мне срок
увидеть тебя. Откуда пришли эти слова - я не знаю...
Из-под мокрых от растаявшего инея ресниц она смотрела на него зеркальными глазами
обрадованной девочки, а он, чувствуя покорность ее, чудилось, озябших губ, шепчущих между
поцелуями головокружительные слова, нетерпеливо кидал ее пальто на стул в передней и,
обнимая, тянул к дивану, каждый раз оглушенный и металлическим запахом мороза, и
холодком ее юбки, ее колен, и теплом маленькой, трогательно торчащей груди, и ее робкой в те
дни улыбкой - нежные пухлые уголки губ коромыслицем стеснительно изгибались. И уже
оставаясь один, в пустоте комнаты, он, словно бы обманутый скоротечностью времени, весь
следующий день не мог думать ни о чем, кроме тех изнурительных минут их близости,
вспоминая ее губы, в забытьи тершиеся о его губы, когда она со своей стеснительной улыбкой
откидывала голову на подушке, шепча в изнеможении:
- Пожалей меня, пожалуйста. У меня нет сил.
Его мучили и этот ее беззащитный шепот, и изменчивое выражение ее лица, которое,
казалось ему, он знал и любил много лет назад или видел во сне, хотя порой его мимолетно
удивляла некоторая даже театральность в ее подставленных для поцелуя губах, в пристальном
спрашивающем взгляде, в неожиданном вопросе, задаваемом ею в те минуты блаженной
полудремы, когда все слова теряли значение. Поглаживая его грудь, она спросила однажды
таинственно:
- Ты знаешь, о чем я думала сейчас? Я подумала о своей молитве. Ты не удивляешься?
- Нет, - ответил он серьезно. - Я знаю, что ты святая.
Она помолчала.
- Ты смеешься?
- Разве смеются над этим?
- Да, я святая. Я вчера и сегодня молилась, - ответила она без улыбки. - Знаешь, какая
у меня была молитва?
- Я хочу знать...
- Пусть он любит меня, пусть он любит...
- Кто же, интересно - Бог или я?
- Ты опять смеешься?
- Я не смеюсь.
- Конечно, ты. Моя любовь к тебе - это беда какая-то.
- Почему, Юлия?
- Я не верю тебе. Это особое женское чувство, тебе не свойственное. Ты стал меньше
меня любить. Ты уже не так меня целуешь. Ты рад, когда я ухожу.
Влюбленный до неистового беспамятства, возбужденный постоянной нежностью к ней,
даже к звуку ее голоса, к шороху ее одежды, он снач
...Закладка в соц.сетях
