Жанр: Драма
Искушение
...ложь!
- Ты гомо моралис. Очень точно. Но можно ли унасекомить всех нас, вместе взятых?
Можно. Это делается десять тысяч лет - от начала истории. Одна лишь ненависть и боязнь
голода связывает всех. Не добро, мальчик, не любовь, а страх и ненависть. Всех! - Он с
усмешливым прищуром обвел рюмкой толпившихся в комнате гостей. - Человек - не
бого-дьявол, как умилялись древние мудрецы, а дьявол в фальшивом обличье! Такова жизнь в
конце двадцатого века, Яшенька. Привет, Игорь Мстиславович, где твоя рюмка? - сказал он
подошедшему Дроздову и помахал бутылкой. - В моих руках трофей, унесенный со стола. По
опыту знаю - через полчаса в бутылках будет своеобразный вакуум.
- Что ж, гулять так гулять, - отозвался Дроздов с шутливым взаимопониманием и
подставил рюмку. - Только зеркал маловато для завершения вечера. Валерия, Нодар,
Полина... Полина Ираклиевна, я не ошибся? Давайте чокнемся, что ли, если уж пришли на этот
светский раут.
- Вы - пессимист! Это странно! Это даже страшно! Это безвыходно! - закричал
Улыбышев, и его тонкие щеки зажглись персиковым цветом. - Вот уж как вы открылись,
Николай Михайлович! Значит, вы ненавидите всех? Да? Да? И - меня? Да? Вы, как дьявол,
осуждаете всех!
- Если бы ты знал, малец, как я люблю всех этих хмырей со званиями и мечтающих о
званиях! - выговорил с равнодушным презрением Тарутин и опять рюмкой обвел шумящих в
комнате гостей. - Что за рожи, что за мудрецы, Боже ты мой! Зверинец, публичный дом,
замаскированный под монастырь невинных младенцев.
- Значит, вы презираете и меня? - взвизгнувшим голосом продолжал сопротивляться
Улыбышев. - И Игоря Мстиславовича, и Валерию Павловну, и Нодара Иосифовича - всех?
Так?
- Всех, - коротко и сухо ответил Тарутин и как бы в утверждающей позе опустил
голову, отчего римская челка шевельнулась на его лбу. - И надеюсь на полную взаимность.
Ибо - реалист.
- Что он говорит, прости и помилуй, - простонал слушавший его Гогоберидзе и
схватился за выбритый до сизости подбородок. - Что он говорит? Он стал безумцем.
- Все мы - реалисты, - сказал Дроздов, - хотя я с интересом отношусь к идеалистам.
Давайте все-таки чокнемся.
- Голос разумного примирения доносится из-за стены, - проговорила Валерия, вставая с
кресла. - Раскурим трубку мира, если поможет.
- Голос совести, - поправил Дроздов. - Не согласны?
- Согласна и в рай, и в ад.
Она подошла, плавно покачивая расклешенной юбкой, с неотрывным упорством глядя
ему в глаза, и все чокнулись в намеренном объединении, которое в те минуты желал установить
он.
- Не кажется ли вам, что Тарутин и Печорин - почти синонимы? - улыбаясь, спросила
Валерия.
- Валерочка, - возразил Тарутин, - классический Печорин по сравнению с нашим
поколением благополучный мальчик. Он жил в счастливые времена.
- Не согласен, да как же так может быть! - взъерошился, поперхнувшись глотком
коньяка, Улыбышев. - Печорин - это заемная философия западного байронизма! Лишний
человек! Так не может счастливо жить русский! Это противоестественно! Вы же русский или
кто вы?
Тарутин понюхал коньяк, ноздри его дрогнули, и Дроздов, не однажды любуясь его
атлетической статью, его силой, плечами, натренированными ежеутренними гантелями,
невольно подумал сейчас, откуда все-таки у Тарутина, рожденного, как он знал, в рыбачьей
прииртышской деревне, такие светлые глаза, чистый рисунок бровей, такой образцово
правильный рот - откуда эти черты, из первого так называемого христианского века? Может
быть, русская порода была именно такой? Или декабристы, сосланные в те сибирские края,
оставили там голубой след?
- Я русский, Яша. Только не такой, каким бы должен быть. Скорее всего - карикатура
на русского. Знаешь, сердечный мой, сейчас в некоторых районах России русский - это только
тень русского или - представитель бывшего русского. Может, уже нет нации. Русские выбиты
в войну. Вся деревня была в пехоте. Это сплошные братские могилы. Ну, а в сорок первом и
сорок втором - плен, угон населения в Германию. Хотел бы я знать, сколько русских после
войны рассеяно по белу свету. В общем, Яшенька, мы потерпели победу, а немцы одержали
поражение.
- Да что вы говорите, в самом деле? - прошептал Улыбышев и закашлялся
задушенно. - Как это так? Есть известные определения нации! И победили мы, а не немцы!
- Ты очень волнуешься и поперхнулся. Это опасно, - сказала Валерия и легонько
похлопала ладошкой по его спине.
- Он убьет нас нигилизмом. Я его уважаю, но он сходит с ума, - насупленно закряхтел
Гогоберидзе, переглядываясь со своей женой, молчаливо улыбающейся сердечком рта между
затяжками сигаретой.
- Николай, договори мысль, - по-моему, ты коснулся чего-то главного, - сказал
Дроздов, захваченный какой-то тоскливой жутью после слов Тарутина, который не хотел
щадить ни себя, ни других.
- Неужели главного, Игорь?
- Пожалуй, да. Все-таки я русский. Как-никак.
- Вернее - воспоминание о русском. Почти такой же, как я, - с колючим холодком
поправил Тарутин и посмотрел на Валерию, вскинувшую глаза навстречу его взгляду. - Ну,
что ж, - заговорил он неохотно. - И ясно, как день, что ядро образует народ. А где его форма
и сила? В чем ядро? В деревне? Вера, надежда, любовь? Нравственность? Даже в небедной
Сибири, не говоря уж о средней России, я видел сотни опустевших деревень с забитыми
окнами. Когда-то богатые были деревни. В каждой доживают две-три старухи. Это ядро? Или
лимитчики в городах - ни городские, ни деревенские? А город - космополитическая ячейка.
Если ядра нет, нет и народа. И следовательно, нет его характера, не так ли?
- Вы - русофоб! Это невероятно!
- Заткнись, чудесный! - оборвал Тарутин. - И набирайся ума, пока я жив. Так вот,
пупсик от науки. Есть некая общность - соединение единиц в миллионы. Что их объединяет?
Когда-то было православие и царь-батюшка. Ну, что ж, была форма. Вот отсюда и философия
Толстого: победа над Наполеоном определялась объединением царя и народа. Да и
Отечественная сороковых годов была выиграна верой в социализм и Сталина. Так? А что
сейчас? Десятки лет проводили немыслимые эксперименты с народом, как над подопытными
кроликами... Продразверстка, продналог, отдать землю, взять землю, коллективизация
добровольно-принудительная, раскулачиванье, расказачиванье, укрупнение, разукрупнение,
раздать коров, обобществить коров, кукуруза и неперспективные села, совхозы вместо
колхозов, вместо пшенички травка на полях и черт, дьявол и прочая, и прочая...
- И что сейчас, Николай? - спросила негромко Валерия, в задумчивом внимании
касаясь краем бокала нижней губы.
- Сейчас? Показуха и духовный разврат. Народ ни во что не верит. А нашими быстрыми
и бездарными журналистами придуман свой народ, какого и в помине нет. Во имя чего? Кому
нужна эта клоунада? Хочется дать кому-то по морде, но не знаю кому.
- Вот это безобразие! Никчемный, опасный экстремизм! - взволновался Гогоберидзе,
задвигав бровями. - Появилось слово - появились зачатки культуры. Сейчас конец
двадцатого века, а ты - "по морде"! Тебя посадят за хулиганство! Или еще за что!
- Подождите чуточку, - остановила его Валерия и повернулась к Дроздову с
отуманенными глазами. - Да, я тоже часто думаю об этом. И уже не верю, узнает ли наш
народ свои звездные мгновения. Бывает очень больно после поездок. Пустые магазины, грязь,
запустение и грусть в русских городах. Странно. И это называется победители в такой
страшной войне. А вам от этого не больно, Игорь Мстиславович?
- Если боль неотделима от жизни, то она имеет смысл.
- Вы как-то иронически ушли от ответа.
"Неужели и ее задевает эта боль, которую стал в последние годы ощущать и я?"
- Зачем вы это спрашиваете?
- Мне любопытно: остался ли в России русский характер? Или все мы стали
космополитами? Не потеряли ли мы что-то исконное?
Дроздов сказал сдержанно:
- При всей талантливости самая отвратительная черта русского характера - это
саморазрушение, если уж хотите знать мое мнение. И легкодумное разрушение всего, что было
недавно свято.
- Что было свято?
- Да. И так - всю историю.
- Насчет саморазрушения - булыжник в мой огород, Игоречек?
- Нет, Николай, и в мой. И в огород почти каждого. Суди или не суди историю, но ведь
мы сами без сражения отступали с поля боя. Давно поражаюсь, как легко в России наши деды и
отцы позволили разрушить православие. Или тысячи уникальных памятников... Да, Николай,
есть ли он сейчас, народный дух - не знаю, даже если нам с тобой, интеллигентам, виноват за
громкие слова, передана боль народа!
- А вера, Игорь Мстиславович? - спросила Валерия с грустной медлительностью. -
Вот я думаю: в Крыму вы, наверное, решили жить смеясь. А потом вы опять...
В вырезе ее платья искоркой поблескивал маленький кулон, касаясь ее молодой загорелой
кожи, еще недавно омываемой морем под августовским крымским солнцем; кулон этот
сохранил, вероятно, сладковатый, южный запах того невинного утра. Тогда она пришла к нему
в комнату, раздернула занавески, впуская свет, синеву, свежесть ветерка, и села на подоконник,
покачивая босой ногой. И этот кулон внезапно напомнил крошечный золотой крестик на шее у
Юлии, когда в годы их незабвенной близости они ехали в электричке в сторону Загорска, а он,
возбужденный схваткой со шпаной, стоял с Юлией в тамбуре, целовал ее поддающиеся губы и
тот слабо пахнущий духами крестик, на котором она попросила его поклясться.
- Значит, вы хотели бы, чтобы я жил смеясь?
- Не очень. Но что с верой? Где она?
- Знаете, Валерия, что произошло с нами? - проговорил Дроздов. - Один мой
знакомый режиссер пригласил меня однажды на просмотр старой кинохроники. Хохот стоял в
зале, когда появлялись Никита Сергеевич и Леонид Ильич. Вам ни о чем это не говорит? Была
вера и веры нет. Устали от лозунгов, от вранья, от глупости. Много лет живем под девизом:
можно, но нельзя, нельзя, но можно. И Россию превратили в полигон нелепых...
экспериментов... С нашей помощью.
- Так какого же черта ты, доктор наук, понимаешь все и предаешь Россию? - с тихим
бешенством вдруг процедил сквозь зубы Тарутин.
- Я? Именно я? Наверно, потому, что живу по тем же законам, что и ты, Коля! -
ответил Дроздов, не без труда пытаясь погасить в себе ответную вспышку. - Я - в большей
степени, пожалуй. То есть по законам святого смирения. Они жили скромно, ласково,
братолюбиво. Так приблизительно о многих из нас написал бы летописец.
- Мальчики, не пилите опилки, - вмешалась Валерия и с шутливой мольбой поочередно
заглянула в глаза обоим. - Зачем вам гражданская война?
- Это тоже черта русского характера, - сказал Дроздов.
- Вон они, твои друзья-экспериментаторы на горизонте, - выговорил Тарутин дерзко и
махнул бутылкой в направлении столовой, откуда доносился смешанный рокот голосов. -
Битвин, а? Фамилия по шерсти. Зело силен. Мастер завязывать узлы. Но кто развязывать будет?
Из столовой, из волнообразного шума в раскрытые двери вошли в гостиную трое мужчин,
один из них - приземистый, в летнем серебристом костюме, - шел, энергично здороваясь
наклоном наголо бритой головы, его белое лицо, какое бывает у людей, мало выходящих на
воздух, выражало дружелюбие, и рядом с ним, как увеличенное отражение этой
доброжелательности, сияли счастьем круглые щеки хозяина дома Чернышова, праздничного,
уютно косолапого, одаривающего гостей умиленным взором. Академик Козин, не по-старчески
прямой, возвышался позади кряжистого Битвина, вроде бы сопровождая его обособленно; его
жесткая, в виде запятой бородка была вздернута в надменной уверенности, его колющий, с
безуминкой взгляд скользил поверх голов. Он узко усмехнулся, заметив Дроздова, и тут же
послышался плотный свежий голос Битвина, протягивающего на ходу руку:
- Я рад вас видеть. Я ищу вас здесь.
Доктор технических наук, заведующий отделом науки в "Большом доме", он вызывал к
себе симпатию живостью ума, отзывчивой манерой общения, но вместе с тем в представлении
многих был фигурой полустрадальной, ибо его поддерживающие резолюции не всякий раз
осуществлялись так, как предполагалось: то ли некто всесильный мешал ему, то ли не было в
высших инстанциях единого мнения. Быть может, случалось это и потому, что кому-то в
солидных кабинетах на самых верхних этажах не нравилась его известная в научном мире
самолюбивая формула. "Правильно все то, что вам говорю я за этим столом. Все, что говорят
сейчас остальные инстанции по этому вопросу, - неизвестно, значит, сомнительно". Дроздов
считал его разумным союзником с ограниченными возможностями, Тарутин - аппаратчиком,
умеющим завязывать узлы идей, то есть укреплять их на своем уровне, и почасту бессильным
перед невидимыми со стороны препятствиями сверху.
- Взаимно рад, - ответил Дроздов, пожимая твердую руку Битвина, сильно стиснувшую
его пальцы.
- Я не видел вас два тысячелетия от рождения Христова и ищу вас потому, что мне надо
переговорить с вами, - сказал Битвин. - Сможете зайти ко мне завтра, часов в одиннадцать?
- В одиннадцать? Завтра? - повторил Дроздов, и в этом механическом повторении уже
утверждалось согласие, так как Битвин был приятен ему и дружелюбием, и бодрой манерой
общения, и совпадением мнений в наиболее спорных вопросах экологии. - Спасибо. В
одиннадцать я буду.
В следующую минуту он почувствовал затаенную пустоту вокруг себя и будто дуновение
сквознячка. Это колючее касание пахнуло из гулкого безмолвия, и в течение некоторых секунд
он уловил устремленные ему в переносицу заторможенные изумлением и страхом глаза
Чернышова. Мгновенная бледность стерла с его лица полнокровную красноту, и тотчас над
головой Чернышова возникла задранная бородка академика Козина, с высоты своего роста
окидывающего Дроздова взглядом подозрительного любопытства.
- Чудненько, - пробормотал он.
- У меня есть о чем с вами поговорить, - сказал Битвин деловито и повернулся, готовый
перейти к другой группе гостей, но его задержал Тарутин:
- Сергей Сергеевич, давайте призовем в сообщники демократию. В вашем "Большом
доме" это полагается?
- А что? - засмеялся Битвин, показывая ровные зубы. - В нашем Цека полагается
делать многое, что мы не всегда можем сделать.
- Можем. Поэтому и разваливается наука. В академии - базар статистов, с которыми
заигрывает Цека.
- Вот как! - воскликнул Козин жестяным голосом.
- Точно так!
На лицо Тарутина наползало выражение дерзкого упрямства, но, пожалуй, непонятно
было, почему он в присутствии Битвина негаданно бросил вызов вице-президенту академии, не
скрывая небрежения к его коллегам. Возбужденный Гогоберидзе переглянулся с Валерией,
сделал обморочные глаза и, как поверженный, уткнулся лбом в плечо своей жены. Улыбышев,
покрываясь пятнами, кончиком перекрученного галстука суматошно протирал стекла очков;
Георгий Евгеньевич, силясь удерживать гостеприимство хозяина, сконфуженно оглядывался и
в этот извиняющийся момент приобретал вид врача, к огорчению встретившего в родном доме
умалишенного пациента.
Вокруг смолкли голоса.
Как только появился Битвин, сопровождаемый Козиным, гости, не выдавая излишней
заинтересованности, стали чутко прислушиваться к начатому разговору, и теперь зловеще
упавшая в комнате тишина перепугала Георгия Евгеньевича совсем уж непредсказуемым
скандалом. И он поспешил вкрадчивым голосом проговорить, очень надеясь вернуть мирное
настроение, какое должно уравновесить все:
- Милый Николай Михайлович... Если надо что-то делать с наукой, то следует
прорваться сквозь груз традиций, которые ограничивают... Не правда ли?
- Правда в одном, милый Георгий Евгеньевич, - сказал Тарутин в тон Чернышеву. -
Все люди несолнечной стороны должны уйти из науки. А вы человек - несолнечной стороны,
прошу прощения. И вы, многоуважаемый товарищ Козин, к сожалению, будучи
вице-президентом Академии наук...
Он, казалось, непомерно спокойно помедлил, не прерываемый никем, и в этот миг у
Чернышева поджались побелевшие щеки, шершаво покрываясь мурашками. Академик Козин,
возвышаясь прямой фигурой позади низкорослого Битвина, воинственно стиснул рот, подергал
бородку, будто взнуздывали его, наклонился к уху Сергея Сергеевича и что-то прошептал с
гадливой судорогой лица; послышалось, что он произнес сжатую хрустящей спиралькой фразу,
"омерзительно пьян", но тот, заложив руки за спину, глядел на Тарутина в удивленном
раздумье, потом сказал тихо:
- Вы недоговорили...
И Тарутин продолжал с той же невозмутимостью издевки:
- В этой комнате, Сергей Сергеевич, половина докторов, половина кандидатов. Цвет, так
сказать, наук об окружающей среде... - Он покачиваньем бутылки в руке показал на гостей,
замерших на своих местах. - Но почти все - это зеркала несолнечной стороны, прошу тысячу
извинений у своих страждущих коллег! Тем более в числе их и я, многогрешный. Это в порядке
здоровой самокритики. Поэтому спасение почтенной науки - в очищении. Весь титулованный
мусор - вон, вон, к дьяволу, подальше, подальше к черному хлебу! А наиболее бездарных - в
особую для этого академию бездельников. Без дармовых харчей. Вы, Сергей Сергеевич,
желаете такую революцию во имя оздоровления науки?
- Продолжайте...
- Продолжаю. Но революции на горизонте не предвидится. Поэтому есть пьеса
благочестия. Перед вами на сцене главным образом статисты столичного водевиля из жизни
ученых...
И Тарутин с развеселым видом бесстрашного парня, как если бы обрел вечную
неприкосновенность, снова показал бутылкой на притихших гостей в комнате, где в
кладбищенском безмолвии, в оледеневших лицах накалялась, нарастала неподвижным
ураганом ненависть, ощутимая душным туманом в уплотняющемся сигаретным дымом и
дыханием воздухе. Но, вероятно, сбитые с толку присутствием высоких лиц, никто из гостей не
осмеливался первым проявить ни громкий протест, ни возмущение, ни гнев. И только иные в
недоумении переглядывались, объясняя друг другу злыми глазами, что неуправляемая
огорчительная случайность свела их в общество с душевнобольным, и здесь ничего не
поделаешь. Потом в углу гостиной прерывистым вздохом прошелестел женский шепот: "Как
же он нас ненавидит", затем осторожненько стукнула чья-то рюмка, поставленная на столик, и
тогда Улыбышев, возбужденно тряся очками, поворачивая остроугольное, покрытое пятнами
мальчишеское лицо то к Битвину, то к гостям, то к Тарутину, вскрикнул с отчаянием:
- Как же это так? Все мы вместе - целый мир! Друзья, не надо этого, не надо
разъединяться!.. Не надо!
- Наивный мальчик, мы живем в несчастливом мире, - перебил Тарутин и со скучным
лицом погладил Улыбышева по заросшему затылку. - В загнившем подлунном мире, где
издревле ничтожество и придворные солисты способны самоотверженно чавкать, пить, как вот
мы сейчас с вами, Яша. Оно вечно, ничтожество. А сейчас пришло его царство.
- Да вы просто Чацкий! Вы - невменяемы! - оглушительно и трескуче захохотал
Козин, перекашивая узкие прямые плечи, словно пиджак его стискивал, щекотал под мышками,
и вдруг стрелой нацелил длинный коричневый палец в грудь Тарутина. - Вы - жалкий
клеветник, позвольте вам сказать! Вы, милейший, облили грязью всех присутствующих и
уважаемых здесь людей! Опорочили звания интеллигента и ученого! Вы не постеснялись ни
присутствующих дам, ни Сергея Сергеевича, ни своих коллег, как бы вы к ним ни относились!
Я позволю себе думать, что это в высшей степени некорректно и низко! Гиньоль!
- Филимон Ильич, - поморщился Тарутин. - Вы слишком обремены постами и
должностями, чтобы позволить себе думать. Какая должность вас дернула назвать меня
клеветником, да еще жалким? Сердечно сожалею, что сейчас немодны дуэли и не бьют
физиономии. Поэтому в присутствии Сергея Сергеевича позволю себе оскорбить вас
следующим образом. Вы, как и многие в сонме наук, - мо лодец с горящими глазами. Вы
ведете нас от одной победы к другой, то есть к счастью. Вот видите, насколько я уважаю
старость и как я интеллигентен по сравнению с вами.
По-видимому, всем, кто стоял рядом, показалось, что в следующий миг Филимон Ильич
ударит Тарутина, - так негодующе передернулась вся его рослая фигура, так режуще
сверкнули безжалостной ненавистью его глаза, так сатанински вздернулась его бородка. Но
сейчас же Битвин, с каким-то тщательным интересом слушавший Тарутина, высвободил руки
из-за спины, сделал останавливающий жест.
- Надо полагать, излишне переходить на личности, Николай Михайлович. Что касается
ваших некоторых... не всех, не всех... некоторых суждений о науке, то не преувеличиваете ли
вы? У вас, я полагаю, есть и сходные точки зрения со многими присутствующими здесь
коллегами!
- Да вряд ли! - решительно возразил Тарутин.
В комнате, уже до предела переполненной предчувствием скандала, возник
волнообразный рокот возмущенных голосов, послышались негодующие восклицания женщин,
потом трескучий голос академика Козина произнес брезгливо:
- Несчастный завистник! Стыдно за вас! Опомнитесь!
- Стало быть, никаких точек соприкосновения? - настойчиво переспросил Битвин, не
замечая движение, нарастающее в гостиной.
"Николай презирает их всех и не скрывает этого, - подумал, хмурясь, Дроздов. - Но что
хочет Битвин? И зачем Николай намеренно вызывает злобу у всех?"
- Соприкосновения при одном условии, Сергей Сергеевич, - с насмешливой неохотой
ответил Тарутин. - Если бы вы позволили разогнать две трети института. Григорьев этого не
смог. Институт чертовски устал под давлением таких несокрушимых титанов
административного оптимизма, как академик Козин. Я молчу, конечно, о докторе наук
Чернышове. Для него любой малоароматический звук из академии - наивысший закон.
Поэтому - я за очищение института. Хирургия, невзирая на лица... У вас, я вижу, нет
рюмки? - неожиданно проявляя товарищеское внимание, сказал Тарутин и, глянув на бутылку
коньяка в своей руке, деликатно извинился: - Простите, мне хочется выпить, но...
- Действительно. Свою рюмку я оставил в другой комнате, - отозвался Битвин и
вскользь оглянулся на лоснящиеся лица гостей. - Впрочем, мне достаточно, - добавил он
строго.
Сергей Сергеевич Битвин, занимающий высокий пост, был человеком не робкого десятка.
Более того - от него во многом зависело продвижение, ученые звания, награды, благополучие
почти каждого находящегося сейчас здесь. Однако Дроздов понимал, что все-таки при твердой
своей власти Битвин не всесилен в этом скоплении мужей науки, оснащенных разными
групповыми страстями, анонимными перьями, пристрастиями, склонностями и предвзятостями,
людей разных, наделенных некими способностями и вовсе не имеющих их, особей так или
иначе элитных, к которым не один год принадлежал и гидролог Тарутин, в последнее время
открыто и безрассудно не признающий в общении с коллегами благоразумной осторожности,
видимо, окончательно придя к какому-то личному решению, лишавшему его необходимости
самосохранения.
"Кто распустил слух, что он носит веревку в "дипломате"?" - мимолетно подумал
Дроздов, видя, как Тарутин налил себе в рюмку коньяку и сейчас слегка поднятыми бровями
искал, кому бы налить за компанию.
Никто не подставил рюмку. Все, кто стоял вокруг Битвина, омертвело молчали.
- Пожалуйста, каплю, - произнесла Валерия, с улыбкой взглядывая на Дроздова.
- Плесни две капли, - сказал он, протягивая рюмку, чувствуя, что враждебное
молчание, окружающее Тарутина, становится физически ощутимым, и вдруг, помимо воли,
что-то жарко взорвалось в нем против этих ядовито-напряженных лиц знакомых и незнакомых
коллег, и он проговорил через силу вежливым голосом: - Тарутин, пожалуй, прав, Сергей
Сергеевич. Даже истина порой нуждается в очищении. Все мы попадем в рай, потому что ад
уже переполнен грешниками.
- Вот те раз, вот те раз! - воркующе запел Чернышов, в меру удивляясь, в меру
осуждая, и, искательно мелькнув глазами в направлении Битвина, неслышно похлопал пухлой
ладонью о ладонь, изображая аплодисмент. - Изумительно! Вы парадоксалист, Игорь
Мстиславович, вам остроумия не занимать! - заговорил он приподнято. - Но скажите,
неужели вы тоже нигилистически настроены к науке? Помилуйте, за что? Вы же не человек
экстремы! Все мы служим одному великому делу, а в нашем институте работают прекрасные
люди... известные, опытные! В том числе и Николай Михайлович! Конечно же! Но зачем он
сердится на своих друзей, которые, поверьте, любят его!..
И добролюбивый, в ласковой своей гостеприимности, сделал подобие поклона толстой,
стянутой галстуком шеей, этим поклоном призывая к товарищескому согласию, к доброму
пониманию единомышленников, объединенных общей целью.
- Ах, Сергей Сергеевич, - продолжал Чернышов, доверительно снизив голос. - Мне
очень хотелось, чтобы сегодня нас сплотил просто дружеский вечер. Я против всяческих
междоусобиц. Я хочу этого всей душой. И думаю, что и вы тоже этого хотите, Николай
Михайлович. Вы умный, талантливый человек... И я вас очень уважаю.
Он снова сделал ныряющее движение шеей в сторону Тарутина, и от смущения круглые
щеки его по-девичьи заалели.
Тарутин равнодушно сказал:
- Самая страшная казнь для сплетников - отрезать уши у тех, кто слушает сплетни. При
всем том вы не доросли.
- До кого... до чего не дорос?
- До меня не доросли.
- Славно, славно! Как это мило, вы, Николай Михайлович, удивительный человек,
неподражаемый!.. Да, да, не дорос. Почему же не дорос?
- Потому что я - не то, что высказали вы. Лицемер, хитер, тщеславен и не ученый.
Точнее говоря, я - профессиональный негодяй. Как и многие присутствующие... Вы не точны!
- Славно, славно! Вы просто начитались Захер-Мазоха! - И Чернышев с умиленным
восторгом, будто услышал нечто невероятно остроумное, вторично изобразил пухлыми
ладонями неслышный аплодисмент и, придвигаясь к уху Битвина, заговорил, тая карими
глазами: - Хочу вам сказать, что в нашем коллективе остроумнейшие люди, вертят словами и
так и эдак, одно удовольствие общаться со своими друзьями! Думается, и Николай
Михайлович, как всегда, шутил, когда сомневался в компетентности...
- Да? Так? - усомнился Битвин. - Неужели так?
- Р-разумеется! - едким голосом врезался Козин, неотступно возвышаясь позади его. -
Где
...Закладка в соц.сетях
