Жанр: Драма
Искушение
...а
люди с перстнями? Понимаю ли я что-нибудь до конца?" - болезненно прошло в сознании
Дроздова, и в ту же секунду он столкнулся взглядом со встречными взглядами, выразившими
разные чувства: глаза Битвина, обежав с ног до головы фигуру Валерии, не скрыли
поощрительное мужское одобрение, молниеносный ненавидящий взгляд Козина прорезал его
насквозь бритвенными лезвиями, и теперь ясно было, что академик не простит ему массажную
комнату никогда.
- А знаете, Филимон Ильич, бассейн здесь прекрасен, вы были правы, - внезапно для
себя выговорил Дроздов, и непредвиденная фраза была фальшивой, явно подсознательной, но
он сказал ее, точно ничего не произошло и ничего неприятного не должно было произойти
между ними в естественной обстанозке отдыха. - Да, вы правы: чудесный бассейн.
- Я не говорил ничего подобного, - просипел горловым шепотом Козин и, как окурок,
брезгливо ткнул необъеденную утиную ножку в блюдо. Его опущенные щитки желтых век
вздрогнули, но не открылись, лицо сузилось, стало вместе с бородкой остроугольным, и
Дроздов вновь подумал: "Тут, кажется, мои отношения прояснены исчерпывающе".
- К нам приехал, к нам приехал Сергей Сергеич дорогой!.. - по-цыгански упоенно
выкрикивал Веретенников и перекатывал лакированные глаза.
- Весьма рад вас видеть здесь, - свежим голосом сказал Битвин, энергично подходя с
рюмкой к Дроздову и кавалерски склоняя бритую голову перед Валерией. - И вас,
очаровательная...
- Меня зовут Валерия Павловна, - подсказала она непринужденно и одарила светской
улыбкой.
- И вас, очаровательная Валерия Павловна, - галантно повторил Битвин, скользя по ее
фигуре цепким взглядом, и Дроздову показалось, что он либо неумело играет кавалера, либо не
вполне трезв. - Надеюсь, вы не плохо чувствуете себя, Игорь Мстиславович, в этом
богоданном раю... вместе с Валерией Павловной?.. - обратился он не без обычной живости,
но в живости этой и в "богоданном раю" был заметный пережим нетрезвого человека, которому
необходимо быть трезвым. - Что такое? Что такое? - игриво продолжал Битвин,
поворачиваясь к сидящим за столом. - Я стою с рюмкой... а ваши уважаемые гости?.. Мы
должны сию минуту исправить ошибку!.. Немедленно, будьте добры, наполните рюмки и
бокалы!
Вокруг послышались веселые крики: "Рюмки! Девочки, дайте чистые рюмки и бокалы!"
- и накатывающейся волной возникло суетливое движение, смешались голоса, смех,
умиленные восклицания Чернышова, оглушительно заиграл туш Веретенников, засновали
передники официанток, рядами засверкали рюмки и бокалы на подносе. И подле Валерии,
лаская хмельной хитрецой всезнающих глаз, возвысилась медведеподобная глыба Татарчука,
самолично раскупорившего шампанское; кто-то из новых гостей наготове держал бутылку
коньяка, поспешно наполнялись через край бокалы и рюмки на покачнувшемся подносе,
который с испуганным смешком еле удержала девица в наколке; Веретенников отчаяннее
заиграл туш, отчего бравурно зазвенело в ушах; Битвин, жестом приглашая выпить, поднял
рюмку, глядя со значительной серьезностью на ноги Валерии, взявшей бокал шампанского,
сказал:
- Я понимаю отлично... Тарутина, который хотел рюмку заменить вашей туфелькой. Что
это за знаменитая золотая туфелька, покажите нам.
- Золотых туфелек нет. Имеем спортивные шлепанцы, - засмеялась Валерия и
выставила правую ногу в резиновой "вьетнамке". - Сказка про Золушку кончилась.
- Жаль, что мы не во всем находим взаимопонимание, глубокоуважаемые коллеги, -
проговорил Битвин несоответственно тому, что говорил секунду назад, резко опрокинул рюмку
в рот и с молодеческим даже размахом бросил ее, брызнувшую осколками, в пылающий
камин. - Рюмки бьют об пол за удачу, - сказал он непогрешимо. - Но сказка кончилась, и
все вы без туфелек.
Он склонил покрытую испариной голову перед Валерией, нетвердо сделал поворот на
каблуках и пошел к столу, где двое из прибывших с ним гостей уважительно подхватили его и
посадили на центральное место рядом с молчаливым Козиным. Сейчас же две юные
официантки нежными феями появились справа и слева позади него и насупленного академика,
с женственной плавностью наполняя им рюмки. И Татарчук, пышущий сквозь мохнатый халат
влажным жаром разогретого тела, поддерживая под локти Валерию и Дроздова, повел их к
столу, смешливо убеждая:
- Сидайте, любезные гости, напротив лидера, полулидера, подлидера, хо-хо, извиняйте,
Сергей Сергеевич. Беседуйте.
- Расслабьтесь, - глядя в стол, сказал болезненно Битвин. - Поговорим потом.
"В словах Татарчука какая-то издевка над Битвиным. Что это значит?"
А шум за столом нарастал, становился хаотичнее, горячее, бессмысленнее, все громче
гудели голоса, все чаще хлопали пробки шампанского, открываемого с кавалергардским
мастерством Веретенниковым (бутылка юлой раскручивалась на полу, дном ударялась об пол, и
пробка выстреливала в потолок), все явственнее звучал, рассыпался колокольцами смех девиц в
наколках, а их настойчиво и щедро угощали шампанским на разных концах стола, уже
разрушенного, залитого, неопрятного, - ив какую-то минуту Дроздов увидел, что Битвина нет
за столом, что в самом воздухе что-то изменилось, затуманилось, повернулось, стало дробиться
меж бутылок, разрушенных закусок, осоловелых лиц, сигаретного дыма, снятых пиджаков,
спущенных галстуков, среди разговоров и хохота, между почтительно замершим в ловящем
внимании Чернышевым и сурово-высокомерным Козиным, среди воркующего тенора
Веретенникова и раздраженного голоса Татарчука, внушительным стуком пальца по краю стола
доказывающего кому-то из приехавших гостей:
- Щука отливает икру в середине апреля! Знать надо! Налим мечет икру в январе. В
протоке - там течение, холодная вода - ловля ночью. Он подо льдом нерестится. Знать надо,
если уж вы рыбарь галилейский!
- Да я приехал к вам не на рыбалку, а как к себе домой пришел. Я вместе с Сергеем
Сергеевичем...
- Где он? - с неудовольствием спросил Татарчук. - Он мне нужен.
- В массажной, наверно, Никита Борисович. Разрешите позвать?
- Позвать, немедленно позвать!
- Мы сейчас уйдем по-английски, - шепнула Валерия. - Сначала я, потом вы.
По-моему, достаточно...
- Умница вы.
Когда через полчаса они спустились с вещами на притемненный первый этаж, Дроздов
услышал из за двери в столовую железно бухающие звуки рока, мужские голоса, женские
вскрики и смех и, не одолев любопытства, осторожно приоткрыл дверь. В зале были погашены
люстры, горели лишь несколько бра, накрытые прозрачной зеленой материей, и будто в
зеленовато-мутной воде двигались, прыгали босиком по ковру в сумасшедшем ритме белеющие
фигуры, как ожившие статуи в лунном парке; проступали на диванах полунагие тела, и кто-то
огромный в распахнутом халате, с бутылкой шампанского в руке, обезумело вскрикивая: "Раз
живем, раз живем!" - глыбой пошатывался посреди танцующих, пытаясь выделывать
слоновьими ногами затейливые кренделя.
Битвина здесь не было.
Глава восемнадцатая
Он лежал на краю огромной воронки, ослепляемый раскаленными трассами очередей,
пронзающими ночь вместе с окриками немцев. Немцы в рост шли по полю, поочередно
проверяя изуродованные бомбежкой позиции орудий, короткими очередями добивая раненых в
ровиках. Сначала между очередями доносились стоны, потом стихли, и его дрожью била мысль
о последних предсмертных секундах, о том, что он остался один в безвыходном положении, что
сейчас над ним вырастет фигура в ненавистной каске, роковая настигнет, как удар, команда:
"Хенде хох!" - и его поднимут и беспощадно пристрелят на краю воронки, куда он переполз
от разбитого орудия.
"Не хочу умирать, только жить... Спаси и пронеси", - начал повторять он про себя то ли
слышанную им когда-то в детстве, то ли пришедшую неизвестно откуда молитву, но при
опаляющем свете ракеты над головой раздался задохнувшийся крик, топот сапог, он увидел
огромную фигуру, бегущую впереди к воронке, и тогда он, тоже дико крича от разрывающего
горло защитного безумия, выпустил длинную очередь в эту глухо екнувшую на бегу фигуру.
Немец упал на колени, захрипел, сделал всем телом судорожное движение к нему и, темной
грудой увлекая его за собой, обдавая смрадным запахом пота, скатился в воронку. И
многотонная обвальная тишина упала с неба, придавила их обоих. И, выдираясь из тяжкой
толщи духоты, он услышал мычащий стон, затем воронку окатил огонь ракеты и перед самым
лицом всплыло синее, без кровинки, лицо раненого, его жадно хватающий воздух рот,
замызганный артиллерийский погон. Блеснула медаль на разорванной пулями гимнастерке,
сплошь черной на груди, - и, еще не веря, он узнал того, в кого выпустил очередь. Это был
старший сержант Колосков, командир орудия, стоявшего слева. "Ты?.. Меня?.." - с кровавой
пеной выхрипнул Колосков и, лежа на спине, заворочал предсмертно стеклянными глазами, его
большие губы, все лицо перекошенное кричало о чем-то, просило сделать что-то, чего не мог
сделать сам.
И в ужасе хватая руками его грудь, залитую вязким и теплым, обдающим
тошнотно-железистым запахом, он слипающимися пальцами попытался и не находил силы
достать индивидуальный пакет или нажать на спусковой крючок автомата, чтобы кончить
мучения Колоскова. "Я убил его..." - молотом ударяло в висках, жаркая пелена застилала
глаза, и он уже плохо различал фосфорическое сверканье трасс над воронкой, а со стороны
немцев приближались голоса, все громче, все оглушительнее, рядом зашелестела трава над
головой и разом голоса смолкли... Чьи-то глаза, готовые к жестокости, нацеленно смотрели на
него сверху.
И он с тем же криком отчаяния рванулся к автомату, но слипшиеся в крови пальцы
обессилели, не смогли поднять оружие, нащупать спусковой крючок, да и диска с патронами не
было. Он выронил автомат, впиваясь ногтями в землю, выкарабкался из воронки,
сумасшедшими скачками бросился в противоположную сторону - и со всего размаха грудью
напоролся на огненную пулеметную очередь.
"Смерть! Кто убил меня?" - мелькнул чей-то крик в ушах в тот момент, когда навстречу
копьем вылетела пулеметная очередь с бруствера окопа и в красных вспышках запрыгало
искаженное ненавистью и смехом, страшное стеклянными глазами лицо Колоскова, прижатое
сизой щекой к ложе. - "Как он оказался за пулеметом? Ведь он мертв. Он мстил мне?" И с
меркнущим сознанием он еще корчился, силился вытащить огненное копье из груди,
застрявшее в ребрах, а когда с хрустом вытащил окровавленное острие и отбросил его, сверху
из темноты нависло, загораживая звезды, толстое, распаренное лицо с обворожительной
улыбкой убийцы, сосискообразные пальцы протянулись к его горлу, и, истекая кровью,
подброшенный какой-то чудовищной силой, он встал на колени, а лицо смело придвинулось,
выжидая с враждебной самонадеянностью: "Ну, что, подыхаешь, герой? А надо бы всем вам!.."
"Ах, ничтожество!" Он вскрикивал, матерился, взвизгивал даже, ударяя с наслаждением по
этому большому мясистому лицу, по этим маленьким звериным ушкам, но лицо не
отклонялось, не изменяло выражение, непробиваемо добродушное, только ушки порозовели,
покрытые каплями, а сосискообразные пальцы тянулись, клещами охватывали его горло. И
умертвляемый железными пальцами, он никак не мог высвободиться и дышал тяжко, с хрипом
(а язык, толстый, неподатливый, удушливым комком выдавливал мычание), не в силах
выхватить из памяти вспыхивающие зелеными огоньками жалкие осколки мольбы: "...
Предали... Я умираю..."
С отвращением к самому себе, к своей жалкой гибели, к своей беспомощности, он стал
вырываться изо всей силы из удушающих клещей, выталкивая грудью неистовый крик борьбы.
И в эту секунду Дроздов очнулся, вырвался из сна, уже наяву слыша стон, животный,
раздавленный...
"Это ведь кричал и стонал я... Что это было - предсмертный страх?" И еще чувствуя
тиски чужих пальцев на горле, овлажненную потом подушку, он открыл глаза, медленно
соображая, что он у себя дома, а вокруг глубокая ночь, недвижная темнота, ветер за окнами,
гудит балкон и светлеют шторы от дальних уличных фонарей.
"Нелепость, невроз! Мне снятся военные сны отца, о чем он рассказывал матери. Неужели
повторяются кошмары, что были после смерти Юлии? Но что-то случилось вчера... Что-то
неприятное, скользкое... Когда я вернулся домой?.."
Он сел на диване - в тишине смежной комнаты звонко щелкнул выключатель, зажегся
свет яркий, резкий, упавший прямоугольно в его комнату, послышался шорох одежды, шаги, он
быстро посмотрел, охолонутый знобящей мыслью о галлюцинации: "Не схожу ли я с ума, ведь
так входила Юлия..." И, увидев в проеме двери фигуру Валерии в халате, он с полной ясностью
вспомнил, что поздно ночью приехал из-за города в Москву вместе с ней, не дожидаясь утра в
"охотничьем домике". О своем отъезде они не сообщили никому, кроме сторожа, боксерского
склада мужчины, выпустившего машину после обманной фразы Дроздова: "Вызывают в
Москву срочно". А потом ехали до города на большой скорости, изредка обмениваясь в
темноте машины беглыми взглядами, и тогда он говорил чересчур спокойно: "Никакой паники.
Все великолепно". А она отвечала ему согласно: "Я не паникерша. Все чудесно". Потом,
перебарывая молчание, он спрашивал со злым ободрением: "Ну, что теперь мы будем делать?"
И она отвечала безразличной улыбкой: "Молча презирать. Другого не дано. Они сильнее".
В машине, слава Богу, она не видела отчетливо выражения его лица, не видела, как он
морщился, вспоминая о той вежливой "интеллигентской" улыбке, какая, наверное, выкраивая
внимание, наползала на его лицо во время общения с Татарчуком в том длинном
обволакивающем разговоре, и его все сильнее охватывала душная тоска, будто совершил
постыдную ошибку.
"Что-то случилось вчера отвратительное..." Он лежал на диване, чувствуя, что Валерия,
стягивая шнурки халата (как в том немыслимом "охотничьем домике"), стоит в проеме двери,
прислушивается и не входит, разбуженная, видимо, его стоном во сне. "Значит, она ночевала у
меня?" Уже на окраине Москвы, когда он предложил ей не ехать через весь город на Таганку, а
до утра остаться у него ("просто как поздний гость у старого приятеля"), и когда она
согласилась, он подумал, что после прошлого дня, вечера и ночи, после всего
ошеломительного, неопрятного, увиденного ими в "охотничьем домике", она в чем-то
приблизилась к нему, но теперь в этом не было той пляжной кокетливой игры, занимавшей их
обоих, а было иное, имевшее вкус подслащенной горечи.
- Я знаю, вы не спите, - сказала тихо Валерия и, заслоняя свет из другой комнаты,
бесшумно подошла к дивану, опахнула домашним теплом халата. - Мне показалось, вам
снился страшный сон. Вы стонали...
- Сон? Что-то в этом роде, - пробормотал Дроздов.
Он лежал на спине, смотрел на нее. Она стояла над ним, касаясь коленями дивана.
- Валерия, - позвал он и, не двигаясь, вообразил солнечный жар моря и гладкий загар ее
плеч, ее спины, когда она входила в воду, разгребая ногами у берега шелестящие по гальке
волны в далекий крымский день.
- Валерия - это я... - Она наклонилась над ним, и, не видя ее лица, как бы
ослепленный нескончаемым блеском полдневного южного моря, он зажмурился от
непостижимого, казалось, насмешливого переливчатого свечения ее близких глаз. - Ну,
что? - повторила она шепотом. - Я знаю, что вы хотели сказать...
- Что я хотел?
- Вы хотели сказать, что вам не по себе, чтобы я легла рядом. Правда?
- К черту "вы", "он", "она", "они", - заговорил Дроздов с полусердитым, полувеселым
отрицанием. - Нам давно бы стоило перейти на другую форму обращения. "Ты" - это не так
уж плохо.
- Ты и я, - ответила она, не отклоняясь, и в темноте ее шепот опять дыханием согрел
его губы. - Это звучит неплохо, но...
- К черту все эти "но"... - Он обнял ее, бережно притягивая к себе, а она, поддаваясь
его рукам, опустилась у дивана на колени, придавливаясь щекой к его груди, пряча губы, а он,
гладя шершавый ворс халата на ее плечах, попросил ссохшимся голосом: - Так неудобно нам
обоим. Ложись со мной. И сними этот халат. Он колется как еж.
Он слышал, как зашуршал ее халат, сброшенный на пол, как мягко стукнули по полу
скинутые с голых ног тапочки и долгое прохладное тело прижалось к нему сбоку, легкая, тоже
прохладная рука несмело скользнула по его груди и обняла. И робкий голос ("не ее голос")
дрогнул возле его подбородка:
- Что касается меня - это безнадежное дело. У нас ничего не получится. Давай просто
полежим. Так будет хорошо. Ты можешь просто лежать вместе со мной - и больше ничего?
- Нет, не могу.
- А в Крыму ты был сдержан, как афонский монах.
- Тогда я был глупец.
- А сейчас? Мудр или глуп?
- Немного поумнел.
Он повернулся к ней, нетерпеливо охватывая ее всю, чувствуя холодок неподатливого
тонкого тела, ее груди, ее ног, нашел ее губы, в непонятном сопротивлении ускользающие,
потом, задыхаясь, отворачивая голову, она выговорила срывающимся шепотом:
- Да что же это такое? Я не могу...
Он, целуя ее в висок, в шелковистую бровь, попытался снова найти ее губы, а она, будто
ей было больно, тихонько отстранялась, выгибаясь, в то же время все крепче обнимая его,
вдавливаясь сдвинутыми дрожащими коленями, и повторяла одним дыханием:
- Подожди же чуточку... Я не могу сейчас. Ты меня так целуешь, что мне почему-то
страшно. Полежи со мной просто как друг. Или - как хорошая подруга. Может, мне уйти, так
будет лучше? Мы успокоимся - и опять станет как было.
- Станет как было?
- Скажи, мы никого не предаем? Послушай, какой ветер...
Он лег на спину и с закрытыми глазами молчал, оглушенный навалом ветра, одичало
захлопавшего по карнизам, засвистевшего в перилах балкона; там что-то упало, и в свисте, в
гуле почудилось: понесло холодком от балконной двери.
- Ветер, ветер на всем белом свете, - проговорил он, переводя дыхание. - Когда мы
ехали по шоссе, иногда было такое ощущение, что машину сносит и валит в кювет. Ты не
боялась?
- Нисколько. - Она вздохнула, вжалась затылком в подушку, вытянула вдоль тела
руки. - Откровенно, было не по себе в "охотничьем домике". Как будто увидела фильм об
итальянской мафии. Роскошь, пышность, изобилие еды, дорогие вина... Какие-то смелые
девицы. Плавала совершенно одна в бассейне, в доме ни звука, и было жутковато. А на озере
ветер и деревья шумели. Потом пришел ты, как спасение. И эта оргия. Какая-то Афинская
ночь... Не могу отделаться от мысли, что мы совершили ошибку. И наверно, по моей вине.
- Я хотел, чтобы мы совершили глупейшую ошибку, - сказал он и шутливо, и ласково и
оперся на локоть, глядя на ее лицо, слабо освещенное отдаленным светом из другой комнаты,
на ее губы, которые только что сопротивлялись и отдавались ему одновременно. Он улыбнулся
и невинно потерся носом о ее висок, улавливая терпковато-хвойный запах ее волос, проговорил,
в задумчивости отваливаясь к стене: - Уже второй месяц мы ведем какую-то странную не то
борьбу, не то игру. Начал ее я. Но ответь мне, если можешь. Неужели, Валерия, у тебя такая
неиссякаемая настороженность ко мне? Что же мне делать теперь, если я кончаю дурацкую
игру с собой и с тобой. Меня просто тянет к тебе. Как мальчишку.
Она чуть-чуть свела брови, слушая его, осторожно сказала:
- Дивноперые птицы - это мысли твои. Но... пойми, я не хочу тебя обманывать.
Подожди. Я привыкну. Потом. Потом я сама...
Ветер с пронзительным гулом, с дребезжанием железа на крыше, с писком в антеннах
наваливался на балкон из беспредельной пучины осенней ночи, и на мгновение представилось,
что комната зыбко качается в ненастном небе, взмывает и падает с высоты.
"Игра кончилась вчера..." - думал он под неистовые удары и налеты ветра, вспоминая
попытку того приятельски возможного поцелуя, когда по матовому коридору шли из бассейна в
столовую сауны, откуда звучали пьяные голоса, гремело пианино, а она пообещала, что спасет
его за послушный поцелуй в уголок рта. Но она так и не сказала позже, от чего и от кого хотела
его спасти. "К нам приехал, к нам приехал Сергей Сергеич дорогой!.." Голоса, крики,
бравурные аккорды, хохот - от этого спасти? "Рюмки бьют на счастье, а у вас туфелек нет..."
Да, тогда необходимо было спасение от того давящего безумством блаженства в каком-то
фантастическом мире, от липкого запаха распаренных эвкалиптовых листьев, от коварного
Татарчука, то и дело меняющего окраску голоса и выражение лица, отчего крошечные звериные
ушки прижимались к черепу, и нужно было спасение от того страшного крика Козина ("Кто
там?"), вскочившего на ковре как коричневый скелет, около ног которого отшатнулась женская
фигура; спасение от жалких слез по-собачьи заискивающего Чернышова, от заваленных
снедью, рыбой и жареными утками столов, от хлопанья пробок шампанского, от всего
неудержимого, пьяного, безобразного, хаотично раздробленного и соединенного чугунным
буханьем радиолы, женским смехом, визгом в притемненной столовой, где в сигаретном дыму,
в зеленых полосах бра прыгали, извивались пары танцующих, на диванах белели полунагие
тела, а медведеподобный Татарчук с бутылкой шампанского, обнимая двух девиц в наколках,
топтался на ковре, грузно вскидывал ногами, сипло выкрикивая: "Раз живем! Раз живем!"
Валерия не видела этого позднего разгула в столовой сауны. Когда из номеров спустились
на первый этаж, по-ночному пустой, с пригашенным везде электричеством, она первая
поспешила к выходу, услышав музыку, голоса из-за стеклянной зеленеющей полусветом двери,
боясь, по-видимому, что их увидят, задержат. Но, уже выехав на шоссе, он понял по ее взгляду,
что она вполне догадывалась, что за общения у него были в сауне, зачем их обоих пригласили
сюда, к всесильному и хлебосольному Татарчуку, перед которым при его связях, в сущности, не
было никаких препятствий, кроме маломощного Института экологических проблем, этой
соломинки в колесах тяжелотонно грохочущего поезда. Но почему приехал туда Битвин? В чем
была цель его приезда? Он ни слова не сказал по делу. Его учтивость по отношению к Валерии,
его панибратская доброжелательность, недолгое присутствие за столом и его избыточная
возбужденность - что это? Что создавало у него нервозное оживление? Не похож был он,
вовсе не похож на того внимательного к радостям и слабостям людским Битвина на вечере у
Чернышева и на того "прогрессивного", энергичного заговорщика в своем кабинете на Старой
площади.
По дороге в Москву машину качало на шоссе, бешеные напоры ветра ощущались через
руль, дуло в невидимые щели свистящими струйками холода, печка не работала. Валерия
куталась в воротник плаща, поеживала плечами. У самой Москвы, попросив у него сигарету,
она сказала строго, отворачиваясь к окну: "Они сильнее". Он не ответил. "В этом была ее
тревога? Предупреждение? Что она подумала, когда сказала эту фразу? Она ведь не была в
сауне, не слышала ни Татарчука, ни Козина. О чем она сейчас думает, мучая и меня, и себя?"
От свирепого порыва ветра зазвенели стекла балконной двери, и Валерия зябко втянула
воздух сквозь зубы, как если бы сквозняки задели холодком ее лицо, сказала вздрагивающим
голосом:
- Тебе не дует от балкона? По-моему, ветер качает дом. Как и наш "Жигуленок" на
шоссе.
- Бог с ним, с ветром.
- Мне холодно, - прошептала она. - Меня начинает трясти. Наверно, я заболеваю.
Она лежала рядом с ним, не касаясь его, но он вдруг почувствовал ее дрожь,
передававшуюся ему как болезненный озноб, и непонятной жалобой дошел до него ее голос,
кого-то просящий о защите, в которой она никогда не нуждалась:
- Хотелось бы мне отречься... Но скажи - как?
- От чего, моя милая? - сказал он, сжатый грустной нежностью к ней. - И надо ли
отрекаться?
- Пока мы любим, высшей справедливости в мире нет, - ответила она, стуча зубами и
смеясь, защищая этим смехом то, что хрупко надломилось, ослабло в ней. - Никакой
справедливости... и никакого смысла... Я лежу с тобой, дрожу, как кошка, и боюсь...
- Чего ты боишься?
- Помолчи. Закрой глаза. И подчиняйся мне. Иначе я превращусь в серо-буро-малиновую
кошку и убегу дрожать в соседнюю комнату.
- Я подчиняюсь...
- И молчи, молчи.
Она приподнялась, легонько легла ему на грудь, и ее губы потерлись о его губы, сначала
осторожно, скользящим, каким-то растерянным детским прикосновением, и словно осенний
ветерок исходил от ее стучащих зубов; потом губы ее обрели жизнь, потеплели, начали
вжиматься сильнее, нетерпеливее, и, потрясенный ее неумелыми поцелуями, он услышал
робкий стон: "теперь ты поцелуй меня", - и, не отпуская ее ставший упругим и жадным рот,
обнял за спину, но она высвободилась, упала навзничь, попросила задохнувшимся шепотом:
- Обними меня сильнее... Я хочу, чтобы теперь ты обнял меня.
- Милая моя Валерия. Но что же мне делать с твоими ногами, если ты их сдвигаешь?
- Я сделаю, как ты хочешь...
Ветер проносился над крышей, разрывался о телевизионные антенны, визжа тоненькими
струнами, завиваясь в небе воющими спиралями, глухо и обвально бил порожними бочками в
стены, в стекла балкона, сотрясая спящий многоэтажный московский дом, а они лежали на
боку, обнявшись в изнеможении, касаясь носами друг друга, неудовлетворенные, полностью не
узнавшие той близости, которую в долгом борении хотели он и она, о которой, быть может,
думали там, в Крыму, в безмятежную пору лета...
Он почувствовал, что она неумела, неопытна, скованна, не похожа на совсем другую
Валерию, не умевшую быть растерянной, независимую на людях, вызывающе современную, со
своей безбурной улыбкой всезнающей эмансипированной женщины, со своей милой
насмешливостью. А она была робка, стеснительна, она опять прятала губы, прижимаясь к его
шее то одной щекой, то другой, мягкие волосы ее мотались по его лицу, обдавая сладковатой
терпкостью, она дрожала всем телом, выгибаясь, будто хотела вырваться из его объятий, а
когда все кончилось и она затихла, слабо вздрагивая, казалось, во сне, он долго лежал молча,
всматриваясь в ее лицо, белеющее в темноте, новое, непонятно почему страдальческое.
Он повернул ее к себе, кончиком носа приник к ее носу. Она по-прежнему не открывала
глаз, только брови ее чуточку сходились морщинкой на переносице
...Закладка в соц.сетях
