Жанр: Драма
Рассказы
...е лицо в этой игре.
Разработан точный план, известный всей родне под названием плана
спектакля, а благодаря тому, что один из членов семьи должен каждый вечер
присутствовать лично, актерам обеспечен, так сказать, выходной день. Кроме
того, замечено, что актеры весьма охотно посещают торжества и не прочь
подработать, на основании чего актерам снизили жалованье: в безработных
актерах, по счастью, нет недостатка. Карл рассказывал мне, что есть
надежда снизить жалованье еще больше, поскольку актеры получают даровой
ужин, а искусство, как известно, становится дешевле, когда оно продается
за кусок хлеба.
10
О роковых переменах в характере Люси я уже рассказывал: теперь она
почти все время проводит в ночных кабаре, а в те дни, когда ей приходится
дежурить за праздничным столом, она становится как одержимая. Она
расхаживает в вельветовых брючках, пестром пуловере, сандалиях, она
обрезала роскошные волосы и носит примитивную челку, совсем недавно я
узнал, что эта прическа называется "пони" и уже неоднократно входила в
моду под этим названием. Пусть я не вправе пока обвинить Люси в открытой
распущенности, пусть это пока скорее некоторая экзальтированность, которую
сама Люси называет экзистенциализмом, но все же я не могу радоваться тому,
что с ней произошло, лично я предпочитаю нежных женщин, которые вполне
благопристойно кружатся под звуки вальса, умеют читать благозвучные стихи
и пища которых не состоит из одних только соленых огурцов и переперченного
гуляша. Планы бегства, вынашиваемые Карлом, будут, кажется, скоро
осуществлены: он открыл какую-то страну поблизости от экватора, которая,
судя по всему, отвечает его требованиям. Люси пребывает в полном восторге:
жители этой страны носят костюмы, мало чем отличающиеся от ее костюмов,
там любят острые приправы и танцуют в таком ритме, без которого Люси якобы
уже не может существовать. Неприятно, конечно, что они не желают
последовать правилу "Живи на земле и храни истину", но, с другой стороны,
я понимаю, почему они хотят бежать.
А вот с Иоганном дело обстоит сложней. Страшные слухи оказались
справедливыми. Он стал коммунистом. Он окончательно порвал с семьей, ничем
больше не интересуется, и на вечерах его постоянно заменяет дублер. В
глазах у него появился фанатический блеск, он страстно, как дервиш,
выступает на партийных собраниях, забросил адвокатскую практику и пишет
гневные статьи в партийных газетах. Как ни странно, он теперь гораздо чаще
встречается с Францем, и оба тщетно пытаются обратить друг друга в свою
веру. При всем духовном отчуждении они заметно сблизились лично.
Самого Франца я давно не видел, только слышал о нем. Он, говорят,
совершенно упал духом, посещает какие-то сумрачные церкви, и я думаю, что
такое благочестие можно смело назвать чрезмерным. С тех пор как над семьей
разразилось несчастье, он забросил свою профессию, а недавно я видел на
стене разрушенного дома выгоревший плакат: "Последняя встреча нашего
ветерана Ленца с Лекоком. Ленц вешает на гвоздь боксерские перчатки".
Плакат был вывешен в марте, а сейчас уже конец августа. Франц очень
опустился, мне кажется, он находится в таком состоянии, какого до сих пор
не знал никто из членов нашей семьи: у него нет денег. К счастью, он
остался холостяком и социальные последствия его безответственного
благочестия касаются только его самого. С неожиданным для него упорством
он пытался перепоручить детей Люси Обществу защиты малолетних, ибо считал,
что участие в ежевечерних торжествах их окончательно погубит. Но все его
усилия остались тщетны: дети состоятельных родителей, слава богу, покуда
избавлены от всяких благотворительных учреждений.
Меньше других отошел от семьи, несмотря на ряд ужасных проступков, дядя
Франц. Дело в том, что, невзирая на преклонный возраст, он завел себе
любовницу, да и деловая практика его приобрела такой характер, что мы
можем ею только восхищаться, но никак не одобрять. Недавно он раздобыл
где-то безработного надсмотрщика и поручил ему присутствовать на вечерних
торжествах и следить за тем, чтобы все шло гладко. И все действительно
идет очень гладко.
Между тем прошло почти два года - долгий срок. Я не мог отказать себе в
удовольствии пройти во время вечерней прогулки мимо дядиного дома, где
нельзя уже искать естественного гостеприимства, с тех пор как там
собираются каждый вечер посторонние актеры, а сами члены семьи предаются
сомнительным удовольствиям на стороне. Был прохладный летний вечер, когда
я вышел пройтись. Завернув За угол, в каштановую аллею, я услышал песню
"Сверкает лес под рождество".
Проехавший мимо грузовик заглушил последние слова, я тихо подкрался к
дому и заглянул в окно между неплотно задвинутыми занавесками. Сходство
актеров с родственниками было настолько разительным, что я не сразу мог
разобраться, кто из них лично осуществляет руководство на этом вечере -
это у них так называлось. Гномов я не видел, но зато слышал. Их стук
передается на такой волне, которая проникает сквозь все стены. Шепот
ангела до меня не доходил. Тетка, казалось, была счастлива от души: она
болтала с прелатом, и лишь позднее я узнал зятя Карла - единственное, если
можно так выразиться, реальное лицо. Узнал я его по тому, как он выпячивал
губы, задувая спичку. Что ни говори, а неповторимые черты индивидуума
все-таки существуют. При этом я подумал, что актеров угощают сигарами,
сигаретами и вином, к тому же каждый вечер им подают спаржу. Если у них
нет совести - а когда и у кого из актеров была совесть? - это означает
лишний и очень значительный расход для дяди. Дети играют в углу - у них
куклы и деревянный грузовик, они все бледненькие и очень усталые. Пожалуй,
о них действительно следует подумать. Меня осенила мысль, что детей можно
бы заменить восковыми куклами, какие я видел в витринах аптек, где их
используют как рекламу молочного порошка или питательного крема. На мой
взгляд, эти куклы выглядят вполне естественно.
Когда-нибудь я непременно обращу внимание всей родни на то, как это
необычное и ежедневное напряжение может искалечить детские души. Хотя
некоторая доля дисциплины им не повредит, здесь, по-моему, дисциплины
больше чем надо.
Я покинул свой наблюдательный пост, когда в доме затянули "Тихую ночь".
Я просто не выношу эту песню. Было довольно прохладно, и мне на мгновение
показалось, будто я присутствую на сборище призраков. Вдруг мучительно
захотелось соленых огурцов, и я впервые, хоть и отдаленно, представил
себе, как, должно быть, страдала Люси.
Со временем мне удалось добиться подмены детей восковыми куклами.
Запросили очень дорого, и дядя Франц долго сопротивлялся, - но нам никто
не простил бы, если бы мы и впредь продолжали ежедневно пичкать детей
марципанами и заставлять их петь такие песни, которые надолго нарушат их
психику. Приобретение кукол оказалось полезным: Люси и Карл действительно
смогли уехать, а Иоганн забрал своих детей из отцовского дома. Окруженный
со всех сторон всякими заморскими грузами, я прощался с Карлом, Люси и
детьми. Все выглядели страшно счастливыми, хотя и несколько
взволнованными. Иоганн тоже уехал из нашего города. Он реорганизует
отделение своей партии где-то в другом месте.
А дядя Франц устал от жизни. На днях он горько жаловался мне, что
прислуга вечно забывает смахивать пыль с кукол. И вообще у него большие
затруднения с посыльными, а актеры понемногу отбиваются от рук. Они пьют
куда больше, чем полагается, а некоторых даже поймали на том, что они
таскают сигары и сигареты. Я посоветовал дяде ставить на стол вместо вина
подкрашенную воду и подавать бутафорские сигары.
По-прежнему благонадежны моя тетка и прелат. Они весело болтают друг с
другом про доброе старое время, хихикают, судя по всему, очень довольны
собой и прерывают разговор лишь тогда, когда надо затянуть очередную
песню.
Короче - праздник продолжается.
А с моим кузеном Францем произошло что-то странное. Он поступил
послушником в соседний монастырь. Когда я впервые увидел Франца в рясе, я
просто испугался: высокая фигура, нос расплющен, толстые губы и мрачный
взгляд. Он напоминал скорее арестанта, нежели монаха, и, казалось, угадал
мои мысли.
- Мы приговорены к жизни, - тихо сказал он.
Я последовал за ним в приемную комнату. Наша беседа прерывалась долгими
паузами, и он облегченно вздохнул, едва колокол позвал его на молитву. Я
задумчиво глядел ему вслед, когда он ушел: он очень спешил, и эта
поспешность показалась мне искренней.
Генрих Белль.
Молчание доктора Мурке
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - С.Фридлянд.
В кн.: "Генрих Белль. Избранное". М., "Радуга", 1988.
OCR & spellcheck by HarryFan, 7 November 2001
-----------------------------------------------------------------------
Каждое утро, едва переступив порог Дома радио, доктор Мурке выполнял
одно упражнение экзистенциальной гимнастики: он вскакивал в кабину
непрерывно движущегося лифта "патерностер", но вместо того, чтобы выйти на
третьем этаже, где помещалась его редакция, проезжал выше - мимо
четвертого, пятого, шестого, и всякий раз, когда пол кабины поднимался над
уровнем шестого этажа, сама кабина перемещалась в пустом пространстве, а
смазанные маслом цепи и кряхтящий ворот с лязгом и скрипом переводили ее
из подъемной шахты в спусковую, Мурке испытывал страх; в страхе смотрел он
на это единственное, ничем не приукрашенное место во всем здании, а когда
кабина, приняв нужное положение и миновав страшное место, начинала плавно
спускаться мимо шестого, пятого, четвертого этажей, Мурке облегченно
вздыхал. Он знал, что страх его ни на чем не основан, что ничего плохого с
ним не случится, да и не может случиться, а если даже и случится, если
даже на худой конец он будет как раз наверху, когда лифт остановится, то и
тогда он просидит в кабине час, ну от силы два, только и всего. В кармане
у него всегда лежит какая-нибудь книга, есть и сигареты, но с тех пор, как
стоит Дом радио, другими словами, за три года лифт еще ни разу нигде не
застревал. Случалось, что лифт ставили на проверку, и тогда приходилось
отказываться от привычных четырех с половиной секунд страха. В такие дни
Мурке нервничал и у него было скверное настроение, как у человека,
которому не удалось позавтракать. Четыре с половиной секунды страха были
ему необходимы, как другим необходимы кофе, овсянка или фруктовый сок.
На третьем этаже, где помещался отдел культуры, он выскакивал из лифта
в наилучшем расположении духа. Такое расположение знакомо всем, кто любит
свою работу и хорошо с ней справляется. Отперев дверь редакции, он
неторопливо подходил к своему креслу, усаживался в него и закуривал
сигарету: он всегда первым являлся на службу. Он был молод, неглуп и
чрезвычайно обходителен; и даже его высокомерие, которое по временам
давало себя знать, даже это высокомерие ему легко прощали, зная, что,
во-первых, он неглуп, а во-вторых, изучал психологию и успешно защитил
диссертацию.
Но вот уже целых два дня Мурке по некоторым причинам воздерживался от
обычной порции страха на завтрак: он приходил к восьми, тотчас мчался в
студию и принимался за работу, так как получил от главного редактора
задание отредактировать два записанных на пленку выступления великого
Бур-Малотке о сущности искусства в соответствии с указаниями самого
Бур-Малотке. Дело в том, что Бур-Малотке, которого увлек общий религиозный
подъем 1945 года, вдруг "среди ночи", по его собственному выражению,
"обуяли сомнения религиозного порядка", он вдруг осознал свою долю вины за
религиозный уклон, в который впало немецкое радиовещание, а потому решил в
двух своих получасовых выступлениях о сущности искусства вычеркнуть часто
встречающееся там слово "бог" и заменить его формулировкой, более
соответствующей тому образу мыслей, которого Бур-Малотке придерживался до
1945 года, Бур-Малотке предложил главному заменить слово "бог" выражением
"то высшее существо, которое мы чтим", но снова наговаривать всю пленку не
пожелал и просил только вырезать слово "бог" и вклеить вместо него слова
"то высшее существо, которое мы чтим". Бур-Малотке состоял в дружеских
отношениях с главным, но не дружбой объяснялась уступчивость шефа:
Бур-Малотке был не из тех, кому можно перечить. Во-первых, он написал
множество книг критико-философско-религиозно-культурно-исторического
содержания, во-вторых, сотрудничал в редакциях двух газет и трех журналов
и, наконец, занимал должность главного рецензента в одном из крупнейших
издательств. Бур-Малотке изъявил готовность заехать в Дом радио в среду на
четверть часа и столько раз наговорить на пленку "то высшее существо,
которое мы чтим", сколько раз встречалось у него слово "бог". В остальном
же он вполне полагался на опыт и техническую сноровку сотрудников.
Шеф не сразу сообразил, кому можно навязать подобную работу; он,
правда, сразу подумал о Мурке, но его насторожило именно то
обстоятельство, что сразу - шеф был человек здоровый, исполненный
жизненной силы, - поэтому он поразмыслил еще минут пять, перебрал в уме
Швендлинга, Хумкоке, фройляйн Брольдин и опять вернулся к Мурке.
Шеф не любил Мурке, хотя в свое время он принял Мурке на службу, как
только ему его порекомендовали: так директор зоопарка, чье сердце отдано
ланям и кроликам, приобретает хищных зверей, потому что какой же это
зоопарк без хищников? Но все-таки шеф предпочитал ланей и кроликов, а
Мурке был для него хищник с интеллектом. Наконец жизненные силы шефа
восторжествовали, и он поручил именно Мурке резать выступления
Бур-Малотке. Оба выступления значились в программе передач на четверг и
пятницу, сомнения религиозного порядка обуяли Малотке в ночь с воскресенья
на понедельник, тому, кто осмелился бы вступить с ним в спор, лучше было
сразу покончить жизнь самоубийством; а главный был слишком полон жизненных
сил, чтобы помышлять о самоубийстве.
В понедельник после обеда и во вторник утром Мурке трижды прослушал оба
получасовых выступления о сущности искусства, вырезал слово "бог", а в
короткие перерывы вместе с техником молча курил, размышлял о жизненных
силах шефа и о низком существе, которое чтит Бур-Малотке. До этого времени
он не прочел ни одной строчки Бур-Малотке, не слышал ни одного его
выступления. В ночь с понедельника на вторник он видел во сне лестницу,
высокую и крутую, как Эйфелева башня, он полез наверх, но вдруг заметил,
что ступеньки смазаны мылом, а внизу стоял шеф и кричал: "Ну, смелей,
Мурке, смелей, покажите, на что вы способны!" В ночь со вторника на среду
ему привиделся похожий сон: будто он попал на народное гулянье, решил
прокатиться на "американских горах" и заплатил за вход тридцать пфеннигов
какому-то человеку, чье лицо показалось ему знакомым. Но когда он поднялся
на "американские горы", то убедился, что высотой они не меньше десяти
километров, а повернуть назад уже нельзя, и тут его осенило: человек,
взявший с него тридцать пфеннигов, был сам шеф.
Естественно, что после таких снов Мурке уже не испытывал потребности в
безобидной утренней порции страха к завтраку.
Была уже среда. Этой ночью ему не снилось ни мыло, ни "американские
горы", ни шеф. Улыбаясь, он вошел в Дом радио, вскочил в "патерностер",
поднялся до седьмого этажа - четыре с половиной секунды страха, лязг
цепей, ничем не приукрашенное место, - потом спустился на пятый, выпрыгнул
и пошел в студию, где договорился встретиться с Бур-Малотке. Без двух
минут десять он сел в зеленое кресло, поздоровался с техником и закурил
сигарету. Спокойно дыша, он вынул из нагрудного кармана записку и взглянул
на часы: Бур-Малотке был пунктуален, во всяком случае, о его
пунктуальности ходили легенды, и, когда секундная стрелка отметила
шестидесятую секунду, минутная переползла на двенадцать, а часовая - на
десять, дверь распахнулась, и в студию вошел Бур-Малотке. Мурке с любезной
улыбкой встал навстречу Бур-Малотке и назвал себя. Бур-Малотке пожал ему
руку, тоже улыбнулся и сказал:
- Что ж, начнем!
Мурке взял со стола записку, сунул в рот сигарету и, заглянув в
бумажку, сказал:
- В ваших выступлениях "бог" встречается ровно двадцать семь раз.
Следовательно, я должен просить вас двадцать семь раз сказать то, что нам
надо вклеить вместо "бога". Мы были бы вам признательны, если бы вы
наговорили тридцать пять раз, чтобы при расклейке у нас имелся некоторый
запас.
- Согласен, - улыбнулся Бур-Малотке и сел.
- Тут, правда, есть одно затруднение, - продолжал Мурке. - В вашем
выступлении слово "бог" не требовало согласования с другими словами, а вот
"то высшее существо, которое мы чтим" потребует согласования
существительного с указательным местоимением и прилагательным. У нас здесь
насчитывается, - он любезно улыбнулся Бур-Малотке, - десять именительных
падежей и пять винительных, то есть пятнадцать раз надо сказать "то высшее
существо, которое мы чтим", затем пять дательных, то есть "тому высшему
существу, которое мы чтим", и, наконец, семь родительных: "того высшего
существа, которое мы чтим". Остается еще звательный падеж - там, где вы
говорите: "О боже!" Я позволил бы себе предложить вам сохранить звательный
падеж и сказать: "О ты, высшее существо, которое мы чтим!"
Бур-Малотке явно не предвидел этих затруднений, он даже вспотел:
история с падежами его крайне опечалила.
Мурке любезно продолжал:
- В общей сложности, если двадцать семь раз произнести вставленные
слова, это займет одну минуту двадцать секунд, тогда как слово "бог",
повторенное двадцать семь раз, занимало всего двадцать секунд.
Следовательно, из-за внесенных дополнений нам придется сократить каждую
передачу на полминуты за счет других слов.
Бур-Малотке вспотел еще сильней. Мысленно он выругал себя за непрошеные
сомнения религиозного порядка, а вслух спросил:
- Вы уже вырезали "бога"?
- Да, - ответил Мурке, вытащил из кармана жестяную коробочку из-под
сигарет, открыл ее и показал Бур-Малотке: там лежали крошечные темные
обрезки пленки. Мурке тихо сказал: - Вот "бог", которого вы наговорили
двадцать семь раз. Возьмете себе?
- Нет! - свирепо ответил Бур-Малотке. - Спасибо, я поговорю с шефом
относительно этих полуминут. Какие передачи идут после меня?
- Завтра, - сказал Мурке, - передача из цикла "Обзор культурной жизни",
ведет доктор Грем.
- Проклятие! - выругался Бур-Малотке. - С Гремом не договоришься!
- А послезавтра, - продолжал Мурке, - за вашим выступлением идет
передача "Мы пустились в пляс".
- Ведет Хуглиме! - простонал Бур-Малотке. - В жизни еще не бывало,
чтобы отдел развлечений уступил культуре хоть десять секунд.
- Да, - подтвердил Мурке, - не бывало, по крайней мере... - он
постарался придать своему юношескому лицу выражение безграничной
скромности, - по крайней мере с тех пор, как я здесь работаю.
- Ладно, - сказал Малотке и взглянул на часы, - за десять минут мы,
вероятно, управимся, потом я поговорю с главным насчет своей минуты.
Начнем же. Вы можете мне дать вашу записочку?
- С удовольствием, - ответил Мурке, - я все цифры уже знаю наизусть.
Когда Мурке вошел в застекленную кабину, техник отложил газету. Он
улыбнулся Мурке. За шесть часов совместной работы в понедельник и вторник,
когда они прослушивали выступления Бур-Малотке и вырезали слово "бог",
Мурке и техник не обменялись ни единым словом, не относящимся к работе.
Они только посматривали друг на друга и в перерывах протягивали друг другу
пачку сигарет - то техник Мурке, то Мурке технику; но когда теперь Мурке
увидел его улыбку, он подумал: "Если существует на свете дружба, этот
человек мне друг". Потом он положил на стол жестяную коробку с обрезками
выступления Бур-Малотке и сказал вполголоса:
- Сейчас начнется.
Мурке включил студию и сказал в микрофон:
- Я считаю, господин профессор, что мы можем обойтись без пробы.
Давайте сразу приступим. Я просил бы вас начать с именительного.
Бур-Малотке кивнул. Мурке отключился, нажал кнопку, отчего в студии
вспыхнула зеленая лампочка, и они услышали торжественный и хорошо
поставленный голос: "То высшее существо, которое мы чтим", "то высшее
существо..."
Губы Малотке тянулись к овальной рожице микрофона, словно он хотел
поцеловать ее, пот струился по лицу Малотке, а Мурке сквозь стекло
хладнокровно наблюдал за его терзаниями. Потом он вдруг отключил
магнитофон, дал докрутиться до конца пленке, на которую записывал Малотке,
и несколько секунд молча и с наслаждением рассматривал его сквозь стекло,
как толстую красивую рыбу. После чего он включил студию и спокойно сказал:
- Очень сожалею, но пленка оказалась дефектной. Я попрошу вас повторить
именительные падежи.
Бур-Малотке разразился проклятиями, но это были немые проклятия,
которые мог слышать только он один, потому что Мурке снова отключил студию
и включил лишь тогда, когда Малотке начал говорить "то высшее
существо...".
Мурке был слишком молод и считал себя слишком культурным, чтобы любить
слово "ненависть", но здесь, глядя через стекло на Бур-Малотке, уже
перешедшего к родительному падежу, он вдруг понял, что это такое: он
ненавидел этого высокого, толстого, представительного человека, книги
которого тиражом в два миллиона триста пятьдесят тысяч экземпляров
наводняли библиотеки, книжные шкафы и книжные магазины, - ненавидел и даже
не пытался подавить свою ненависть. После того как Бур-Малотке наговорил
два родительных падежа, Мурке опять подключился к студии и спокойно
сказал:
- Простите, что я вас перебиваю, именительный падеж просто превосходен,
первый родительный тоже, но вот второй я попросил бы вас повторить чуть
помягче, поровней, сейчас я вам прокручу все сначала.
И хотя Бур-Малотке решительно замотал головой, Мурке дал технику знак
переключить магнитофон на студию.
Они видели, как Бур-Малотке вздрогнул, опять покрылся потом, зажал уши
и не открывал их, пока лента не кончилась. Потом он что-то сказал, но
Мурке с техником выключили его и ничего не услышали. Мурке хладнокровно
выжидал и, увидев по губам Малотке, что тот опять приступил к "высшему
существу", запустил пленку, и Малотке принялся за дательный: "Тому высшему
существу, которое мы чтим..."
Покончив с дательным, разъяренный Бур-Малотке скомкал записку Мурке и,
вытирая пот, пошел к дверям, но вкрадчивый и приветливый голос Мурке
остановил его. Мурке сказал:
- Господин профессор, вы забыли про звательный падеж.
Бур-Малотке с ненавистью поглядел на него, вернулся и сказал в
микрофон:
- О ты, высшее существо, которое мы чтим!
Затем он снова направился к двери, но голос Мурке снова остановил его.
- Простите, господин профессор, - заметил Мурке, - но эта фраза,
произнесенная таким образом, никуда не годится.
- Ради бога, - шепнул техник, - не хватите через край!
Бур-Малотке спиной к стеклянной кабине застыл у дверей, словно голос
Мурке пригвоздил его к месту. С ним случилось то, чего не случалось
никогда: он растерялся. Этот молодой, приветливый, безукоризненно
корректный голос терзал его, как не терзало ничто и никогда.
Мурке продолжал:
- Я, конечно, могу вклеить и в таком виде, но позвольте вам заметить,
господин профессор, это произведет нехорошее впечатление.
Бур-Малотке повернулся, подошел к микрофону и сказал негромко и
торжественно:
- О ты, высшее существо, которое мы чтим!
Не глядя на Мурке, он вышел из студии. Было ровно четверть
одиннадцатого, и в дверях он столкнулся с молодой хорошенькой женщиной,
которая держала в руках ноты. Волосы у нее были рыжие, вид - самый
цветущий. Она энергично подошла к микрофону, повернула его и отодвинула
стол, чтобы удобней было стоять перед микрофоном. В камере Мурке полминуты
разговаривал с Хуглиме - редактором отдела развлечений. Указывая на
коробку из-под сигарет, Хуглиме спросил:
- Она вам еще нужна?
И Мурке ответил:
- Да, она мне еще нужна.
А в студии уже пела рыжеволосая молодая женщина:
Целуй мои губы такие, как есть,
Они ведь и так хороши.
Хуглиме подключился к студии и спокойно сказал:
- Закрой варежку секунд на двадцать, я еще не совсем готов.
Женщина засмеялась, надула губы и ответила:
- Ах ты, извращенец!
- Я вернусь в одиннадцать, мы разрежем ленту и подклеим все, как надо,
- сказал Мурке технику.
- А прослушивать будем? - спросил техник.
- Нет, - ответил Мурке, - я и за миллион марок не стану это еще раз
слушать.
Техник кивнул, поставил ленту для рыжеволосой певицы, а Мурке ушел.
Он сунул в рот сигарету, но закуривать не стал, пересек холл в обратном
направлении ко второму лифту, который находился в южной части здания и на
котором спускались в буфет. Ковры, мебель, холлы, картины - все раздражало
его. Это были красивые холлы, красивые ковры, красивая мебель и со вкусом
подобранные картины, но Мурке вдруг захотелось увидеть где-нибудь на стене
лубочную картинку с изображением сердца Христова, которую прислала ему
мать. Он остановился, огляделся по
...Закладка в соц.сетях
