Жанр: Драма
Рассказы
...погнать
через всю Германию во Фландрию. Он-де бросил достаточно ручных гранат в
песок бромбергского полигона и сделал достаточно выстрелов по мишеням на
стрельбище. И вот Стобский отослал матери свой сверточек с промасленными
колесиками, сопроводил посылку открыткой, погрузился в вагон для скота и
начал путешествие через всю страну, официально значившуюся его родиной;
язык ее он уже освоил настолько, чтобы понимать команды и приказы. И вот
розовощекие немецкие девушки поят его кофе, суют цветы в дуло его
винтовки, наделяют сигаретами; однажды какая-то престарелая дама подарила
его даже поцелуем, а какой-то господин в пенсне, перевесившись через
балюстраду перрона, очень отчетливо бросил ему несколько латинских слов,
из которых Стобский разобрал только одно - "тандем" [наконец (лат.)]. В
поисках разъяснения он обратился к своему непосредственному начальнику -
ефрейтору Хабке. Тот пробормотал что-то невразумительное насчет
"велосипедов", уклонившись от иной, более подробной информации по данному
вопросу. Так, не успевая опомниться, принимая и раздавая поцелуи, щедро
одаряемый цветами, шоколадом и сигаретами, Стобский переправился через
Одер, Эльбу, Рейн и спустя десяток дней, темной ночью, выгрузился на
каком-то грязном бельгийском вокзале. Его рота собралась во дворе
ближайшего крестьянского хутора, и капитан в потемках что-то прокричал;
Стобский так и не понял, что именно. Потом появился суп с лапшой и
кусочками мяса, который в тускло освещенной риге быстро перекочевал из
походной кухни в котелки, а затем с великой поспешностью был вычерпан
солдатскими ложками. Унтер-офицер Пиллиг еще раз обошел посты, провел
беглую перекличку, и через десять минут рота шагала в потемках на запад.
Там, в этом западном небе, бушевали знаменитые громовые раскаты и время от
времени вспыхивали багровые зарницы. Начался дождь; рота сошла с мощеной
дороги, почти триста пар ног зашлепали по грязи проселка. Все ближе
подступало это подобие громовых раскатов, голоса офицеров и унтер-офицеров
становились все более хриплыми, в них появились какие-то неприятные нотки.
У Стобского разболелись ноги, очень разболелись, да и устал он, очень
устал. И все же он тащился вперед, мимо темных деревень, по грязным
дорогам, а громовые раскаты с каждым шагом казались все более несносными,
все меньше походили на настоящую грозу. Неожиданно голоса офицеров и
унтер-офицеров сделались на удивление мягкими, почти нежными, а слева и
справа послышался топот бесчисленных ног, шагающих по невидимым в потемках
дорогам и проселкам.
Вдруг Стобский понял, что его рота находится в самой гуще этого подобия
грозы, так как грохот слышался уже и за спиной, а багровые зарницы
вспыхивали со всех сторон; и когда раздалась команда "Рассредоточиться!",
Стобский бросился вправо от дороги следом за ефрейтором Хабке. Он слышал
крики, взрывы, выстрелы, и голоса офицеров и унтер-офицеров опять были
хриплыми. Ноги у Стобского не переставали болеть, они очень, очень болели,
и, предоставив ефрейтора самому себе, он опустился на сырой луг, пахнувший
коровьим пометом, и в голове у него мелькнула мысль, которая в переводе с
польского соответствовала бы известному изречению Геца фон Берлихингена.
Он снял стальную каску, положил оружие возле себя на траву, ослабил ремни
на выкладке, вспомнил свои любимые промасленные колесики и заснул под этот
отчаянный грохот войны. Ему снилась родная мать - полька, она пекла в
теплой кухне блины, и так странно ему было видеть во сне, что все блины,
как только начинали румяниться, с треском лопались и на сковороде от них
ничего не оставалось. Матушка все быстрее и быстрее выливала черпаком на
сковороду тесто, маленькие блины все сливались в один большой и лопались,
только-только зарумянившись. Матушка вдруг как обозлится - Стобский даже
улыбнулся во сне, ведь наяву она никогда не сердилась по-настоящему, - да
как опрокинет все содержимое миски на сковороду! И он видит огромный,
пухлый желтый блин во всю сковороду, блин растет, поджаривается,
раздувается. Матушка, удовлетворенно ухмыляясь, берет длинный кухонный нож
с широким лезвием, подводит его под блин, и вдруг бац! - страшный взрыв...
И Стобский, так и не успев проснуться, приказал долго жить.
Через неделю в одном из английских окопов, в четырехстах метрах от того
места, где прямым попаданием был убит Стобский, однополчане нашли его
солдатский мешок с обрывком наплечного ремня - все, что осталось от
Стобского на бренной земле. А найдя в английском окопе мешок Стобского, в
котором оказались кусок копченой домашней колбасы - неприкосновенный запас
- и польский молитвенник, решили, что Стобский проявил невероятный героизм
в день атаки, ворвался за линию расположения английских войск и там был
убит. Вот и получила польская мать в Нестройно послание от капитана
Хуммеля, сообщавшего о великой отваге, проявленной рядовым Стобским. Она
попросила своего священника перевести ей письмо, поплакала, сложила письмо
вчетверо, спрятала его между простынями и заказала три заупокойные обедни.
Но очень скоро англичане отбили свои окопы, и мешок Стобского попал в
руки английского солдата Уилкинса Грейхеда. Тот съел копченую колбасу,
выбросил, недоуменно покачивая головой, польский молитвенник во
фламандскую грязь, скатал солдатский мешок и присоединил его к своей
выкладке. Через два дня Грейхед лишился левой ноги, был отправлен на
излечение в Лондон, спустя девять месяцев он демобилизовался из
королевской армии, получил небольшую пенсию и, так как не мог теперь
вернуться к своей почетной профессии водителя трамвая, поступил швейцаром
в один из лондонских банков.
Как известно, доходы швейцара не бог весть как велики, а Уилкинс к тому
же принес с собой с войны два порока: он нещадно пил и курил. Средств,
разумеется, на такую жизнь ему не хватало, и он начал распродавать вещи,
которые казались ему ненужными, а ненужным ему казалось почти все. Он
продал мебель и пропил деньги, спустил все свое носильное платье, кроме
одного-единственного истрепанного костюма, а когда уже нечего было
продавать, вдруг вспомнил о грязном узле, который валялся в подвале со дня
демобилизации. И тогда он сбыл с рук незаконно присвоенный и изрядно
заржавевший армейский пистолет, плащ-палатку, пару ботинок и солдатский
мешок Стобского. (В заключение два слова о судьбе Уилкинса Грейхеда: он
окончательно опустился. Безнадежно пристрастившись к алкоголю, он потерял
честь и службу, превратился в уголовного преступника, несмотря на
потерянную и похороненную в земле Фландрии ногу, попал в тюрьму и,
продажный до мозга костей, влачил до конца дней своих жалкое существование
тюремного доносчика.)
А мешок Стобского преспокойно провалялся в мрачном подземелье торговца
старьем, где-то в Сохо, целых десять лет - до тысяча девятьсот двадцать
шестого года; летом этого года старьевщик Луиджи Банолло чрезвычайно
внимательно прочитал циркуляр некой фирмы под названием "Хандсапперс
лимитед", которая так подчеркивала свою крайнюю заинтересованность в любых
военных материалах, что он даже руки потер от удовольствия. Вместе с сыном
он тщательно обследовал все наличные запасы и в итоге насчитал 27
армейских пистолетов, 58 котелков, свыше 100 плащ-палаток, 35 ранцев, 18
солдатских мешков и 28 пар ботинок - все это образцов различных
европейских армий. За все чохом Банолло получил чек на 18 фунтов
стерлингов и 20 пенсов, выписанный на один из солиднейших лондонских
банков. Банолло нажил на этой сделке, грубо говоря, 500 процентов. Юный
отпрыск Банолло больше всего обрадовался ликвидации ботинок, для него это
было прямо-таки неописуемым облегчением, так как в его обязанности входило
разминать эту обувь, смазывать ее - словом, радеть об ее сохранности. О
том, как тяжела эта задача, может судить каждый, кому хоть когда-нибудь
приходилось заботиться о своей собственной паре обуви.
Фирма "Хандсапперс лимитед" в свою очередь сбыла весь хлам, который ей
продал Банолло, с надбавкой в восемьсот пятьдесят процентов (таков был
обычный процент ее прибылей), правительству одной из южноамериканских
стран, которое всего за несколько недель до этого неожиданно спохватилось,
что соседнее государство угрожает ему, и решило предупредить возможность
нападения. Что же касается солдатского мешка рядового Стобского,
совершившего переезд в Южную Америку в чреве дрянного парохода (фирма
"Хандсапперс" пользовалась только дрянными пароходами), то он попал в руки
некоего немца-наемника по имени Райнхольд фон Адамс, который за мзду в
сорок пять песет согласился считать дело южноамериканской страны своим
делом. Не успел еще фон Адамс пропить и двенадцати из сорока пяти песет,
как от него всерьез потребовали выполнить взятые на себя обязательства, и
он с кличем "Победа и кошелек!" выступил под командой генерала Лаланго к
границам соседнего государства. Но немного спустя пуля прострелила фон
Адамсу голову, и мешок Стобского попал в руки опять-таки немца, Вильгельма
Хабке, который всего за каких-нибудь тридцать пять песет согласился дело
соседнего южноамериканского государства считать своим делом. Хабке
присвоил солдатский мешок Стобского, найденные в мешке краюху хлеба,
пол-луковицы и провонявшие луком бумажные денежные знаки - не
израсходованные покойным Адамсом тридцать три песеты. Не слишком
обремененный этическими и эстетическими предрассудками, он ко всему этому
присоединил собственные сбережения и, как только его произвели в капралы
победоносной национальной армии, потребовал аванса еще в тридцать песет.
Рассмотрев как следует мешок, он обнаружил отпечатанный на нем черной
штемпельной краской шифр "VII(2)II" и вспомнил своего дядю Иоахима Хабке,
который служил в том же полку и пал смертью храбрых. Тут Вильгельмом
овладела сильная тоска по родине. Он подал в отставку, получил в подарок
портрет генерала Гублянеса и окольными путями добрался до Берлина;
переезжая на трамвае с вокзала в Шпандау, он не подозревал, разумеется,
что едет мимо тех самых цейхгаузов, где мешок, принадлежавший некогда
Стобскому, пролежал в 1914 году целую неделю, пока не был отправлен в
Бромберг.
Вильгельм Хабке был с распростертыми объятиями встречен родителями; он
вернулся к своей исконной профессии экспедитора, но вскоре оказалось, что
он склонен к политическим заблуждениям. В 1929 году он вступил в партию,
присвоившую себе грязно-коричневую форму, снял со стены солдатский мешок,
который повесил было над кроватью рядом с портретом генерала Гублянеса, и
нашел мешку практическое применение: отправляясь по воскресеньям на
учебное поле, он надевал его через плечо в дополнение к своей
грязно-коричневой форме. На учениях Хабке блистал военными познаниями;
малость приврав, он выдал себя за батальонного командира той самой
южноамериканской армии, в рядах которой он воевал, и самым подробным
образом описывал, где, как и почему он пускал в ход тяжелое оружие.
Вильгельм начисто запамятовал, что, в сущности, он всего-навсего
прострелил голову бедняге Адамсу, стащил его песеты и присвоил его
солдатский мешок. В 1929 году Хабке женился, а в 1930-м жена его
разрешилась от бремени младенцем, названным Вальтером. Вальтер рос хорошо,
хотя первые два года его существования проходили в рамках пособия по
безработице, которое получал его отец; но уже в четырехлетнем возрасте он
каждый день получал утром кекс, сгущенное молоко и апельсины, а как только
ему исполнилось семь лет, отец вручил ему застиранный солдатский мешок и
сказал:
- Смотри береги эту реликвию как зеницу ока, она принадлежала твоему
двоюродному дедушке - рядовому Иоахиму Хабке, дослужившемуся до капитана;
он вышел живым из восемнадцати боев, а в 1918 году его прикончили красные
бунтовщики. Мне этот мешок послужил верой и правдой во время
южноамериканской войны, я мог тогда стать генералом, но мои услуги
понадобились нашей родине, и я дослужился всего лишь до подполковника.
Вальтер берег мешок как зеницу ока. С 1936 по 1944 год он надевал его,
когда облачался в свою грязно-коричневую форму, часто вспоминал о
героических делах двоюродного дедушки, а также своего родного отца; ночуя
где-нибудь в сарае, он осторожно подкладывал мешок под голову. В мешке он
хранил хлеб, плавленый сыр, масло и песенник; он чистил мешок щеткой,
стирал его и радовался, что желтоватый цвет все больше и больше переходит
в приятный белесый тон. Ему и не снилось, что на самом деле легендарный и
героический двоюродный дедушка, в чине ефрейтора, отдал богу душу на
глинистых полях Фландрии, неподалеку от того места, где рядовой Стобский
был убит прямым попаданием.
Вальтеру Хабке исполнилось пятнадцать лет, он усердно штудировал в
шпандауской гимназии английский язык, математику и латынь, чтил, как
святыню, свой солдатский мешок и верил в героев, пока ему самому не
пришлось побывать в их шкуре. Родитель его уже давно ушел в поход на
Польшу, чтобы как-нибудь и где-нибудь навести порядок, а вскоре после
того, как он, негодуя, вернулся из похода и, покуривая сигареты и брюзжа
что-то насчет "предательства", шагал взад и вперед по узкой гостиной
шпандауской квартиры, - вскоре после этого Вальтер Хабке поневоле сам
оказался в числе героев.
В одну из мартовских ночей 1945 года Вальтер лежал за околицей
померанского села, вытянувшись у пулемета, и вслушивался в мрачные
громовые раскаты, точь-в-точь такие же, как в кинофильмах про войну.
Нажимая на спуск пулемета, он дырявил ночную тьму, и его неудержимо тянуло
всплакнуть. Ему слышались голоса в ночи, незнакомые голоса, и он стрелял и
стрелял, сменил ленту, опять начал стрелять, и когда расстрелял вторую
ленту, ему вдруг показалось, что вокруг очень тихо. Он остался один. Он
поднялся, поправил поясной ремень, проверил, прочно ли закреплен его
солдатский мешок, и пошел прямо в ночь, взяв направление на запад. И тут
вдруг он занялся тем, что крайне гибельно отзывается на героизме: он
принялся размышлять. И вспомнилась ему узкая, но очень уютная гостиная -
он даже не подозревал, что думает о том, чего уже нет на свете.
Банолло-младший, который не раз держал в руках вальтеровский солдатский
мешок, достиг тем временем сорока лет; покружив однажды на своем
бомбардировщике над Шпандау, он открыл люк и разрушил узкую, но уютную
гостиную, и папаша Вальтера шагал теперь взад и вперед по подвалу
соседнего дома, покуривал сигареты, брюзжал что-то насчет "предательства"
и как-то не совсем хорошо чувствовал себя, вспоминая замечательные
порядки, которые он насаждал в Польше.
В эту ночь Вальтер шел в раздумье все дальше и дальше на запад, набрел
наконец на покинутую ригу, уселся, перекинул на живот свой мешок, развязал
его, поел солдатского хлеба с маргарином, пару конфет, и тут его застали
русские солдаты - спящего, с заплаканным лицом пятнадцатилетнего
мальчугана, с расстрелянными пулеметными лентами вокруг шеи, с чуть
кисловатым от конфет дыханием. Они поставили его в колонну, и Вальтер
Хабке поплелся на восток. Шпандау ему уже не суждено было увидеть.
Тем временем селение Нестройно побывало в немецких руках, перешло к
полякам, снова стало немецким, опять было занято поляками, и матери
Стобского исполнилось семьдесят пять лет. Письмо капитана Хуммеля все еще
хранилось в бельевом шкафу, в котором давно уже не было никакого белья.
Картофель - вот что держала в нем матушка Стобская. За картошкой, в
глубине, висел большой окорок, в фаянсовой миске лежали яйца, еще глубже,
в темном углу, стоял бидон с растительным маслом. Под кроватью сложены
были дрова, а на стене, перед иконой ченстоховской божьей матери,
красноватым светом теплилась лампадка. В хлеве за домом похрюкивала тощая
свинья, коровы уже давно не было, и дом заполняли семеро шумных ребятишек
семейства Вольняков, у которых бомбой разрушило дом в Варшаве. А по улице
то и дело тянулись колонны пленных с изъязвленными ногами и несчастными
лицами. Они проходили тут почти ежедневно. Сначала Вольняк выходил за
ворота, ругался, иной раз брал в руки камень и даже запускал им в солдат,
но вскоре он засел в своей каморке, выходившей на задний двор, в той самой
каморке, где некогда Йозеф Стобский занимался ремонтом часов, гравировал
рисунки и надписи на браслетах, а вечерами возился со своими промасленными
колесиками.
В 1939 году одни польские пленные проходили здесь на восток, другие -
на запад; позже тут проходили в западном направлении русские пленные; а
теперь уже продолжительное время тянулись на восток германские
военнопленные. И хотя ночи еще стояли холодные и темные, а жители
Нестройно спали крепко, они просыпались, когда с улицы доносился гул
тяжелых шагов.
По утрам мамаша Стобская поднималась раньше всех в Нестронно. Набросив
пальто на зеленоватую ночную рубашку, она разжигала огонь в печи, наливала
масло в лампадку перед иконой божьей матери, выносила золу в мусорную яму,
задавала корм тощей свинье и возвращалась в свои комнаты, чтоб приодеться
к ранней обедне. Однажды утром, в апреле 1945 года, она увидела у порога
своего дома светловолосого юношу - он лежал, судорожно сжимая в руках
сильно выцветший солдатский мешок. Матушка Стобская даже не вскрикнула.
Положив на подоконник черную вязаную сумочку, в которой она хранила
польский молитвенник, носовой платок и несколько зернышек чебреца, она
нагнулась над молодым человеком и сразу увидела, что он мертв. Даже теперь
она не закричала. Рассвет еще не наступил, лишь сквозь церковные окна едва
брезжила желтизна, и матушка Стобская осторожно вынула из рук покойника
солдатский мешок, тот самый, в котором некогда хранились молитвенник ее
сына и кусок домашней копченой колбасы, изготовленной из мяса ее
собственного поросенка, втащила юношу через порог на каменный пол сеней,
пошла к себе в комнату, захватив с собой невзначай солдатский мешок,
бросила его на пол и стала рыться в пачке грязных, почти обесцененных
бумажных злотых. Затем она пошла в деревню и разбудила могильщика.
Позднее, когда юношу похоронили, она обнаружила у себя на столе мешок,
подержала его в руках, помедлила, а потом достала молоток и два гвоздя,
вбила гвозди в стенку, повесила на них мешок и решила хранить в нем свои
запасы лука.
Если бы она чуть пошире раскрыла мешок и до конца отбросила закрывающий
его клапан, она обнаружила бы под ним тот же отпечатанный штемпельной
краской шифр, какой обозначен был и на служебном конверте капитана
Хуммеля.
Но этого она так никогда и не сделала.
Генрих Белль.
Остановка в Х.
-----------------------------------------------------------------------
Пер. с нем. - Л.Лунгина.
В кн.: "Генрих Белль. Избранное". М., "Радуга", 1988.
OCR & spellcheck by HarryFan, 7 November 2001
-----------------------------------------------------------------------
Когда я проснулся, меня охватило чувство полной потерянности: мне
казалось, что я плыву в темноте, словно в лениво колышущейся, но никуда не
текущей воде. Будто труп, который волны навсегда вытолкнули из глубин на
безжалостную поверхность, меня несло, слегка покачивая, и я не находил
опоры в этой кромешной тьме. Я не чувствовал ни рук, ни ног - они как бы
не принадлежали мне; обоняние, зрение, слух тоже были как бы выключены;
нечего было видеть, нечего было слышать, ни единый запах не предлагал мне
своей поддержки; лишь нежное прикосновение подушки к затылку связывало
меня с действительностью, я ощущал только свою голову; мысли были
кристально ясные, но чуть заглушенные той мучительной головной болью,
которая всегда приходит после скверного вина.
Даже ее дыхания я не слышал, она спала тихо, как ребенок, и все же я
знал, что она лежит рядом. Бессмысленной оказалась бы попытка протянуть
руки и коснуться ее лица или шелковистых волос - ведь рук у меня больше не
было, воспоминание было только памятью мысли, но не чувств, призрачной
конструкцией, не оставившей никакого следа в моей плоти.
Как часто шел я по самому краю бытия, бесстрашно, точно пьяный, с
непостижимым равновесием шагающий по узкой тропинке над пропастью
навстречу своей цели, красота которой озаряет его лицо; я брел по
бульварам, скупо освещенным тусклым светом фонарей - нечеткий пунктир
свинцово-серых огней едва обозначал контуры реальности, казалось, только
затем, чтобы еще упорнее ее отрицать. Точно слепец, брел я в непроглядной
черноте улиц - они кишели людьми, но я знал, что я один, один.
Один со своей головой, даже не со всей головой - рот, нос, глаза и уши
были мертвы; один со своим мозгом, который старался собрать воспоминания,
подобно тому как ребенок складывает из простейших кубиков кажущиеся
бессмысленными постройки.
Она должна лежать рядом со мной, хотя я ее совсем не ощущаю.
Накануне я сошел с поезда, который помчался дальше, через Балканы, к
Афинам, а у меня тут была пересадка, и мне пришлось ждать другого поезда,
чтобы добраться до карпатских перевалов. Когда я тащился по платформе, не
зная даже названия станции, мне повстречался пьяный солдат; одинокий в
своем сером мундире среди пестро одетых венгров, мой соотечественник шел,
шатаясь, и изрыгал чудовищные угрозы - они хлестали меня, как пощечины,
которые потом всю жизнь жгут лицо.
- Суки продажные! - орал он. - Все до одного продажные суки!.. С меня
хватит!.. Я сыт по горло!..
Под гогот венгров он громко выкрикивал ругательства, волоча свой
тяжелый ранец к тому вагону, из которого я только что вылез.
В окне вагона показалась чья-то голова в каске.
- Поди-ка! Ха-ха! Поди-ка сюда!..
Тогда пьяный вытащил свой пистолет и прицелился в каску. Люди
закричали, я схватил пьяного за руку, вырвал пистолет и сунул себе в
карман; парень отбивался что было сил, но я крепко держал его. Все орали -
каска, венгры, пьяный парень, но поезд вдруг тронулся и укатил, а против
уходящего поезда даже каски в большинстве случаев бессильны. Я отпустил
солдата и, вернув ему пистолет, толкнул к выходу; он растерянно побрел
впереди меня.
Маленький городок выглядел пустынным. Люди быстро разошлись, на
привокзальной площади не было ни души. Какой-то усталый, грязный
железнодорожник указал нам на невзрачный кабачок, притаившийся в тени
невысоких деревьев на той стороне пыльной площади. Мы скинули на пол наши
ранцы, я заказал вино, то скверное вино, от которого сейчас, когда я
проснулся, меня так мутит. Мой новый приятель сидел злой и молчал. Я
предложил ему сигарету, мы закурили, и я принялся его разглядывать: на
груди обычный набор фронтовых наград; молод, моих лет; светлые волосы,
прикрывая плоский белый лоб, падали на глаза.
- Вот какая штука, парень, - сказал он вдруг. - Всем этим я сыт по
горло, понимаешь?
Я кивнул.
- Так сыт, что даже сказать не могу, понимаешь? Я решил смываться...
Я взглянул на него.
- Да, - сказал он уже совершенно трезвым голосом. - Я смываюсь. Двину в
пушту [венгерская степь]. Я хорошо управляюсь с лошадьми и при нужде могу
и суп сварить, пусть меня целуют в... Пойдешь со мной?
Я покачал головой.
- Что, боишься? Нет... Ну, дело твое. Я, во всяком случае, смываюсь.
Будь здоров.
Он встал, но ранца почему-то не взял, бросил на стол смятую купюру, еще
раз кивнул мне и вышел.
Я долго ждал его, я не верил, что он действительно смылся, ушел в
пушту. Я стерег его ранец и ждал, пил это скверное вино и тщетно пытался
завязать разговор с хозяином, глядел в окно на привокзальную площадь, по
которой, вздымая клубы пыли, изредка проезжала телега, запряженная тощими
клячами.
Потом я ел бифштекс, снова пил это скверное вино и курил сигару. Стало
смеркаться. В распахнутую дверь ветер то и дело гнал пыль. Хозяин зевал и
болтал с венграми, которые тоже пили вино.
Быстро темнело; мне никогда не вспомнить, что я успел передумать, пока
я там сидел и ждал, пил вино, ел мясо, глядел на толстого хозяина, на
привокзальную площадь и дымил сигарой...
Все это равнодушно воспроизвела моя память, извергнул мой мозг, пока
меня до дурноты укачивала черная вода этой ночи, не знающей времени, -
где-то в чужом доме, на неведомой улице, рядом с девушкой, лица которой я
даже толком не разглядел...
Потом я быстро сбегал на вокзал и выяснил, что мой поезд уже ушел, а
следующий будет только утром; я расплатился в кабачке, положил свои вещи
рядом с ранцем того парня и в сгущающихся сумерках отправился шататься по
улицам незнакомого городка. Со всех сторон на меня наступала серая,
темно-серая мгла, и лишь в кругах тусклых фонарей лица прохожих казались
живыми. И я снова где-то пил вино, на этот раз лучшее, чем то, с тоской
глядел на серьезное лицо женщины за стойкой, вдыхал какой-то уксусно-едкий
запах, просачивавшийся из кухни, а потом, заплатив деньги, опять нырнул в
темные улицы.
"Эта жизнь, - думал я тогда, - не моя жизнь. Я должен играть эту жизнь
как роль, и я ее играю бездарно". Стало уже совсем темно, ласковое небо
висело над летним городом.
...Закладка в соц.сетях
