Жанр: Драма
Рассказы
...е были уже на столе, мы быстро проглядели еще
раз материалы о незабвенном маршале Хюрлангере-Хиссе, памяти которого
решено было посвятить наше детище.
Зазвучал марш, я услышал его, когда, положив руку на плечо Инн и еще не
остыв от недавних любовных утех, изучал документы, касающиеся Хюрлангера.
Мне взгрустнулось: ведь и эту музыку, и все, что случилось со мной
сегодня, было несказанно тяжело переживать в штатском.
Звуки марша и близость Инн отвлекали меня от штудирования документов,
но Инн уже достаточно рассказала о Хюрлангере, так что я был вполне
вооружен для своей речи. Когда Инн наливала мне вторую чашку чаю, раздался
звонок, я испугался, однако Инн успокаивающе улыбнулась.
- Почетный гость, - сказала она, возвращаясь из передней. - Такого
гостя мы не можем принять здесь. - С усмешкой она показала на
развороченную постель, где все еще царил очаровательный любовный
беспорядок. - Пошли, - сказала она. Я встал и в некотором смущении
последовал за ней; увидев у нее в гостиной военного министра, я был
глубоко удивлен. Простодушное, открытое лицо министра сияло.
- Генерал фон Махорка-Муфф, - сказал он восторженно, - добро пожаловать
в столицу!
Я не верил собственным ушам. Усмехаясь, министр вручил мне приказ о
моем производстве в генералы.
Когда я вспоминаю об этом дне, мне кажется, что в тот момент я
пошатнулся и с трудом сдержал слезы, однако же сказать точно, что
происходило в глубине моего существа, не могу, помню только, что у меня
вырвалось:
- Но, господин министр... как же с мундиром... ведь до начала церемонии
всего полчаса...
С ухмылкой министр взглянул на Инн - о, как благороден этот человек! -
Инн улыбнулась ему в ответ, отодвинула цветастую занавеску, отделявшую
уголок комнаты, и я увидел его, увидел мой мундир со всеми орденами...
События и переживания следовали друг за другом с такой быстротой, что,
оглядываясь назад, я могу лишь вкратце зафиксировать их ход.
Пока я переодевался в комнате Инн, министр подкрепился глотком пива.
Затем поездка на земельный участок, которого я никогда еще не видел;
меня необычайно тронул вид местности, где должен воплотиться в жизнь мой
любимейший проект - _Академия по сбору военных воспоминаний_; каждый
бывший военнослужащий от майора и выше получит возможность создавать там
мемуары, беседуя с товарищами, работая совместно с военно-историческим
отделом министерства. Я полагал, что можно ограничиться шестинедельным
курсом, но парламент готов предоставить средства для трехмесячного. Кроме
того, я собирался поселить в специальном флигеле нескольких здоровых
девушек из народа, дабы они услаждали старых, беспощадно терзаемых
воспоминаниями вояк в свободные вечерние часы. Очень много усилий
понадобилось мне для того, чтобы найти нужные изречения. Так, на главном
корпусе золотыми буквами будет начертано: Memoria dextera est [память не
ошибается (лат.)]; для флигеля с девушками, где должны помещаться также
ванные комнаты, я подобрал совсем другую надпись: Balneum et amor Martis
decor [баня и любовь - награда воину (лат.)]. Но по пути министр дал мне
все же понять, что об этой части проекта пока не стоит распространяться:
он опасался - может быть, не без оснований - возражений со стороны своих
коллег по христианской фракции, хотя и сообщил с ухмылкой, что на
недостаток либерализма у них пожаловаться нельзя.
Окрестности были украшены флагами; когда я вместе с министром подходил
к трибуне, оркестр заиграл "Был у меня товарищ". Министр из присущей ему
скромности не захотел взять предоставленное слово, и тогда я сразу же
поднялся на трибуну, оглядел ряды соратников, выстроившихся передо мной,
и, заметив, что Инн подмигнула мне в знак одобрения, начал:
- Господин министр, друзья! Цель этого учреждения, которое будет
называться _Академией по сбору военных воспоминаний имени
Хюрлангера-Хисса_, не нуждается в оправданиях, зато в оправдании нуждается
сам Хюрлангер-Хисс, имя которого долго - я бы сказал, вплоть до
сегодняшнего дня - считалось опозоренным. Вы все знаете, какое пятно лежит
на нем: когда армия маршала Эмиля фон Хюрлангера-Хисса была вынуждена
отступить под Швихи-Швалохе, Хюрлангер-Хисс сумел доказать, что он потерял
всего лишь 8500 человек. А между тем, согласно подсчетам сведущих
специалистов Тапира по вопросам отступления - Тапиром мы, как вы знаете,
называли в своем кругу Гитлера, - армия Хюрлангера, прояви она надлежащий
боевой дух, должна была понести потери в количестве 12300 человек.
Господин министр, друзья! Все вы знаете также, какому позорному наказанию
подвергся Хюрлангер-Хисс: его перевели в Биарриц, где он умер, отравившись
омарами. Долгие годы, целых четырнадцать лет, позорное пятно лежало на его
имени. Весь материал об армии Хюрлангера попал в руки подручных Тапира, а
позднее в руки союзников, но сегодня, сегодня, - я повысил голос, а потом
сделал паузу, чтобы следующие слова прозвучали с надлежащей
выразительностью, - сегодня можно считать доказанным - и с этой целью я
готов предать гласности все материалы, - можно наконец-то считать
доказанным, что армия нашего досточтимого маршала понесла под
Швихи-Швалохе потери в количестве 14700 человек, повторяю, в количестве
14700 человек; таким образом, можно считать установленным, что армия
Хюрлангера сражалась с беспримерным мужеством, и теперь имя маршала вновь
сияет во всей своей красе.
Мои слова были встречены оглушительными аплодисментами, но я, как
человек скромный, знаком дал понять, чтобы чествовали не меня, а министра,
и в то же время, оглядывая лица товарищей, понял, что все присутствующие
ошеломлены сообщением о Хюрлангере - вот до чего искусно проводила Инн
свои изыскания!
Под звуки песни "На востоке встает заря для нас" я взял из рук
каменщика мастерок и кирпич и заложил первый камень, в который были
вделаны фотография Хюрлангера-Хисса и один из его двух погон.
Затем колонна во главе со мной промаршировала к вилле "У золотого
Цастера"; семья Инн предоставила ее в наше распоряжение до того времени,
пока не будет выстроено здание Академии. Здесь нас ждала краткая, но
крепкая выпивка, министр произнес благодарственную речь, и нам зачитали
телеграмму канцлера, после чего началась художественная часть.
Открыли художественную часть семь бывших генералов, игравших на семи
барабанах; произведению, которое они исполнили, было с разрешения
композитора - капитана с артистическими наклонностями - присвоено
название: Септет памяти Хюрлангера-Хисса. Художественная часть прошла
очень успешно: мы пели песни, рассказывали анекдоты, многие обнимались,
все старые распри были забыты.
_Среда_
У нас оставался еще час времени, чтобы приготовиться к торжественному
богослужению, примерно в семь часов тридцать минут мы строем отправились к
собору. В церкви Инн стояла рядом со мной; я развеселился, когда она
шепнула мне, что один из присутствующих полковников ее второй муж, один из
подполковников - пятый, а один из капитанов - шестой.
- Зато твой восьмой будет генералом, - шепнул я ей.
Да, я уже принял решение! Инн покраснела, но после богослужения не
колеблясь пошла вместе со мной в ризницу, где я представил ее прелату,
который служил мессу.
- В самом деле, дорогая, - сказал прелат, после того как мы обсудили
церковно-правовую сторону вопроса, - поскольку ни один из ваших предыдущих
браков не был освящен церковью, я не вижу никаких препятствий оформить ваш
брак с господином генералом фон Махорка-Муфф церковным порядком.
После столь счастливых предзнаменований наш завтрак вдвоем с Инн прошел
очень весело. Инн была в особенно приподнятом настроении, такой я ее
никогда не видел.
- Это бывает со мной всякий раз, - сказала она, - когда я становлюсь
невестой.
Я заказал шампанское.
Чтобы хоть как-то отпраздновать нашу помолвку, которую мы пока решили
держать в секрете, мы с Инн поднялись на Петерсберг, где нас пригласила к
обеду кузина Инн - урожденная Цехине. Кузина была очаровательна.
Послеобеденное время и вечер были посвящены любви, ночь - сну.
_Четверг_
Я все еще не могу привыкнуть к мысли, что живу и работаю здесь - это
слишком невероятно; утром читал первую лекцию: "Воспоминания как
историческая миссия".
Днем - неприятности. По поручению министра ко мне на виллу "У золотого
Цастера" приехал Муркс-Малохе и сообщил, что оппозиция неодобрительно
высказалась о нашем проекте создания Академии.
- Оппозиция? - спросил я. - Это еще что такое?
Муркс объяснил. У меня было такое чувство, словно я упал с неба на
землю.
- В чем дело? - спросил я нетерпеливо. - Есть у нас большинство в
парламенте или его у нас нет?
- Оно у нас есть, - сказал Муркс.
- Так о чем же речь? - спросил я. - Оппозиция - странное слово, оно мне
совершенно не нравится, это слово роковым образом напоминает о тех
временах, которые, как я полагал, уже канули в Лету.
Когда за чаем я сообщил Инн о неприятностях, она принялась утешать
меня.
- Эрих, - сказала она и положила свою маленькую ручку на мою, - никто
никогда не был в силах противостоять нашей семье.
Генрих Белль.
Не только под Рождество
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - С.Фридлянд.
В кн.: "Генрих Белль. Избранное". М., "Радуга", 1988.
OCR & spellcheck by HarryFan, 7 November 2001
-----------------------------------------------------------------------
1
У нас в семье наблюдаются признаки вырождения; мы долго пытались не
замечать их, но теперь мы твердо решились взглянуть опасности прямо в
лицо. Мне не хотелось бы пока употреблять слово "крушение", но вызывающих
тревогу фактов накопилось так много, что угроза становится совершенно
очевидной и вынуждает меня говорить о вещах, которые хоть и прозвучат
несколько странно для ушей моих современников, зато в их подлинности никто
не сможет усомниться. Разрушительный грибок, целые колонии смертоносных
микробов, глубоко укоренившись под столь же толстой, сколь и твердой корой
приличия, возвещают конец доброй славы целого рода.
Сегодня нам остается только пожалеть о том, что много ранее мы не вняли
голосу нашего кузена Франца, когда тот весьма своевременно начал обращать
наше внимание на ужасные последствия, которые может иметь событие, само по
себе весьма безобидное. Событие это было столь незначительным, что теперь
нас просто пугает размах последствий. Франц своевременно предостерегал
нас, однако с ним, к сожалению, слишком мало считались. Он избрал себе
профессию, которая до сих пор не встречалась, да и не должна бы
встречаться в нашем роду: он стал боксером. Еще в молодости он был
человеком, склонным к меланхолии, отличался набожностью, которую у нас в
семье называли юродством, и рано вступил на путь, причинивший немало забот
и огорчений моему дяде Францу, этому душевнейшему человеку. Кузен Франц до
такой степени любил уклоняться от школьных обязанностей, что это выходило
за пределы нормы. Он встречался с крайне сомнительными приятелями в
отдаленных парках и густых кустарниках пригородной зоны. Там они усваивали
суровые правила кулачного боя, нимало не заботясь о судьбах классического
наследия. В этих юношах очень рано проявились все пороки их поколения,
которое, как потом выяснилось, и в самом деле никуда не годится. Самые
волнующие турниры умов прошлых столетий совершенно их не интересовали -
они были слишком заняты сомнительными треволнениями своего века. Сперва
мне казалось, что благочестие Франца находится в противоречии с его
регулярными упражнениями в пассивной и активной жестокости. Но сегодня мне
многое стало ясно. Впрочем, к этому я еще вернусь.
Итак, именно Франц своевременно предостерегал нас, именно он раньше
других начал уклоняться от участия в некоторых празднествах, обозвал все
это суетой и безобразием, а главное, несколько позднее категорически
воспротивился мероприятиям, которые оказались совершенно необходимыми для
поддержания того, что он называл безобразием. Впрочем - как уже было
сказано, - он не пользовался авторитетом, и родня не прислушивалась к его
словам.
Теперь же события настолько развернулись, что мы решительно не
представляем себе, как приостановить их ход.
Франц уже давно стал известным боксером, но похвалы, которые теперь
расточает ему вся семья, он отвергает с тем же равнодушием, с каким прежде
отвергал всякую критику.
Брат мой, кузен Иоганн, - человек, за порядочность которого я поручусь
головой, этот преуспевающий адвокат и любимый сын нашего дяди, якобы
сблизился с коммунистами - слух, которому я долго отказывался верить. Моя
кузина Люси, до этого времени вполне нормальная женщина, если верить
слухам, каждую ночь в сопровождении своего безответного мужа посещает
подозрительные заведения и предается там танцам, для определения которых я
не могу подобрать более подходящего слова, чем экзистенциалистские,
наконец, сам дядя Франц, добродушнейший человек, заявил, будто он устал
жить, и это он, прославившийся в нашей семье как образец жизнелюбия, как
пример того, что принято называть "купец и христианин".
Растет гора всевозможных счетов, приглашаются психиатры и
психоаналитики. И лишь моя тетя Милла, из-за которой началась вся эта
кутерьма, чувствует себя превосходно, она улыбается, она весела и
довольна, как была почти всю свою жизнь. Ее бодрость и свежесть
мало-помалу начинают нас раздражать, хотя было время, когда мы очень
беспокоились о ее здоровье. Дело в том, что в ее жизни произошел кризис,
чреватый самыми тяжелыми последствиями. Вот об этом-то я и хочу рассказать
подробнее.
Конечно, задним числом нетрудно обнаружить очаг роковых событий, и, как
ни странно, лишь теперь, когда я трезво смотрю на вещи, все происходившее
за последние два года у наших родственников кажется мне ни на что не
похожим.
Нам бы надо раньше догадаться, что здесь что-то не так. Действительно
здесь что-то не так, и если даже когда-то было так - в чем я очень
сомневаюсь, - все равно сейчас здесь творятся вещи, которые наполняют меня
ужасом.
Тетя Милла славилась в семье своим пристрастием к украшению
рождественской елки - безобидная, хотя и характерная слабость, которая
очень распространена в нашем отечестве. Над ее слабостью все посмеивались,
а сопротивление Франца, которое он с ранних лет оказывал этой "возне",
всегда было предметом живейшего возмущения, ибо Франц и сам по себе был
явлением отрицательным. Он отказывался украшать елку. До поры до времени
все это сходило гладко. Тетка уже привыкла к тому, что Франц уклоняется от
всяких приготовлений в период рождественского поста, уклоняется от участия
в самом празднике и приходит лишь тогда, когда пора садиться за стол. Об
этом просто перестали говорить.
Рискуя вызвать всеобщее негодование, я должен напомнить об одном факте,
в защиту которого я могу только сказать, что это факт. С 1939-го по 1945
год мы находились в состоянии войны. Когда идет война, принято петь,
стрелять, произносить речи, сражаться, голодать и умирать, кроме того, на
вас падают бомбы - все это вещи сплошь неприятные, и я никоим образом не
хотел бы докучать современникам их перечислением. Мне только приходится
упоминать о них, ибо война оказала решающее влияние на историю, которую я
хочу рассказать. Так вот, тетя Милла восприняла войну лишь как некую силу,
которая уже с рождества 1939 года начала расшатывать устои ее
рождественской елки. Правда, тетушкина елка отличалась повышенной
чувствительностью.
Главным украшением елки были стеклянные гномы, в поднятых руках они
держали пробковые молоточки, а у ног их висели наковальни в виде
колокольчиков. Под ногами гномов были прикреплены свечи, и, когда гномы
нагревались до определенной температуры, приходил в движение скрытый
механизм, гномами овладевало лихорадочное беспокойство, и вся дюжина как
одержимая колотила по наковальням, производя мелодичный и нежный звон. А
на верхушке елки висел румяный ангел в серебряных одеждах, который через
равные промежутки времени раскрывал рот и шептал: "Мир, мир". Тайна
ангельского устройства свято охранялась, и узнал я ее только много позже,
хотя в тот период мог наблюдать ангела почти каждую неделю. Висели на
елке, конечно же, сахарные крендельки, печенье, марципановые фигурки,
золотой дождь и - чтоб не забыть - серебряная мишура; я помню, что
развесить многочисленные украшения как следует стоило немало труда,
требовалось участие всей семьи - и вся семья от волнения теряла к вечеру
аппетит и настроение у всех, как говорится, становилось отвратительное,
если не считать моего кузена Франца, который - один из всех - не
участвовал в приготовлениях и поэтому мог наслаждаться жарким и спаржей,
сбитыми сливками и мороженым. Когда мы приходили на второй день рождества
и высказывали смелое предположение, что тайна говорящего ангела
заключается в таком же механизме, благодаря которому куклы могут говорить
"папа" или "мама", нам отвечали презрительным смехом.
Теперь вы легко можете себе представить, что бомбы, сыплющиеся
неподалеку, в высшей степени вредили этому чувствительному дереву.
Происходили ужасные сцены, когда с елки падали гномы, один раз свалился
даже сам ангел. Тетка была безутешна. Не жалея сил, она после каждого
воздушного налета старалась полностью восстановить украшение елки и
сохранить его по крайней мере на время праздника. Но начиная с 1940 года
об этом нечего было и думать. Еще раз рискуя вызвать нарекания, я должен
бегло упомянуть, что число налетов на наш город было и впрямь очень
велико, не говоря уже об их интенсивности. Так или иначе, тетушкина елка
пала жертвой современного способа ведения войны. Из вполне понятных
соображений я не буду здесь упоминать о других жертвах. Иностранная
авиация временно с ней покончила.
Тетка, славная и приветливая женщина, вызывала у нас искреннее
сострадание. Нам было очень больно, когда после жестоких домашних боев,
нескончаемых дискуссий, после сцен и слез ей все же пришлось отказаться от
своей елки до конца войны.
К счастью - может быть, надо говорить, к несчастью? - это было
единственное, в чем она пострадала от войны. Бомбоубежище, выстроенное
дядей, было совершенно непробиваемо, кроме того, к услугам тетки все время
находился автомобиль, готовый умчать ее туда, где незаметны
непосредственные следы войны; делалось все возможное, чтобы скрыть от нее
ужасные разрушения. Обоим моим кузенам повезло - они так и не узнали, что
такое военная служба в самых ее суровых формах. Иоганн быстренько вступил
в дядину фирму, которая играла решающую роль в снабжении нашего города
овощами. К тому же у него была не в порядке печень. А Франц хоть и стал
солдатом, но ему поручили охранять пленных, и даже на этом посту он
ухитрился не угодить военному начальству, обращаясь с русскими и поляками
как с людьми. Кузина Люси еще не была тогда замужем и помогала дяде в
торговых делах. Раз в неделю она ходила на "добровольную службу в помощь
армии" - вышивать свастики. Но мне не хотелось бы перечислять здесь
политические прегрешения моих родственников.
Короче говоря, ни в деньгах, ни в продуктах, ни в необходимой
безопасности недостатка не было, и тетя Милла страдала лишь из-за
отсутствия елки. Дядя Франц, этот душевнейший человек, почти пятьдесят лет
имел неплохие доходы - он покупал апельсины и лимоны в различных
тропических и субтропических странах и пускал их в продажу с
соответствующей наценкой. В годы войны дядя распространил сферу своей
деятельности на менее ценные фрукты и овощи. Но после войны снова
появились цитрусовые - плоды, которые больше всего занимали дядю, - и
сразу стали предметом живейшего внимания всех слоев общества. Дядя Франц
сумел тут же переключиться на цитрусовые, что принесло населению
всевозможные витамины, а самому дяде - порядочное состояние.
Но ему уже было под семьдесят, и он сам захотел уйти на покой, передав
дело своему зятю. Тут и произошло событие, над которым мы раньше
посмеивались, но которое теперь кажется нам причиной всех дальнейших
несчастий.
Моя тетка Милла вновь занялась своей елкой. Само по себе это было
вполне безобидно, даже упорство, с которым она настаивала на том, чтобы
"все было как раньше", вызывало у нас только усмешку. Да и на самом деле,
сначала не было ровно никаких оснований принимать эту историю всерьез.
Война, правда, разрушила много такого, что восстановить было несравненно
труднее, но зачем - так говорили мы себе - отнимать у симпатичной старушки
столь невинную радость?
Всем известно, как трудно было достать тогда масло или сало. Но
раздобыть марципановые фигурки, шоколадные крендельки и свечи в 1945 году
оказалось просто невозможным даже для моего дяди Франца, имевшего обширные
связи. Лишь в 1946 году было собрано все, что требовалось. К счастью,
сохранился еще целый комплект гномов с наковальнями и один ангел.
Я хорошо помню тот день, когда нас пригласили к дяде. Шел январь 1947
года. На дворе стоял мороз. Но у дяди было тепло, а стол ломился от разных
угощений. И когда погасли лампы, зажглись свечи, гномы начали колотить
молоточками, а ангел шептать: "Мир, мир", мне почудилось, будто меня
перенесли в доброе старое время, которое - как я до тех пор думал -
миновало безвозвратно.
Тем не менее все это не содержало в себе ничего из ряда вон выходящего,
хотя и явилось для нас приятной неожиданностью. Из ряда вон выходящим
оказалось то, с чем я столкнулся спустя три месяца. Моя мать - дело было в
середине марта - послала меня разузнать, нельзя ли "чем-нибудь поживиться"
у дяди Франца. Речь шла о фруктах. Я отправился в соседний район города.
Воздух был мягкий и чистый, смеркалось. Ничего не подозревая, шагал я мимо
поросших травой развалин и заброшенных парков, открыл калитку в дядин сад
и вдруг остановился от неожиданности. В вечерней тишине я отчетливо
услышал пение, доносившееся из дядиной гостиной. Любовь к песням - хорошая
черта немцев, и я знаю немало весенних песен, но здесь до меня совершенно
отчетливо донеслось:
Родился мальчик весь в кудрях...
Признаюсь, я был ошеломлен. Я медленно подошел к дому и дождался конца
песни. Занавески были задернуты, я наклонился к замочной скважине. И в
этот момент моего уха достиг звон молоточков и шепот ангела.
У меня не хватило духу войти туда, и я медленно побрел домой. Дома мой
рассказ вызвал веселое оживление. И только когда к нам заглянул Франц и
рассказал подробности, мы поняли, что произошло.
В сретение господне - другими словами, когда в наших краях принято
снимать с елки украшения и выбрасывать ее на свалку, где уличные ребятишки
ее находят, таскают по золе и всякой грязи и используют для всевозможных
игр, - итак, в сретение случилось нечто ужасное. Когда вечером, после того
как догорели последние свечи, мой двоюродный брат Иоганн начал снимать
гномов, тетя Милла, обычно очень тихая, стала истошно вопить, да так
неожиданно и громко, что Иоганн растерялся, выпустил из рук покачивающееся
дерево, и тут-то все и произошло: раздался звон и треск, гномы и
колокольчики, наковальни и ангел - все полетело на пол, а тетка тем
временем кричала да кричала. Она кричала почти целую неделю. Приглашались
срочными телеграммами невропатологи, приезжали в такси психиатры, но все,
даже знаменитости, покидали дом, пожимая плечами и не без испуга.
Никто не мог прекратить этот пронзительный концерт. Самые
сильнодействующие средства давали передышку лишь на несколько часов, но -
увы! - доза люминала, которую может без всякой опасности для себя
ежедневно принимать шестидесятилетняя старушка, очень незначительна. Зато
представьте, какая мука жить в одном доме с женщиной, кричащей изо всех
сил: уже на второй день семья находилась в состоянии полного распада.
Увещания патера, который обычно присутствовал на рождественском вечере, не
помогли - тетка кричала.
Франц вызвал бурю негодования, когда порекомендовал предпринять
изгнание беса по всем правилам. Патер бранил его, семья была потрясена его
средневековыми взглядами, возмущение жестокостью Франца на несколько
недель затмило его боксерскую славу.
Меж тем были испробованы все средства исцелить тетку. Она отказывалась
есть, не разговаривала, не спала. Применяли холодную воду и горячую ванну,
ножные ванны, перемежающиеся ванны, врачи рылись в справочниках, пытались
найти хотя бы название этого синдрома - и не находили. А тетка кричала.
Она кричала до тех пор, пока моему дяде Францу - этому поистине
душевнейшему человеку - не пришла в голову мысль украсить новую елку.
Идея была превосходной, но осуществить ее оказалось очень нелегко.
Приближалась уже середина февраля, а в это время довольно трудно найти на
рынке приличное дерево. Весь коммерческий мир уже давно - с быстротой,
впрочем, чрезвычайно отрадной - перешел к другим делам. Приближался
карнавал: м
...Закладка в соц.сетях
