Жанр: Детектив
Пьеса для обреченных
... повторила она задумчиво и, поднеся близко к лицу
зажигалку, высекла кремнем язычок пламени. - Впрочем, я могу и объяснить, если это вас
успокоит... Мне хотелось быть актрисой, хотелось видеть Вадима каждый день, быть, как это у
вас говорится, "послушной глиной в режиссерских руках". Я ведь знала по его рассказам всю
труппу, знала, над чем он работает, с кем ругается, на кого возлагает надежды. Господи, кем я
только себя не представляла раньше: и леди Монтекки, и Гертрудой, и Анфисой! Мне кажется,
я понимала его, как никто! Ни одна профессиональная актриса не смогла бы сыграть лучше,
чем я, не смогла бы сделать именно так, как он просит!..
"Тоже мне, Комиссаржевская! - думала я с ненавистью. - Сидишь тут, губки кривишь и
ресничками томно трепещешь! А я по твоей милости в полном дерьме!"
- Хотя это все ненужная лирика! - Ольга неожиданно усмехнулась и подняла на меня
спокойные зеленые глаза. - Можно объяснить и проще: я не знала, насколько легко вы
находите компромисс с моралью, и сомневалась, согласитесь ли вы мне помочь, если будете в
курсе истинного положения вещей. Ведь мерзкий режиссеришка, соблазняющий ежесекундно
молоденьких глупых актрисок, гораздо больше заслуживает кары, чем тот же режиссер,
бросивший скучную даму-экономиста. Кстати, я не слишком преувеличила: Вадим на самом
деле жуткий кобель. Просто из уст актрисы все это звучало как-то более убедительно. Но
вернемся к нашим баранам: где мои деньги?
- Если дело обстоит именно так, как вы говорите, то почему вы не пришли в театр на
следующее утро? - вопросом на вопрос ответила я.
- Почему же не пришла? Я пришла. Немного послонялась по фойе, особого оживления
после того, как актеры зашли в зал, не заметила и поняла, что вы просто-напросто не
выполнили свою работу!
Для кого она это говорила? Для себя? Для меня? Или опять для диктофона, лежащего на
дне сумки? Если бы кому-нибудь пришло в голову составлять милицейский протокол по ее
словам, то ситуация нарисовалась бы, мягко говоря, неприятная - для меня, естественно, не
для нее! Несчастная женщина, покинутая любовником, решает этому самому любовнику
отомстить. Единственный ее грешок состоит в том, что она, движимая трезвым расчетом и
одновременно подстегиваемая романтическими фантазиями, представляется театральной
актрисой. Однако орудие мести, то есть я, начинает действовать совсем не так, как
предполагалось: режиссер, которого поручено всего лишь осмеять, умирает, а девушка, бывшая
с ним в момент его смерти (то есть опять же я!), начинает плести какую-то чушь про
бесшумного убийцу, Человека в сером и отрубленную руку в пакете из-под женских
гигиенических прокладок!.. Тюрьма, пожизненное заключение или расстрел.
И это в том случае, если Серый в своем плаще и бинтах не доберется до меня раньше
милиции!..
- Ольга, - проговорила я, в упор разглядывая ее красивое лицо с точеными чертами, -
прошу вас только об одном... Вы - женщина, и я - женщина. Я, насколько понимаю, не
сделала лично вам ничего плохого. Так помогите же мне!
Просто намекните, что делать? Чего от меня хотят?.. Или хотя бы кто? Кто попросил вас
позвонить мне и разыграть весь этот спектакль?
- Я не понимаю... - Уголок ее губ брезгливо вздрогнул.
И тут я сорвалась:
- Ах, вы не понимаете?! А неплохо бы понять, что в один прекрасный день я просто
чокнусь от всего этого, потому что я не железная. Да, не железная!
Пойду и спрыгну с крыши, и вся ваша замечательная игра пойдет насмарку. Или, еще того
лучше, заявлюсь в милицию. Меня, конечно, потом посадят, но сначала вас приведут к
следователю и спросят: "А не скажете ли, уважаемая Ольга, куда вы и ваши приятели дели труп
Вадима Петровича Бирюкова с ножичком в груди?"
Думаете, вы сейчас отсюда убежите и ищи вас потом свищи? Даже . не надейтесь! Я
зубами в вас вцеплюсь, как бультерьер! Хоть режьте, как Бирюкова, хоть голову, как Алеше,
отрывайте!..
- Что вы мелете?! Успокойтесь, в конце концов! Какой еще Алеша? Какие трупы?!
- Холодные, - злобно отреагировала я. - Два в морге, а один - неизвестно где... Хотя
вам-то, наверное, известно. А если не вам, то вашим работодателям... Не знаю уж, из-за каких
таких миллионов его убили, но одно вам хочу сказать...
- Кого убили-то? Что с вами, Женя?
Второй вопрос я проигнорировала, потому что со мной на самом деле творилось что-то
ужасное: губы дрожали, сердце колотилось, едва не выскакивая из Фудной клетки, в голове
стоял горячий туман, - а вот на первый, из последних сил пытаясь не зарыдать от ярости и
бессилия, ответила:
- Митрошкина Алексея, Болдырева Вячеслава и, конечно, Бирюкова Вадима Петровича.
Или будем делать вид, что он в запое?
Ольга как-то странно побледнела, глаза ее широко распахнулись, а кулаки так судорожно
сжались, что даже побелели костяшки пальцев. С минуту она сидела молча, недоверчиво и
испуганно (да, именно испуганно!) разглядывая мое лицо и словно стремясь прочитать по
глазам мысли. Потом шумно сглотнула и спросила:
- Вы не шутите, Женя?.. Если шутите, то это слишком жестоко! Скажите только мне, что
все это - не правда. Бог с ними, с деньгами, оставьте их себе...
Нет, честное слово, оставьте! Это ведь не правда, да? Вы придумали это сейчас, чтобы не
возвращать аванс?
И тогда мне стало страшно. Почти так же страшно, как в тот момент, когда она
бесшумной тенью возникла на пороге Натальиной комнаты. Я вдруг поняла, что Ольга
действительно ничего не знает...
Сок мы, естественно, так и не выпили. На столе остались два нетронутых бокала и
несколько окурков в пепельнице, а мы спешно вышли из гриль-бара, перебежали через дорогу и
упали на первую же лавочку на пустующей детской площадке. Ольга, слушала молча. Один
только раз горько уронила:
- Господи, а я-то все думала, почему телефон не отвечает?! Я ведь звонила ему иногда,
чтобы просто голос послушать.
Весь мой рассказ уложился минут в пятнадцать. А когда я закончила, она просто встала и
пошла мимо горок и скрипучих качелей, прямая и чужая, с пугающе спокойным, невидящим
взглядом.
- Подождите! Куда вы? - заторопилась я, вскакивая со скамейки. - Надо же что-то
делать! Вам ведь тоже опасность угрожает... Серый, он и вас искал!
- А?.. - отозвалась она, оборачиваясь. - Потом об этом поговорим.
Завтра, ладно?.. Простите, Женя, но мне сегодня надо побыть одной.
- Как - завтра? Где я вас найду?
- Здесь же... В двенадцать, или в час, или в два... Когда вам угодно.
И Ольга пошла дальше, как-то механически переставляя ноги в сапогах на безумных
шпильках. Я же, сев на лавочку, обхватила голову руками. Не о том надо было спрашивать. Не
о том! Не "где" мы встретимся, а как мне дожить до этого самого "завтра"? И, кстати, где
дожить: в квартире Каюмовой, куда приходил убийца, или в моих люберецких апартаментах,
куда он же подложил отрубленную руку? Оба варианта прельщали меня одинаково мало.
Никогда в жизни я не чувствовала себя более одинокой, несчастной и беспомощной.
Рядом не было ни одного родного (да что там родного, просто сочувствующего!) человека.
Единственная зацепочка, единственная ниточка могла элементарно оборваться - никто не
гарантировал, что Ольга завтра придет на встречу. Я сидела одна на запорошенной детской
площадке в самом центре огромного чужого города и тихо подвывала от ужаса и бессилия.
Ситуация не только не прояснялась - с каждой минутой она делалась все более запутанной...
В конце концов я встала, отряхнула куртку от снега и побрела к метро. В кармане звенела
какая-то мелочь, оставалось надеяться, что ее хватит на то, чтобы добраться до Люберец.
Ночевать в комнате тети Паши было бы, наверное, более безопасно, но я, по большому счету,
не имела права подвергать риску ни в чем не повинную каюмовскую соседку. Человек в сером
мог явиться по мою душу в любую минуту, и по моей милости в этой самой квартире уже
погибла Наталья.
Люди вокруг смеялись, покупали газеты, жевали трубочки с повидлом и хачапури. А я
тупо шагала вперед, как смертник, которого ведут на расстрел.
Шагала и почти хотела, чтобы мне на голову свалился какой-нибудь шальной кирпич. По
крайней мере, на этом все бы закончилось...
Излишне говорить, что ночь была бессонной. Едва войдя в квартиру и не успев даже
разуться, я бросилась на кухню и вооружилась длинным и острым ножом для разделывания
рыбы. Потом, ежесекундно озираясь и вздрагивая от каждого шороха, обследовала все
укромные уголки - благо в моей крохотной квартирке таковых было немного! Посмотрела
даже в тумбочке для обуви и под ванной.
Отрубленных рук, равно как и других частей тела покойного Вадима Петровича, не
обнаружилось. Но я, понятное дело, не успокоилась и, все так же сжимая в руке нож, уселась
возле самой двери, надеясь, в случае чего, успеть выскочить.
На улице постепенно темнело. Солнечные блики на полу сделались закатно-розовыми, а
потом и вовсе исчезли. Сидеть у порога стало страшновато.
Какие-то шаги в подъезде, зловещие скрипы и чье-то дыхание по ту сторону двери,
мерещившиеся так явственно... В довершение всего пронзительно и страшно зазвенел телефон.
Я, едва не получив мгновенный инфаркт, на подгибающихся ногах добрела до аппарата и сняла
трубку. На то, чтобы сколько-нибудь внятно сказать "алло", моих сил уже не хватило. Зато
женщина на том конце провода затараторила быстро и жизнерадостно:
- Алло! Мне бы Евгению... Это вы? Ох, как хорошо! Я тут раскопала одну старую
газетку с объявлениями, и там написано, что вы оказываете... хм-м-м, как бы это выразиться?..
Ну, определенные услуги, что ли? В общем, мой муж...
- Никаких услуг и никаких мужей. Не звоните сюда больше, - деревянным голосом
проговорила я и шарахнула трубкой о рычаг.
В общем, с восьми часов вечера моим пристанищем стала тахта в комнате.
Отсюда почти не слышны были шаги в подъезде, но зато на потолке неровными
сполохами мешался свет фар подъезжающих машин. Вдобавок ко всему обои, не выдержавшие
первого морозца, начали потрескивать сухо и тревожно, а ближе к ночи ни с того ни с сего
заворчал холодильник.
Слух мой болезненно обострился. Я различала теперь и слабый шелест тюля на окне, и
шуршание суетливых тараканьих лапок. С точностью могла сказать, через сколько ступенек
перешагивает человек, поднимающийся по лестнице. Каждые пять минут сердце мое
заходилось от страха. Холодный пот, обильно смочивший виски, медленными струйками стекал
вниз, к шее.
Когда окна в доме напротив погасли, мне сделалось и вовсе нехорошо. Да еще ладно бы
погасли все! Но нет! На черной, спящей громаде холодной девятиэтажки бельмом светилось
одно-единственное окно! Напрасно я пыталась убедить себя, что это засиделся над учебниками
какой-нибудь студент или полуночник, мающийся бессонницей, пролистывает старые газеты.
Окно смотрело на меня безумным желтым глазом, в темном углу что-то шуршало и возилось. А
я задыхалась от ужаса и, казалось, все яснее различала синюшную мертвую руку со
скрюченными пальцами, материализующуюся из воздуха прямо на фоне черной стены...
Но, как ни странно, утро все-таки наступило. У соседей задребезжали будильники, на
улице дворничиха зашоркала метлой. Из темноты проступили черные ветви облетевших
деревьев. Я осмелела настолько, что прошла на кухню, включила чайник, прямо в стакан
насыпала заварки и в несколько глотков выпила обжигающий горло напиток. Несмотря на
страх, разъедающий мои бедные нервы, спать хотелось ужасно. Некстати вспоминались
кровавые байки про Фредди Крюгера, но глаза все равно закрывались, голова болела, и все тело
покрывалось противной гусиной кожей.
До десяти утра я просидела в квартире, а в половине двенадцатого уже подходила к той
самой детской площадке, где вчера мы разговаривали с Ольгой.
Она была здесь. Сидела на железных перильцах и отрешенно наблюдала за белым
пуделем, весело прыгающим рядом с мальчиком, одетым в синий пуховик. Лицо ее было
бледным, губы бескровными, а глаза - какими-то погасшими. Вместо белого нарядного
свингера - темно-вишневое, почти черное, полупальто с узким черным шарфиком.
- Извините, что вчера мы так расстались, - вместо приветствия сказала она. - Я
сегодня пришла пораньше: побоялась, что мы с вами разминемся...
Я молчала, все еще не веря в то, что она действительно пришла.
- Может быть, пойдем ко мне? Я здесь живу совсем недалеко... Если вы, конечно, меня
больше не боитесь...
Пудель в очередной раз радостно загавкал, чуть ли не переворачиваясь в воздухе от
переполняющего его счастья. Я молча кивнула.
- Значит, идем, - констатировала Ольга и поднялась с перил.
Жила она и в самом деле недалеко - всего в каких-нибудь двух кварталах и, наверное,
минутах в пяти ходьбы от Наташкиного дома. Подъезд был чистым и светлым, дверь в квартиру
- стальной. В прихожей Ольга предложила мне вешалку для куртки, а сама, мягко скользя по
линолеуму белыми шерстяными носками, прошла на кухню. Надо сказать, что, несмотря на все,
выглядела она достаточно собранной.
Появившись в дверях комнаты с подносом, на котором стояли две чашки, сахарница и
тарелка с блинчиками, она первым делом "обрадовала" меня фразой:
- Я много думала над тем, что произошло, и поняла, что все это, вероятно, не имеет ко
мне прямого отношения. Дело в том, что сколько-нибудь логичной связи между мной и вашим
Человеком в сером вообще быть не может.
На мельхиоровый поднос в ее руках я посмотрела почти с ненавистью, с такой же
ненавистью окинула взглядом чуть побледневшее и заострившееся, но все же до неприличия
красивое ее лицо. "Вашим Человеком в сером!" Как будто это мной, а не ею интересовался в
"Лилии" страшный незнакомец с замотанным лицом!
Как будто не с ее, пусть нечаянной, подачи начала раскручиваться чудовищная
смертоносная карусель!!!
Ольга тем временем поставила поднос на журнальный столик и подвинула ко мне тарелку
с блинчиками. "Как на репетиции поминок по рабе Божьей Мартыновой Евгении! Кутьи только
не хватает", - подумалось мне.
- А почему вы так уверены, - спросила я Ольгу, - что не может быть связи?! Человек в
сером ведь может оказаться кем угодно: вашей соседкой по лестничной клетке, внучатым
племянником или сантехником из РЭУ. Я вот, например, не отрицаю, что знаю этого человека,
знаю его манеру двигаться. А среди моих знакомых тоже не много маньяков, разгуливающих по
городу в бинтах и с кровавыми тапочками!
- Нервничаете, - заметила Ольга ровно, чем немедленно заставила меня занервничать
еще больше. - А зря... Я ведь немного не то имела в виду.
- А что же, если не секрет?
- Понимаете, - она, поморщившись, потерла кончиками пальцев висок и опустилась в
кресло напротив, - все станет понятным, если попробовать проанализировать ситуацию...
Видимо, на моем лице явственно читалась неспособность не только анализировать
ситуацию, но и думать в принципе, потому что Ольга тут же участливо добавила:
- Все на самом деле очень просто. Отбросим версию о том, что я и есть убийца. Остается
только один вариант: кто-то использовал наш с вами план, чтобы свести счеты с Вадимом и
заодно сделать вас, как вы выражаетесь, "козлом отпущения". Ведь так?
- Так, - согласилась я, еще не понимая, к чему она клонит.
- Теперь рассуждаем дальше... 0.6 этом плане нужно было знать. А о нем, кроме меня и
вас, не знал никто! У вас просто нет знакомых в нашем городе, я не болтлива.
- Но ведь вы могли кому-нибудь обмолвиться случайно?
- Случайно? - Она усмехнулась. - Вы полагаете, что о таком можно обмолвиться
случайно?
- А почему нет? Сидите, например, вы в гостях у какой-нибудь подруги и плачете: "Я
ему, гаду, никогда этого не прощу! Вот пересплю с ним в последний раз, схвачу вещи и убегу, а
он пусть в чем мать родила помечется". Подруга, естественно: "Да-да! Так ему и надо!" И обе
вы прекрасно понимаете, что все это несерьезно и ничего такого не будет, потому что не станет
ваш возлюбленный устраивать эротический спектакль "дубль два"... - Звучало, конечно,
жестоко, но, как ни странно, вполне логично. Я, вдохновленная собственной, неожиданно
прорезавшейся способностью к аналитическим рассуждениям, даже приосанилась:
- Вы поплакались и забыли бы, если б не мое объявление в газете. Подружка ваша, по
идее, тоже должна была запамятовать. А она не запамятовала или могла, прежде чем забыть,
рассказать кому-нибудь еще... Возможен и другой вариант: вы уже начали обмозговывать мое
объявление и в порядке бреда заикнулись об этом кому-нибудь из знакомых - просто чтобы
посмотреть на реакцию... Понимаете, тот, кто хотел свалить вину на меня, а сначала, понятно,
на вас...
- А вам не кажется, что гораздо логичнее было подставить нынешнюю пассию
Вадима? - спокойно перебила Ольга, изучая мое лицо внимательными зелеными глазами. -
Нынешнюю или предыдущую. В общем, кого-то из недавних. Мы ведь с ним расстались
довольно давно. Причем без криков и скандалов. Никому бы и в голову не пришло заподозрить
в склонности в вендетте мирного скучного экономиста.
Другое дело эти его актрисы, которые уже в силу одной только профессии люди
эмоциональные и темпераментные!.. Эх, Женя, Женя! Вы никак не можете понять: я была всего
лишь одной из его женщин - не самым сильным увлечением, не самым долгим. Глупо было
делать на меня ставку в какой-то серьезной игре: о нашем романе, по большому счету, никто и
не знал...
- Ну "по большому счету" - это еще не гарантия, что не знал никто абсолютно, -
пробурчала я, чувствуя некоторую шаткость своих доводов.
И тут Ольга просто-таки с убийственным спокойствием выдала:
- Да, кстати, о тех, кто знал... Вы как-то сбили меня с мысли...
Действительно, я беседовала с одной своей бывшей однокурсницей о том, что хотела бы
отомстить Вадиму, но на этом - все! Я клянусь вам, что ни в бреду, ни в похмелье ни с кем
больше на эту тему не разговаривала. Так что остается только поверить в чудовищную
случайность, в нелепое совпадение. Ну, в том смысле, что его убили именно в тот вечер.
- Совпадение?! Случайность?! - Мой голос в этот момент звучал, наверное, как рев
раненого бегемота. - А вы говорили "не знал никто"! А теперь вдруг всплывает какая-то
однокурсница... Что за однокурсница? Кто она такая?
- Она тут ни при чем. Точно ни при чем. Я вас уверяю...
- Ага! А Лисичка Колобка не жрала!
- Успокойтесь! - Ольга поморщилась. - Не надо всех этих попыток хохмить... Она
действительно ни при чем... Дело в том, что у нее, кроме меня, никого нет: ни друзей, ни
подруг, ни любовников. Я - практически единственная ее связь с внешним миром, еще с
института. Ну не считая родителей, конечно...
- То есть?
- То есть она заканчивала институт заочно. У нее еще с детства были большие
проблемы... или комплексы?.. Да что ходить вокруг да около? Она очень некрасива. Не в том
смысле, что не нравится мужчинам и вызывает сочувствие у женщин. Это, конечно, тоже... Ну,
в общем, просто уродлива. Общение с нормальными людьми - для нее целая проблема, и не
без оснований. А как теоретик-экономист она прекрасно работает дома. Ее имя достаточно
известно в финансовых кругах...
- Господи, да какое мне дело до ее имени в финансовых кругах! - Я резко отодвинула
от себя чашку с остывшим чаем. Чай плеснулся на полированный столик.
- Она знала, и этого достаточно!
- Достаточно того, что она очно общается всего лишь с тремя-четырьмя людьми на этом
свете! - Ольга не менее раздраженно смяла салфетку и промокнула матовую лужицу. - Ей
просто некому было это рассказать! В ее плечо можно плакаться так же спокойно, как в
подушку, - никто все равно не узнает!
Использованная салфетка полетела прямо на палас.
- Но ведь Серый откуда-то узнал?! Ведь это про вас он спрашивал у бармена в "Лилии"!
- Тоже вполне может быть обычным совпадением... Выгляните в окно: из десяти
девушек три в белых, кремовых или бежевых свингерах, что для мужчин в принципе одно и то
же! Разве он не мог спрашивать про кого-нибудь другого? Про женщину, одетую как я и чем-то
на меня похожую?!
Это уже было слишком даже для моего воспаленного воображения. Я задумчиво покачала
головой, потом оторвала краешек блина и меланхолично скатала из него шарик.
- Ответьте мне на один вопрос, - подняла я глаза на Ольгу; слова падали с моих губ
медленно, как первые капли с подтаявшей весенней крыши. - Вы сами-то хоть понимаете,
какую городите чушь?
Собеседница моя, как ни странно, не запсиховала, не отвернулась.
Выдержала мой взгляд. И даже улыбнулась горько и странно. А потом так же спокойно
попросила:
- Тогда уж и вы ответьте на один вопрос. Всего на один! К чему было городить весь этот
огород? Кого-то подставлять, организовывать какие-то комбинации? Вам не кажется, что все
слишком сложно?! Если не ошибаюсь, тех ребят из бара убили просто, без всяких затей, не
затрудняясь тем, чтобы свалить на кого-то вину. Не так что-то во всем этом, вам, Женя, не
кажется?
Пауза, повисшая в воздухе, была невыносимо долгой и тяжелой. Мы просто сидели и
молча смотрели друг на друга. За окном шумели машины и каркали вороны, предчувствующие
близкую суровую зиму. За стенкой у соседей играло фортепиано. Я смотрела в глаза Ольге и в
зеленых с золотистыми прожилками радужках видела два своих крошечных отражения, как в
саван, обернутые в непонимание, отчаяние и ужас...
К счастью или к несчастью, в подъезде в этот момент громко хлопнула дверь. Я едва не
отдала концы от испуга: на меня вообще в последнее время губительно действовали резкие
звуки и телодвижения. Ольга же, словно очнувшись от тяжкой дремы, провела дрожащими
пальцами по лбу.
- Простите... - Она поморщилась и откинулась на спинку кресла. - Простите мою
истерику... Вам-то досталось гораздо больше, чем мне... Просто...
Просто я никогда не думала, что смерть Вадима станет для меня отправной точкой в
тренировке дедуктивного мышления. Я ведь даже и не задумывалась никогда о том, что он
может умереть! Гнусности какие-то измышляла, мстить хотела...
Господи, каким теперь все это кажется мелким! Мерзкая, отвратительная суета...
А его нет и уже никогда не будет.
И такого, как он, в моей жизни тоже уже не будет никогда...
Я вежливо и скорбно промолчала. При жизни Бирюков не успел обаять меня как мужчина
и произвести потрясающее впечатление, зато после смерти доставил кучу неприятных минут.
Как-то особенно сожалеть о том, что его уже никогда не будет, у меня не было оснований. Но
горе Ольги я уважала...
Она тем временем поднялась, подошла к окну и отдернула салатовые с чуть более темным
рисунком гардины. В комнате сразу стало светлее, но отнюдь не радостнее. Тихая тоска
сквозила в каждом жесте, в каждом движении хозяйки.
Горестными и поникшими были ее плечи, вялыми и слабыми - длинные пальцы, мнущие
плотную ткань гардин. Я в который уже раз за сегодняшний день поразилась ее умению
держать себя в руках: ни публичных истерик, ни показной скорби - ничего!
И это при том, что покойный Бирюков явно был очень ей дорог! Отчего-то вспомнилось
шекспировское, все из того же "Гамлета": "...То, что внутри, изобразишь едва ли. А это -
лишь узор моей печали..." Костик Черепанов на той незабываемой репетиции почему-то не
произносил этого текста. Хотя да! Вадим Петрович в своей версии трагедии ведь налегал в
основном на перевод Лозинского...
Наверное, пора было прощаться и уходить. Наш с Ольгой разговор окончился ничем.
Этого в глубине души я и боялась. Ее явно тяготило мое присутствие. Да и в комнате этой,
пропитанной горем, как осенний воздух сыростью, дышалось больно и тяжело... Правда,
распрощаться я пока не спешила: в моих порочных мозгах минут пять назад начала
сформировываться одна преступная идейка, а для воплощения ее в жизнь нужно было снова
попасть в прихожую - причем в одиночестве, без сопровождения хозяйки...
- Ольга, если позволите, выйду в туалет?
Я встала с кресла и одернула вишневый джемпер, с горечью отметив, что в последнее
время он стал болтаться на мне как на вешалке.
- Что? - Она вздрогнула от звука голоса - видимо, уже забыла о моем
существовании, - но тут же спохватилась:
- Да-да, конечно... По коридору налево, выключатель на стене.
Стараясь казаться естественной и при этом ощущая себя последней сволочью, я
выскользнула из комнаты. Из огромного зеркала на меня глянуло затравленное существо
женского пола с вороватыми глазами. "Ты не делаешь ничего плохого, - не очень уверенно
пробормотал внутренний голос. - Ты просто спасаешь себя, это же естественно для каждого
живого существа, инстинкт самосохранения называется! А может быть, кстати, не только себя,
но и ее.
Люди со сдвигами по фазе - непредсказуемы. Относительно утешившись этой мыслью, я
цапнула с телефонной тумбочки в прихожей записную книжку, задрав джемпер, засунула ее за
ремень джинсов и с совестью, отягощенной еще и мелкой кражей, зашла в комфортабельный
теплый туалет.
Когда я вернулась, Ольга сидела на диване, держа на коленях толстый фотоальбом в
добротном синем переплете. На звук моих шагов она слегка повернула голову, и меня вновь
переполнила унылая профессиональная зависть к отточенному благородству ее движений. И
чего ради, спрашивается, такую яркую женщину понесло в экономисты? Не знаю, как уж там
обстоит дело с талантом, но то, что фактура для сцены потрясающая, - это без вопросов!
- Женя, - она чуть виновато улыбнулась и забарабанила длинными пальцами по
альбому, - я вот тут хотела... В общем, вам ведь наверняка не понравился Вадим Петрович?
Не понравился, я знаю... Вы взгляните, пожалуйста, на одну фотографию: он тут другой,
хороший, такой, как на самом деле. И если после этого сможете искренне выпить за упокой его
души, я буду вам очень благодарна... Вы ведь были последним в этой жизни человеком, с
которым он разговаривал.
Я с вежливой готовностью кивнула, хотя и не совсем понимала смысл просьбы. Альбом
перекочевал с ее коленей на мои, а сама Ольга подошла к мебельной стенке и повернула
ключик в дверце небольшого бара.
Сначала шли фотографии школьного и институтского периода: Ольга на выпускном
вечере, Ольга с подругами в какой-то, явно обшежитской, комнате, она же в стройотрядовской
куртке на вокз
...Закладка в соц.сетях
