Жанр: Детектив
Пьеса для обреченных
...ливого сна: напарничек лишь
подложил локоть под голову и захрапел дальше!) Конечно!
Ведь это именно она, Каюмова, настояла на том, чтобы немедленно пригласить для
разговора Бирюкова!.. "Убийство Гонзаго" - "Мышеловка"... "Мышеловка" - "Убийство
Гонзаго"... Одна пьеса под вывеской другой! А ведь Бородин говорил: мы обсудили, мы
прикинули, я решил... Да ничего ты не решил, самовлюбленный богатый остолоп! Кто-то
умный и хитрый подогнал свою идею под твои интересы, просчитал все до малейших деталей,
исключил даже минимальную возможность ошибки или провала... Кто-то умный, хитрый и
жестокий сделал так, что ты поверил: грандиозная, красивая, изящная идея принадлежит тебе!
Ты полюбил этот "спектакль", как свое детище, а тебя всего лишь использовали в качестве
банального "чистильщика". Тебя вынудили засветиться перед множеством людей, в том числе
и перед милицией, с "трупом" Бирюкова, а потом просто-напросто поставили перед
необходимостью ликвидировать следы чужого преступления!
Господи! Все складывалось! Все чудовищным образом складывалось! Но я так часто
повторяла за последнее время эти слова и столько раз попадала впросак, что уже просто
боялась верить. Конечно, частный детектив из меня никакой и с логикой у меня большие
проблемы, но картинка на этот раз вырисовывалась совершенно четкая, лишенная какого бы то
ни было налета мистицизма!
Я знала, как убили Вадима Петровича Бирюкова. Догадывалась, за что его убили.
Понимала, кто его убил! Но все это надо было проверить. Семь... Нет, десять раз проверить,
прежде чем предпринимать хоть какие-то шаги!
И если события развивались именно так, как я себе представляла, то мне предстояло
разобраться во всем этом одной, без Лехиной помощи.
Отбросив одеяло, я спрыгнула с кровати. Влезла ногами в трусики.
Перевернув, застегнула под грудью лифчик. В высоком, тускло серебрящемся зеркале
отразились мои исхудавшие телеса. Впрочем, сейчас было не до оханий и аханий по поводу
собственной внешности. Первая электричка, согласно расписанию, проходила мимо Логинова,
по-моему, в шесть часов.
Когда джинсы были уже натянуты и батник застегнут, ни с того ни с сего проснулся
Митрошкин. Сел в кровати, похлопал заспанными и еще мутными спросонья глазами, сладко
потянулся и недоуменно вопросил:
- Во! А ты куда?
Даже не посети меня эта страшная, требующая немедленной проверки догадка, я бы все
равно не знала, как реагировать... (Пашков... Рябиновая настойка... Господи, как стыдно!) А
тут и вовсе стушевалась. Устыдилась собственной растерянности, занервничала.
- Женька, да что случилось-то? уже более осмысленно поинтересовался Леха. Еще раз
потянулся, хрустнув суставами, опустил ноги на пол.
И тогда я решительно мотнула головой, сдерживая дрожь в голосе, проговорила:
- Мне во всем надо разобраться самой. Без тебя! - схватила куртку и выскочила из
комнаты.
Теперь я была умная. Я тоже была хитрая и умная и не знала, наверное, только одного:
кому можно верить на этом свете? Актеров просто хороших и хороших во всех отношениях в
последнее время развелось ну прямо как тараканов - хоть дустом трави! Но если обычно
говорят, что артист - это послушная глина в руках режиссера, то в данном случае на ум
почему-то приходило только развеселое название "Сам себе режиссер". Надо было обладать
поистине снайперским хладнокровием, чтобы терпеливо, не делая лишних телодвижений,
дождаться-таки своего единственного, но бесподобного шанса и мгновенно построить
гениальную комбинацию! Бедный, глупый Бородин! Вот у него шансов как раз не было. Как,
впрочем, и у Вадима Петровича Бирюкова, который тоже искренне верил в то, что это он
создает новый "спектакль", полный юмора и оригинальных ходов. Вадим Петрович не знал, что
роет себе могилу...
Наташка! Веселая пьянчужка Наташка, прошедшая в начале этой истории скорее в
качестве комического персонажа. Этакая опереточная субретка: "Символ тухлости и
порочности Датской империи".
Белобрысая, неопределенного возраста девица со светлыми ресницами и взглядом
нахальной лабораторной мыши... Наверняка она участвовала в разработке сценария до самого
конца и, значит, намеренно куражась, балансировала на краю пропасти, когда придумывала
Ольгин текст: "Это Каюмова. Ваша Каюмова убила моего любимого мужчину! Ваша
замечательная Наташа Каюмова - убийца! Женщины таких вещей не прощают..." Значит,
обида была слишком болезненной и слишком сильной, если она не простила господина
Бирюкова и не смогла ничего забыть. Но какая все-таки потрясающая актерская школа и какое
хладнокровие!
"Ну, не такие уж и великолепные у нас с Вадимом Петровичем отношения!
(угодливый смех: хи-хи-хи!) Все-таки режиссер и актриса... Сложности всегда есть!" И в
этот момент она наверняка помнила о трупе, тихо и страшно разлагающемся в доме на
Устиньевской. Не знала только о чьей-то попытке спасти умирающего, о салфетке,
закрывающей кровоточащую рану... Впрочем, кто был этот неизвестный, еще только
предстояло выяснить. Пока же я не могла до конца поверить в то, что это все-таки произошло:
по нелепой случайности, из-за нелогичности и непредсказуемости собственных поступков я
получила ту информацию, которую не должна была получить! Никто не мог предположить, что
я потащусь в психиатрический диспансер проверять, была ли на самом деле "Офелия"
безумной? Никто, в том числе и сама Наталья, не мог предвидеть, что я все-таки узнаю то, о
чем пришла узнать...
Но теперь я была умная. Я тоже была хитрая и умная. Поэтому не собиралась больше
подкатываться к честной круглолицей врачихе, озабоченной проблемой послеродовых
депрессий и атакуемой автолюбителями, квартиропродавцами и прочими гражданами,
желающими получить справку о своей вменяемости. Я планировала заехать на оптовый рынок,
а оттуда уже в психиатрическую больницу, где Наталья должна была отлежать острый период.
Я ехала на Матросскую Тишину...
Конфеты мне попались нормальные, свежие, с относительно недавней датой выпуска на
нижней стороне коробки, икра самая обычная - красная в зеленой жестяной баночке и черная
в традиционной стеклянной бадейке, а вот коньяк, похоже, на самом деле очень даже неплохой.
Пожилой кавказец в турецком джемпере, комплектовавший мой продуктовый набор, с
многозначительной улыбкой заметил:
- Хатэл бы я быть тэм мужчыной, к каторому такая дэвушка едэт с такими подарками!
"Ага! Как раз к "мужчыне"! - подумала я, укладывая все это великолепие в пакет. -
Вай, дарагой, я бы и сама все это съела с превеликим удовольствием, если бы не предстояло
подманивать на коньячок кого-нибудь из младшего или среднего медперсонала психушки".
План дальнейших действий представлялся мне очень и очень смутно, и поэтому я приятно
удивилась, когда охранник на проходной психиатрической больницы номер 3 благосклонно
принял первую бутылку коньяку и пообещал:
- Отчего же не помочь? Раз надо помочь - постараемся. Есть тут у меня один
человечек, который может узнать то, что вам нужно. Только человечка тоже, само собой,
отблагодарить придется...
Я радостно закивала в знак готовности раздавать дорогущий коньяк налево и направо и
села ждать на лавочку возле урны. Минут через сорок - не раньше, появился "человечек" -
толстая, угрюмого вида; санитарка в черной фуфайке, накинутой поверх халата.
- Ну? - спросила она, вместо приветствия. - И чего тебе надо?
- Про пациентку одну узнать. - Язык мой отчего-то начал прилипать к небу. - Она тут
у вас лечилась, это точно. Потом выписалась "под наблюдение" в психоневрологический
диспансер. В общем, мне нужно или покопаться в истории болезни, или поговорить с
кем-нибудь из тех, кто ее помнит.
Санитарка мелко заухала, изображая внезапное веселье, и насмешливо покачала головой:
- Ну ты даешь!.. "Кто ее помнит"! Да если всех психов помнить, сам психом станешь.
Представляешь, сколько у нас тут народу лечится?
- Да. Но я знаю имя, и фамилию, и примерную причину, по которой она сюда попала...
- Ладно уж. Говори!
Я назвала Наташкину фамилию, выслушала претензии по поводу того, что мне не
известно ни отчество, ни дата, когда пациентка попала в больницу, и снова приготовилась
ждать.
На этот раз санитарка явилась только через час - я уже успела изрядно подзамерзнуть.
Угрюмо плюхнулась на лавочку, придержав расходящийся на коленях халат, почему-то злобно
зыркнула в сторону пакета с коньяком.
- Не было у нас никогда никакой Каюмовой, - сообщила она с непонятной
агрессией. - Ни Натальи, ни Василисы... Но если ты думаешь, что мне делать больше нечего,
как только для тебя по всей больнице бегать, то сильно ошибаешься!
- Понимаю-понимаю! - Я торопливо заулыбалась и полезла в пакет за бутылкой. -
Спасибо вам, конечно, огромное, но... Вы понимаете, не может быть, чтобы ее истории болезни
не было! Мне участковый врач из диспансера сказала, что она здесь лежала в острый период.
Вы все хорошо узнали?
Санитарка взяла бутылку, обернула ее в газету и опустила в карман:
- Как могла, так и узнала! Не бойся - не чаи распивала, пока ты тут на лавке куковала.
Если б хоть время знать, когда эта Наталья здесь лечилась...
- Не знаю, к сожалению... Но она - актриса, и у нее была трагическая любовь с
театральным режиссером! А потом что-то у них произошло, она вроде бы делала аборт и на
этой почве...
- Да на этой почве знаешь сколько здесь женщин лежит?! Кто не из-за водки, те все из-за
мужиков.
- Это все понятно... Но актрис-то, наверное, среди них не так много? Она такая
невысокая, худая, волосы прямые, белесые. Ресницы тоже светлые и брови. В общем, не очень
приметная...
- Хе-хе-хе! - снова засотрясалась всем своим плотным телом санитарка. - Ох уж и
актриса! Просто Любовь Орлова! И ты хочешь, чтобы ее, такую "красивую", кто-нибудь
запомнил? Вот Алиса Фрейндлих - это, я понимаю, актриса! Или Алферова. Или Фатеева
Наталья, или...
Она еще продолжала перечислять, а я уже тихо впадала в странный транс.
Из закоулков моей памяти, ехидно усмехаясь, выползала яркая, как елочная игрушка,
картинка: круглолицая молодая врачиха в белом колпаке, светлый кабинет психдиспансера...
"А может, она и не артистка? Просто почему-то в памяти так отложилось? - говорила
докторша. - Нет, похожа все-таки на артистку!" Никто и никогда не сказал бы, что тощая и
бледная как поганка Каюмова похожа на артистку! На уборщицу, на чертежницу, на
почтальоншу - на кого угодно, но только не на артистку! Спроси сейчас эту санитарку, кто я
по профессии, и она тоже начнет предлагать варианты: учительница, швея, инженерша... Как
должна выглядеть артистка согласно традиционным, банальным представлениям? Огромные
глаза, яркие губы, легкая надменность во взгляде и стильная оригинальность в одежде!
Сильный, поставленный голос, красивые жесты...
- Извините, пожалуйста... - пролепетала я, поднимаясь со скамейки, - мне сейчас
надо кое-что обдумать. Спокойно обдумать. Одной. А потом, возможно, мне придется
обратиться к вам еще раз. Извините!
Санитарка проводила меня недоуменным взглядом, возможно заподозрив, что я - тоже
из бывших пациентов. Охранник, разжившийся за мой счет коньячком, улыбнулся на прощанье
и едва ли не отдал честь. А я вышла с территории больницы и снова рухнула на первую
попавшуюся лавочку. Бестолковые, суматошные мысли крутились в моей голове, как
разноцветные стеклышки в калейдоскопе.
Ее истории болезни нет. Ее и не могло быть. На что я купилась? Только на то, что у некой
женщины был роман с театральным режиссером! Да чуть ли не каждая уважающая (или,
наоборот, неуважающая?) себя актриса переживает в своей жизни подобный роман! Или не
актриса? "Может быть, не актриса... Нет, все-таки похожа на актрису..." Отчего же так
тревожно на душе? Почему мне почти страшно?
Мимо протопал неуклюжий малыш в толстом комбинезоне и с пластмассовым
паровозиком на веревочке, следом прошла мама - совсем еще молодая девушка в коричневом
свингере с капюшоном и высоких шнурованных сапогах. На повороте малыш споткнулся и
встал на все четыре конечности, кверху круглой смешной попкой. Мать тихо засмеялась и
подняла его, подхватив под мышки...
Поговорить бы не с этой вчерашней студенткой из психдиспансера, а с той докторшей,
которая лечила актрису. Хотя зачем? Зачем? Мне почему-то казалось, что я знаю зачем... Но
докторша, по словам практикантки, в декретном отпуске и выйдет только в январе. Может
быть, набраться наглости, узнать адрес и напроситься к ней домой? В принципе ребенок уже
большой. Раз декретный заканчивается, значит, ему почти три годика - наверняка сможет она
уделить мне хотя бы полчаса. Три года... Интересно, смогу ли я высидеть дома три года, когда
у меня родится малыш? И родится ли он у меня когда-нибудь? Пашков... Я предала Пашкова, я
изменила ему с Лехой. Какими глазами смотрел на меня Леха, когда я удирала утром из
коттеджа Москвина! А вот если просидеть безвылазно три года в одной квартире с
Митрошкиным, то, наверное, запросто можно сойти с ума.
Каким он все-таки иногда бывает ужасным. Три года... Докторша просидела с ребенком
три года. Значит, эту актрису она должна была лечить, как минимум, три года назад...
Мамаша в коричневом свингере прошествовала обратно вместе со своим неуклюжим
малышом, я же ахнула так громко и неожиданно, что бедный карапуз даже вздрогнул и
выпустил из рук веревочку от паровозика.
Три года! Актриса! Актриса! Три года! Теперь я понимала, какая мысль тревожно и
мучительно ворочалась в моем подсознании, не позволяя забыть про докторшу из
психоневрологического диспансера. Ну конечно же три года! Когда мы с Пашковым приехали
на эту чертову базу отдыха, на это чертово соленое озеро и заселились в этот кошмарный
корпус люкс, нас же предупреждали: "Возможны кое-какие сбои в системе коммуникаций,
неполадки с лифтами, небольшие сквознячки из окон (ничего себе небольшие!). Корпус новый,
строили ударными темпами, сдали совсем недавно, так что - извиняйте!" Значит, три года
назад этого белокрылого, летящего красавца корпуса с огромными, поистине южными окнами
еще просто не было в природе! Зато было все остальное: волейбольная площадка, старые
одноэтажные домики, теряющиеся в тени деревьев, теннисный корт и столовая. Столовая,
построенная каким-то безумным архитектором, "антифасадом" к административному корпусу
и летней эстраде!
Фотография! Случайная фотография в альбоме Ольги! И угол той самой столовой!
Слишком смело было бы предположить, что халтурщик-строитель гастролировал по всей
стране и на всех базах отдыха устраивал подобное безобразие. Зато очень легко представлялся
новенький белый корпус люкс, как бы наслаивающийся на картинку с той фотографии из
Ольгиного альбома... Эта была та самая "уникально-лечебная" и "великолепно-природная"
база отдыха, на которой мы отдыхали с Пашковым! Та самая база отдыха, но, как минимум, три
года назад! Три года назад Ольга была знакома с Бирюковым и даже отдыхала с ним в
алтайском пансионате! Ольга - красивая, яркая, умная, говорящая низким поставленным
голосом. "Вот таким женщинам место на сцене!" - подумала я, когда впервые ее увидела. "Я
хотела бы быть актрисой! - говорила она. - Я понимала бы его, как никто другой, и делала на
сцене именно то, что он требует". Конечно, она могла оказаться на той базе всего лишь в
качестве приятельницы подружки Бирюкова, могла сфотографироваться с ним просто так. И
все мои логические умозаключения вылились бы в результате в простую систему совпадений.
Но Ольга тоже жила в центре, всего в двух кварталах от Наташки Каюмовой, следовательно,
теоретически относилась к тому же самому психоневрологическому диспансеру. Так что
следовало все проверить...
Третью, последнюю, бутылку коньяку доставать из пакета не пришлось.
Охранник во второй раз вызвал знакомую санитарку без взятки - видимо, надеялся, что
теперь я стану посещать сие заведение регулярно. Она "приплыла" злая, как золотая рыбка в
финале сказки, и недружелюбно осведомилась:
- Чего еще надо?
Я поспешно протянула ей пакет с икрой и конфетами, подтверждая свою
платежеспособность:
- Не могли бы вы узнать насчет Терентьевой Ольги? Она должна была лечиться здесь
три года назад или чуть раньше.
Санитарка взъярилась:
- Это надо же, сколько у тебя психов знакомых! Может, ты сразу список составишь, а то
чего мне туда-сюда, как дуре, бегать?
Однако все-таки встала, уперев руки в могучие колени, ничуть не стесняясь, одернула
смятый халат пониже спины и неспешно поковыляла по пустынной аллее, унося с собой пакет с
продуктовым набором, предназначенным специально для приятного времяпрепровождения.
Отсутствовала она довольно долго, а возвратилась уже без пакета, но зато с сухонькой
старушонкой, зябко прячущей руки в карманах и по-птичьи поводящей худой, дряблой шеей.
На голове у бабуси тоже была повязана белая медицинская косынка с черным, расплывчатым
штампиком на уголке.
- Вот! - Санитарка скосила на старушонку выпуклые карие глаза. - Свидетеля тебе
привела. Допрашивай!
- Спрашивайте, спрашивайте! - Бабуся доброжелательно осклабилась.
- Да я, собственно, хотела узнать по поводу Терентьевой Ольги...
Лечилась у вас такая?
- А как же не лечилась? Я очень хорошо Олюшку помню: дай Бог ей никогда к нам
больше не попадать.
Сердце мое заколотилось с сумасшедшей, пугающей скоростью. Желудок снова сжало
таким резким спазмом, что глаза чуть не выскочили из орбит.
- Помните?! А что-нибудь рассказать о ней можете?
- Могу. Отчего же не могу? Лечилась она здесь, по-моему, полтора месяца.
После аборта. Неудачно ей все сделали, чуть ли не все женские органы покромсали... Ну
так шутка ли - почти четыре месяца!
- А почему она вдруг решила делать аборт, вы не знаете? - Голос мой задрожал и
сделался хриплым, как у больной, ослабевшей вороны.
- Так кобель этот ее и заставил! От энтого у нее с головой все несчастье и произошло...
Она-то хотела ребеночка оставить, поэтому и не говорила ему ничего долго, чтоб уж поздно
было. А этот гад чего-то ей в еду подмешал. Или просто соврал, что подмешал? Не помню... В
общем, сказал: "Иди делай аборт, иначе урода родишь". А что ей оставалось? Она пошла и
сделала...
Бабушка закончила, чинно сложила руки на коленях и сглотнула, отчего шея ее
сморщилась, как у старой ящерки. Она явно ждала. А у меня уже не было ничего: ни коньяку,
ни икры, ни даже конфет. Пришлось, сгорая от стыда, залезть в карман и вытащить оттуда
свернутую вчетверо пятидесятку - последний мой сколько-нибудь значительный капитал -
практически НЗ. Однако старушонка приняла деньги с печальным достоинством. Взяла купюру
дрожащими пальцами, бережно расправила и опустила в карман. А прежде чем подняться с
лавочки, проговорила:
- Вы Олюшке-то привет от Марии Николавны передайте. Она вспомнит...
Пусть не болеет, здоровья ей...
На том и попрощались... Я перешла через дорогу, купила в ближайшем киоске пачку
"Честерфилда" и, наплевав на дико ноющий желудок, выкурила целых три сигареты - одну за
другой.
Вот теперь все действительно складывалось. Складывалось в жуткую, но вполне
реалистичную картину. У нее был более чем веский мотив. У нее была возможность это
сделать. Все указывало на то, что это сделала именно она, но у меня не было никаких
доказательств...
К театру я подъехала приблизительно в половине двенадцатого. Утренняя субботняя
репетиция должна была быть в разгаре. Из-за прикрытых дверей зала доносились звуки музыки,
в щель жутко тянуло пылью и табаком. Завидев меня в проходе между креслами, Костик
Черепанов ринулся со сцены со скоростью небольшой морской торпеды. Я даже испугалась,
что он сломает себе ноги или шею, а то еще, чего доброго, стукнется головой так, что глаза
сбегутся к носу окончательно и бесповоротно.
- Евгения Игоревна! Евгения Игоревна! - завопил он, радостно потирая ладони. - Вот
вы и появились!.. "Гамлета" будем доделывать? Нет?
- Нет, Костя. Вы уж извините меня, пожалуйста, но стажировка моя закончилась, так
что.., - Да ну ее - стажировку! Вы еще просто наших новостей не знаете! Вадим Петрович
телеграмму из Улан-Удэ прислал: просит уволить его по собственному желанию и выслать
документы. Новый режиссер пока только сказочку детскую доделывает. Вы представляете,
какой это для вас шанс?! Режиссеру мы быстро рот заткнем, скажем, что вы "Гамлета" с нами
уже целый месяц работали. Евгения Игоревна, а? Ну давайте попробуем! Задумка-то какая
хорошая была!
Я еще раз извинилась и отстранила его рукой. В первом ряду, опустив голову и с
преувеличенным вниманием изучая маникюр на собственных ногтях, сидела Каюмова. Она
просто не могла не заметить моего прихода.
- Привет. - Я прошла по проходу и села рядом, но не в соседнее кресло, а через одно.
- Привет. - Наталья по-прежнему избегала смотреть мне в глаза.
- У меня к тебе один вопрос: в тот день именно ты настояла, чтобы с Бирюковым
поговорили незамедлительно. Почему ты это сделала? Какая тебе была разница: сегодня,
завтра? Ты не боялась Бородина разозлить и вообще безо всякого финансирования остаться?
- Не знаю. Сделала и сделала! Просто сделала, и все. А-а, нет! Ольга, бухгалтерша
бородинская, сказала, что с него с живого слезать нельзя: надо требовать, чтобы все, что
пообещал, подписал и приказом оформил в тот же день, - иначе забудет, начнет откладывать.
Да и на прием к нему просто так не запишешься. В общем, все - пиши пропало!
- Ясно. - Я кивнула и поднялась.
- И все? Ты за этим, что ли, приходила?
- А зачем еще? - Мне по-прежнему было неприятно и больно смотреть в ее серые,
опушенные белесыми ресницами глаза.
- Женя, ну ты пойми: мы люди подневольные, лично я к тебе никакой антипатии не
питала. Ты мне даже нравилась. Водку ты пьешь классно!
- Зато ты - плохо! - Я с остервенением застегнула "молнию" на куртке. - Знаешь, мы
с тобой - не разведчики и не шпионы. И не было никакой необходимости лезть в задушевные
подруги к человеку, к которому просто "не питаешь антипатии". Могла бы просто и дежурно
отыграть свою роль. Ничего бы от этого не изменилось. Я ведь плакала, когда ты "утонула". И
потом, когда выяснилось, что ты жива.
- Евгения Игоревна... - снова заканючил где-то за спиной Костик Черепанов,
изнемогающий от желания сыграть Гамлета.
Я встала и вышла из зала, ни разу не обернувшись...
С серого-серого неба падал белый-белый снег. Укутывал мерзлый асфальт и крыши
домов, оседал смешными горками на козырьках светофоров и воротниках прохожих. Я брела в
толпе, вяло текущей от метро, и думала о том, что все кончилось. Все. Абсолютно все. И
"Гамлет". И мой оригинальный бизнес. И похоже, мои отношения с Сережей Пашковым. Я
добилась того, чего хотела: вычислила убийцу и теперь имела прекрасную возможность утереть
Бородину нос. Но почему-то уже не хотела этого делать. Вадим Петрович Бирюков был мертв
вот уже несколько дней, и воспоминанием о нем не осталось даже траурной урны с прахом.
Никто не сожалел, никто не тосковал о нем. И убийца ходил по земле, совершенно не опасаясь
того, что в один прекрасный день за ним захлопнутся стальные тюремные двери.
Его кончина, тайна похорон, Где меч и герб костей не осеняли, Без пышности, без
должного обряда, Взывают громко от небес к земле, Да будет суд... О том, кто убил Бирюкова,
знала я одна, а значит, мне и предстояло вершить этот суд. Но я не чувствовала в себе для этого
ни силы, ни уверенности...
Я знала, что она будет дома - все-таки суббота и плюс к тому утро - время, когда
нормальные трудящиеся граждане еще нежатся в постели. Так и оказалось. Правда, Ольга,
похоже, проснулась уже давно и теперь пила в комнате кофе с традиционной дамской
сигаретой.
- Проходите, - просто сказала она, отступая в сторону и скрещивая руки на груди. На
ней была длинная, в пол, черная юбка и темно-серая шерстяная водолазка.
- Вам от Марии Николаевны привет, - тихо проговорила я. - Она желает вам здоровья.
Ну и, в общем, всего хорошего...
- Вы все знаете? - В глазах ее всего на секунду вспыхнул золотистый, странный огонек.
- Боюсь, что да...
- Тем лучше. Но кофе-то выпьете?
Я прошла в комнату и опустилась в то самое кресло, сидя в котором когда-то
рассматривала альбом с Ольгиными фотографиями. Она вернулась с кухни через пару минут,
неся на подносе кофейную чашечку и плитку шоколада.
- Оля, а почему вы оставили среди фотографий тот снимок с Алтая? Это, конечно,
случайность, что я когда-то отдыхала там же. Но ведь все равно - риск?
- Глупая женская сентиментальность... Все-таки это были самые счастливые в моей
жизни дни. И последние счастливые...
- И у него из альбома эти же фотографии забрали?
Она кивнула, взяла сигарету, не донесла ее до рта и снова отложила на край пепельницы.
- Я устала от этого, Женя. Очень устала. Думала, что будет проще, а вот ведь как все
получается! У каждого есть свои персональные тени и призраки, и никого по большому счету
нельзя покарать, кроме самой себя... Хотя я ни о чем не жалею!
- Но ведь кровь остановить пытались тоже вы? Не было никакого другого человека?
- Да. - Уголки Ольгиных четко очерченных губ слабо дрогнули. - Слабая женщина!
Что с меня взять? Сначала ударила, а потом, когда он захрипел...
Она уронила лицо в ладони и помотала головой. Черные ее волосы всколыхнулись
крупной волной.
- Он ведь, наивный, верил, что я все простила и забыла, что мы с ним теперь хорошие
друзья. Так радовался, когда я для него работу эту нашла! Так благодарил...
- Вы до сих пор его любите?
- Нет! - Ольга выпрямилась и проговорила это так четко и жестко, что у меня сразу
отпала охота спрашивать что-нибудь в этом духе. - Я разлюбила этого человека в тот день,
когда мне сказали, что препарат действительно провоцирует страшные уродства... Вы были
когда-нибудь беременны. Женя?
- Не была. - Я неуверенно и криво улыбнулась, словно ощущая свою вину за то, что,
дожив до двадцати восьми лет, умудрилась не сделать ни одного аборта.
- Значит, не поймете... Когда ему шестнадцать недель, он уже начинает тихонько
шевелиться. А в десять у него уже есть маленькие пальчики на ручках и ножках. Он уже видит
свет и слышит... И
Закладка в соц.сетях
