Жанр: Детектив
Пьеса для обреченных
...рятаться?
- Н-ну... - раздумчиво протянул он. - Я думаю, нужно сначала посмотреть в глазок, а
потом уже действовать по обстоятельствам. Как индеец, красться умеешь?
Я не умела, о чем и оповестила энергичным мотанием головы. Леха вздохнул, видимо
сетуя на мою бесполезность, и на цыпочках, прижимаясь к стене, медленно пошел к двери. И
тут через замочную скважину в гулкое пространство коридора вполз громкий змеиный шепот:
- Алена Ивановна, это я! Откройте, пожалуйста! Я же знаю, что вы здесь!
Голос, вне всякого сомнения, принадлежал милой бабушке Елизавете Павловне.
"Проклятый Мюллер!" - подумала я, обгоняя Леху и приникая к дверному глазку. И
чуть не рухнула в обморок. На лестничной площадке рядом с мерзкой старушенцией стояли
еще две бабуси, такие же приторно положительные и наверняка столь же зловредные! Одна из
них выглядела скорее этакой пожилой дамой: светлая помада на губах, подведенные брови,
редеющие пряди покрашены в русый цвет и заботливо уложены. Вторая, с пластмассовой
гребенкой в седых волосах и во фланелевом халате в крупный горох, почему-то наводила на
мысли о Каюмовой на пенсии.
- Алена Ивановна! - снова зашипела Мюллерйха, приникнув к двери. - Откройте! Я
знаю, кто вы. Мы пришли, чтобы вам помочь!
Леха недоуменно повел светлыми, кустистыми бровями. Я в ответ только пожала
плечами. Настойчивые бабуси, похоже, не собирались уходить.
- Может, откроем? - одними губами произнес он. - В принципе мы ничего не теряем.
В крайнем случае, больше никогда здесь не появимся.
Возразить я просто не успела. Видимо, Леха придерживался принципа, что согласия
женщины нужно спрашивать из чистой формальности. В замке повернулся ключ, щелкнул
шпингалет. И все три бабушки немым кошмаром возникли на пороге.
Впрочем, Елизавета Павловна тут же нарушила наметившуюся паузу, доверительно
сообщив:
- Алена Ивановна, не бойтесь! Мы никому ничего не скажем... Взрослые ведь люди -
понимаем!
- Да, Алена Ивановна, - оптимистично подхватил мой напарник-взломщик, - не
бойтесь. Они взрослые люди, и все понимают. Сейчас вот только объяснят, что именно.
Впятером мы прошли в комнату, бабушки чинно, как курицы на насест, уселись на диван,
и Елизавета Павловна продолжила начатую речь:
- Алена Ивановна, я не какая-нибудь Дунька с Коптевского рынка и сразу поняла, что вы
- оттуда! - При этом она многозначительно закатила глаза под потолок, так что спектр
толкований слова "оттуда" расширился от Лубянки до небесной канцелярии. - И я не
удивлена, что там... - снова взгляд на люстру, - заинтересовались нашим соседом. Ничего
объяснять не надо, мы все понимаем: интересы безопасности, тайна следствия...
Леха, стоящий у окна со скрещенными на груди руками, выразительно оттопырил
нижнюю губу и пару раз моргнул веселыми круглыми глазками.
- Сама я не могла сообщить вам ничего полезного. Но потом, после вашего ухода,
подумала, позвонила приятельницам и вот...
При словах "и вот" приятельницы синхронно кивнули, видимо выражая полную
готовность помочь следствию.
- Анна Львовна, - еще один кивок дамы в помаде и искусственных кудрях, - и Татьяна
Дмитриевна, - доброжелательная улыбка той, что во фланелевом халате, - кое-что
вспомнили!
На этом "увертюра" закончилась. Пора было как-то реагировать. Я попыталась изобразить
мужественного и проницательного "слугу закона". На помощь снова пришел Леха:
- Большое спасибо!
Он отлепился от подоконника, поправил штору и прошелся туда-сюда перед старушками,
как бы о чем-то напряженно размышляя.
- Но вы, надеюсь, отдаете себе отчет в том, насколько это секретная и не подлежащая
разглашению акция?
У меня в голове завертелось, что разглашению не подлежат обычно все же сведения, но,
естественно, вслух я ничего не сказала.
- Ситуация с Вадимом Петровичем Бирюковым очень сложная. Любая информация
сейчас может оказаться важной и полезной. Но больше всего нас интересует, приходил ли
кто-нибудь в шестьдесят седьмую квартиру в последние дни, и если приходил - то кто и
когда?
Татьяна Дмитриевна нервно заерзала на диванчике - видимо, ей было что сказать.
Мюллериха, выполняющая функции координатора, прикрыла глаза, давая добро.
- Да, приходил! - Голос у Татьяны Дмитриевны оказался на редкость писклявым и
противным. - Точно приходил! Я еще сразу подумала, что дело нечисто... Ну, нормальный
человек с такими якшаться не станет! Бывает, конечно, горе: вот у одной моей знакомой сына
недавно на семь лет посадили, но вообще-то...
- Стоп-стоп-стоп! - Я наконец тоже включилась в разговор и поднялась с
компьютерного стула, расправив полы пальто. - Оставим пока сыновей знакомых.
Кто приходил? Что за человек? Почему нормальные люди не стали бы с ним якшаться?
- Так бандит же! Пальто длинное, черное, шарф белый и телефон... как его?.. сотовый. В
общем, натуральный бандит!
Что и говорить, логика была железная. Я покосилась на Лехино пальто, висящее на
подлокотнике дивана, ехидно улыбнулась своему напарнику одними уголками губ и
продолжила "опрос свидетелей":
- Он входил в квартиру или уже выходил?
- А вот насчет квартиры не знаю! - Татьяна Дмитриевна решительно помотала
головой. - Я со своего пятого этажа спускалась и его догнала где-то на втором. Он ведь не
торопился, важно так шел, по своему телефону разговаривал!
- Но с чего тогда вы взяли, что он был именно у Вадима Петровича?
- А к кому еще. здесь он мог приходить? К Селивановым? Или к Кропоткиным? Или вот
к Анне Львовне, например?
Не будучи знакомой ни с Селивановыми, ни с Кропоткиными, я не могла прочувствовать
всю абсурдность своего предположения. Оставалось только поверить на слово бабушке с
гребенкой.
- А когда это было, точно можете сказать?
- Могу. - Она важно кивнула. - Вчера и было. Вчера ближе к обеду!
Леха скривил рот, отчего, естественно, не сделался красивее, и издал неопределенный
звук - то ли фырканье, то ли хрюканье, то ли пыхтение. В переводе это наверняка означало:
"Информация абсолютно бесполезная. Это мог быть бородинский Макс или кто-нибудь еще из
его орлов, а то и вовсе совершенно посторонний дядя с сотовым телефоном. В любом случае к
этому времени Вадим Петрович был уже давно и прочно мертв".
Однако бабушек следовало поощрить.
- Большое спасибо! Нам очень пригодится то, что вы сообщили, - проговорила я с
чувством и, уже обращаясь к Анне Львовне, добавила:
- Ну а вы что видели или слышали?
- А я? - Она, казалось, ужасно смутилась. - В принципе, наверное, ничего особенно
важного. Просто три дня назад я поднималась к Татьяне Дмитриевне за корицей и видела
мужчину, который как раз звонил в шестьдесят седьмую квартиру.
Вот это уже было интересно!
- Три дня назад? Вы уверены?
- Да, уверена. Я как раз ждала в гости дочку с зятем, пироги поставила, а потом
вспомнила, что корицы для посыпки у меня нет.
- И в котором часу это было?
- Часа в три, пожалуй... Или нет! Ближе к четырем. Тесто уже подходило, я телевизор
краем глаза смотрела и начинку готовила и вот вспомнила.
Мы с Лехой переглянулись. В принципе это вполне мог быть как убийца, так и
незнакомец, пытавшийся спасти раненого Бирюкова. Сейчас очень важно было ничего не
упустить.
- Анна Львовна, - Леха сел перед старушкой на корточки и сцепил пальцы в замок, - а
вы долго у Татьяны Дмитриевны гостили?
- Да нет. Минут пять - десять. - Она застенчиво заулыбалась. - Только попросила
корицы в кулечек отсыпать, парой фраз перемолвилась и домой пошла.
- А когда вы спускались, этого мужчину уже, конечно, не видели? - Конечно не видела.
- И шагов на лестнице тоже не слышали? Анна Львовна по-птичьи помотала головой,
поправила кончиками пальцев волосы, и до меня донесся свежий запах мягкого лимонного
крема.
- А как он выглядел, описать сможете?
- Вообще-то да... Лет, наверное, пятьдесят пять, может, чуть меньше.
Седые волосы, хорошее пальто. А лицо такое... Как бы это сказать?..
Незапоминающееся! Таких тысячи и тысячи, на улице ни за что внимания не обратишь.
- Ну, может быть, родинка? Или шрам? Или глаза какие-нибудь особенные?
Хоть цвет-то глаз вы запомнили?
- Нет, извините! - Анна Львовна сделалась совсем виноватой и несчастной.
Леха с шумом выпустил изо рта воздух:
- А пальто какое? Черное? Серое? Коричневое? Кожаное? Драповое?
- Погоди минутку! - Видя, что сейчас бедная бабуся окончательно стушуется, я
потрепала своего ретивого напарника по плечу, хотя с гораздо большим удовольствием
съездила бы ему по уху. - Анна Львовна, вы успокойтесь, пожалуйста... Успокойтесь, и все
само собой вспомнится... Вы о чем-нибудь подумали, когда его увидели? О чем-нибудь
вспомнили?
- Да-да! - тут же подбодрила Мюллериха. - Вот я, например, когда сегодня Алену
Ивановну увидела, сразу подумала, что она вовсе не из РЭУ...
- Очко не в твою пользу! - как бы мимоходом, но с пакостной улыбочкой заметил Леха.
Анна Львовна между тем, изнемогая под тяжестью возложенной на нее ответственности,
мученически наморщила лоб, отчего ее подкрашенные тонкие бровки сошлись домиком.
- О чем я подумала? О чем же я подумала?.. Да! Вы, наверное, будете смеяться, но я
подумала о том, что надо позвонить в поликлинику и попросить участковую докторшу
выписать рецепты на следующий месяц... Мы еще потом с Татьяной Дмитриевной об этом
поговорили!
Смеяться я, само собой, не стала, хотя в памяти немедленно всплыл бородатый анекдот
про мужика, у которого спрашивали, о чем он думает, глядя на кирпич. "О бабах! - отвечал
мужик и, видя изумленные лица, пояснял:
- Я всегда о них думаю!"
Милой ухоженной старушке Анне Львовне в ее весьма преклонном возрасте как раз и
полагалось думать о пирогах, дочках, зятьях и рецептах на следующий месяц. Но нам от этого
легче не становилось. Возможно, очень возможно, что мужчина, три дня назад стучавшийся в
дверь Бирюкова, имел отношение к убийству.
Однако найти его по таким, мягко говоря, расплывчатым приметам не представлялось
возможным.
Оставалось только сказать бабушкам спасибо и со всеми возможными почестями
проводить их до двери. На прощанье Елизавета Павловна, она же Мюллериха, строго
посмотрела мне в глаза и наказала:
- Алена Ивановна, боритесь, боритесь с преступностью! Мы всегда рады вам помочь в
меру наших скромных сил. Только вы не отступайте, пожалуйста!
Леха пожал ей руку, заверил, что мы ни под каким предлогом не отступим, а когда закрыл
за старушками дверь, философски констатировал:
- Лучше бы в кино сходили или в кафешку какую-нибудь. Времени много угрохали, а
толку - ноль! В результате у нас имеется альбом с выдранными фотографиями и сообщение
государственной важности о том, что некая Анна Львовна подумала о врачихе из местной
поликлиники, когда увидела мужика на лестничной площадке. Как ты думаешь, Жень, может, у
него фонендоскоп из кармана свешивался или шапочка на голове была белая с кра-асненьким
таким крестиком? Или из спины шприцы торчали? А что? Бабушки, они ведь люди
забывчивые! С их ассоциативным рядом без пол-литра не разберешься!
- Очень смешно! - мрачно отозвалась я, застегивая пальто. - Это ведь ты подбил меня
на эту авантюру. Я никуда уже идти не собиралась...
- Ну не собиралась и не собиралась! Чего; ты потеряла-то?
- Время! Время потеряла... Сейчас бы уже вернулась из касс "Аэрофлота" с билетом и
счастливой мыслью; о том, что завтра меня здесь не будет. Ладно, отсюда поеду. Как раз там
скоро перерыв заканчивается.
- А поесть?! - взревел Леха обиженным медведем. - Ты что, меня кормить не
собираешься?
- Нечем, - сухо заметила я. - Мой батон, рассчитанный на два дня, ты смолотил за
утро.
- Так купим еды какой-нибудь... Я так понял, из тебя хозяйка хреновая, а
заготовительница - и того хуже. Зайдем в магазин, я куплю продуктов...
- Ага! Пельменей, майонеза...
- Почему пельменей, майонеза? - не понял он.
- Потому! Ты прямо как Каюмова! Она тоже ко мне в гости со своим
продовольственным запасом приезжала...
- Я - не Каюмова, а нечто совсем другое, - глубокомысленно заметил Леха.
И я не поняла, следует ли мне обрадоваться или же огорчиться?
Вот что-что, а поесть Леха явно был не дурак. Правда, к чести его, надо заметить, что и
готовил он самостоятельно. Пока я собирала оставшиеся вещи с полочек шифоньера, мой гость
слепил десяток котлет устрашающих размеров, начистил картошки и даже начал сооружать все
в той же тарелке для размораживания мяса странного вида салат под мирным названием
"Мимоза". От обычной "Мимозы", приготовляемой из рыбных консервов, яиц, риса, лука и
масла, этот салат отличался присутствием крабовых палочек и выложенной сверху корейской
морковки для остроты. Я есть его ни в коем случае не собиралась, так как уважительно
относилась к своему бедному больному желудку, но запретить травиться Лехе, естественно, не
могла.
Когда кулинар позвал меня за стол, почти все вещи были уже сложены.
Оставалось только сделать в квартире генеральную уборку и взять билет на любой вид
транспорта до Новосибирска.
- Уезжаешь! - проявляя чудеса проницательности, догадался Леха, разливая в бокалы
темно-красное "Каберне". - Уезжаешь, и, между прочим, очень глупо делаешь!
- Интересно, почему это? - Я с великой осторожностью положила на свою тарелку
немного картофельного пюре и ломтик ржаного хлеба.
- Потому что раз ты удрала из своего Новосибирска, значит, тебе там было плохо. А
зачем снова возвращаться туда, где уже было плохо?
- Ну, допустим, хуже, чем в вашей Москве, мне еще нигде не было.
- Но это же все из-за Бородина! Из-за какого-то одного маньяка сбегать из столицы? Да
ты знаешь, сколько народу здесь пытается зацепиться?! Со всей страны, между прочим,
ломятся!
- Диагноз - московское зазнайство? - светски осведомилась я, решив-таки рискнуть
жизнью и отломить половину котлеты.
Леха немедленно насупился:
- При чем тут "зазнайство"? Просто здесь возможностей устроиться больше.
Ты же актриса, в конце концов! Неужели таких простых вещей не понимаешь?
- Простые вещи понимаю. Вот только не понимаю, тебе-то какая разница?
Если честно, я, конечно, кривила душой. В общем-то к двадцати восьми годам можно
было научиться отличать мужчину заинтересованного от мужчины равнодушного. И сейчас
мне просто нравилось наблюдать за тем, как краснеют, словно молодые помидоры на грядке,
смешные Лехины уши.
Он немного поерзал на табурете, сосредоточенно сопя и делая вид, что страшно увлечен
салатом. Потом поднял голову. Солнце светило Лехе в затылок, и вокруг его головы с коротко
подстриженными волосами розовел закатный нимб.
- Есть, значит, разница, - проговорил он после некоторой паузы. - Допустим, ты мне
нравишься. Сложно такое вообразить?
- Сложно, - уверенно отозвалась я, движимая мелким и злорадным чувством мести. -
Если бы я тебе нравилась, ты бы в самом начале послал Бородина куда подальше и по-рыцарски
избавил меня от всего этого кошмара.
- Ну-у опять! Заладила одно и то же... Я же тебе уже тысячу раз все объяснял! Миллион
раз объяснять надо?
- И ты хочешь, чтобы я с тобой, таким нервным, вступила в какие-то отношения?!
Краска с Лехиных ушей равномерно разлилась по лицу. Только самый кончик носа
почему-то остался белым. Глаза почти обиженно округлились. Я же от души расхохоталась,
придерживая волосы, падающие на лицо.
- Что-то ты развеселилась? - угрюмо заметил он.
- А почему не повеселиться? Гонял меня, мучил, а теперь вот сидишь и котлетками
кормишь. Хороший ты, Алеха, парень. Не вру - хороший! Но дело все в том, что у меня в
последнее время идиосинкразия от мужчин - представителей творческих профессий. Мечта
моей жизни - газоэлектросварщик, на худой конец какой-нибудь инженер.
- "В последнее время"? - Хмурый Леха уже немного очухался после столкновения с
моей убийственной прямолинейностью, поэтому смог вычленить самое главное. - Я так
понимаю, сейчас следует ожидать исповеди о трагической любви с каким-нибудь
актером-режиссером-поэтом-композитором?
- С журналистом, - уточнила я, с аппетитом откусывая очень даже неплохую
котлетку. - Помнишь, Бородин говорил про некоего Пашкова? Вот это он и есть. А исповеди
не будет. Обойдешься!
Мой гость, впрочем, не особенно этим огорчился. Сгреб к себе в тарелку примерно
половину салата и принялся наматывать на вилку оранжевые ленточки корейской морковки.
Вино тем временем грелось в бокалах, и давно уже было пора сказать тост. Что Леха в конце
концов и сделал, перехватив мой взгляд и с пафосом провозгласив:
- Так выпьем же за то, чтобы ты, Евгения, - женщина глупая, стала своевременно
женщиной умной и сумела не упустить свое счастье! Что конкретно подразумевалось под
"счастьем" - перспектива остаться в Москве или что-либо иное, - он не расшифровал. Да, в
общем, это было и не важно. Я не собиралась пить за себя, глупую, и даже планировала
разразиться потоком ругательств в адрес человека, испортившего дурацкой морковью салат, а
своим бескостным языком - тост.
Однако Леха не позволил мне вставить и слова, забубнив дальше:
- Это же Москва! Москва!.. Просто ты сидела в своих Люберцах и ничего, кроме
"Почты-Сберкассы-Магазина", не видела. Здесь же столько театров, столько работы... Не
устроишься сразу в нормальную труппу, на телевидении с полгодика покантуешься. У меня
двое друзей хороших в одной телекомпании детскими передачами занимаются. Да, вообще...
- Он схватил с подоконника областную бесплатную газетку "Тема" с программой и развернул
на середине. - Берем любой телеканал и читаем... Гм... Это не то... Это тоже не то...
- Что, не жаждут видеть в "Останкино" безработных провинциальных актрис?
- усмехнулась я, все-таки отхлебывая вино из своего бокала.
- Да подожди ты! - Он сосредоточенно насупил брови и вдруг снова удивленно
распахнул глаза, как кукла, которую поставили в вертикальное положение. - А хочешь, Жень,
я тебе объясню, почему Анна Львовна про участковую врачиху вспомнила, когда на мужика
этого посмотрела?
- Естественно, хочу!
- Нет, скажи сначала, сколько времени тесто для пирогов делается?
- Ну, часа два с половиной или три! А в чем дело-то? - Я перегнулась через стол и
цапнула газету, от которой все никак не мог оторваться Леха.
Впрочем, он отдал ее без сопротивления и, прямо-таки сияя самодовольством, подвел
итог:
- Тогда все правильно и все получается!
- Что получается-то?
- В программу загляни! Во сколько, она сказала, пошла на пятый этаж? В три или в
половине четвертого! Значит, тесто поставила в двенадцать или в половине первого. А все это
время готовила начинку и краем глаза смотрела телевизор. Понимаешь, о чем я говорю? Нет?
Я помотала головой, не желая вслух признаваться в собственной несообразительности или
ненаблюдательности.
В двенадцать двадцать по НТВ начался "Старый телевизор", повтор от какого-то там
июля. И вспоминали в тот день в "Телевизоре" старое доброе кино "Тропинка в осеннем
лесу"... В чем там суть, надеюсь, помнишь?
В чем там суть, я помнила. Кино было не таким уж старым, но действительно неплохим.
Захолустная больница, небольшой коллектив врачей и медсестер терапевтического отделения и
вариации на вечные темы любви, предательства и милосердия...
- Народу там в эпизодах много мелькает, - продолжал праздно разглагольствовать
Леха, раскручивая двумя пальцами вилку, словно пропеллер, - в том числе и с такими лицами,
которых тысячи, но которые не запоминаются...
Наверное, этот мужик был чем-то похож на одного из актеров, вот у бабушки в голове и
заклинило!..
И снова странное чувство неясной тревоги заставило меня зябко поежиться.
Мне опять показалось, будто я не замечаю, упускаю что-то очень важное. Опять не могу
связать в единое целое два конца разорванной нити. Актеры? Нет, не то...
Эпизоды? Нет, не то... Больница? Тоже не то... Кино? Игра? Моя ставшая маниакальной
в последнее время боязнь игры? Боязнь театра?
Театр. Компьютер. При чем здесь компьютер? Компьютер в квартире Бирюкова. Пьеса!
Ну конечно же пьеса!
- Лешенька! - завопила я так громко и так неожиданно, что мой напарник чуть не
свалился с табуретки. - Лешенька, только не говори сразу, что я идиотка. "Тропинка в
осеннем лесу" - это ведь изначально пьеса?
- Ну да, пьеса, - согласился он, потирая ушибленный о холодильник затылок. - Только
зачем же так орать?
- А чья пьеса?
- Москвина, по-моему...
- Не по-твоему, а именно Москвина. Теперь, пожалуйста, постарайся вспомнить: не
показалось ли тебе что-то странным, когда ты лазил в компьютере у Вадима Петровича?
- Я тебе уже говорил, что показалось: компьютером он не особенно активно
пользовался... Но ты, я так понимаю, к Москвину клонишь?
- Да, Леша! Да! - От волнения мои ладони вспотели, а коленки начали мелко и дробно
постукивать одна о другую.
- Ну и что Москвин? Три его пьесы у Вадима Петровича в папке "arhiv" были...
"Провинциалка", "Последнее лето" и еще .что-то...
- Ну!..
Леха облокотился обеими руками о стол и с искренним недоумением уставился на мое
разгоряченное, едва не подергивающееся в нервном тике лицо. По всему было видно, что он
пока ничего не понял.
- Ага! - торжествующе завопила я, вскочив и уперев руки в бока. - Я, значит,
идиотка? Я, значит, ничего не соображаю и не замечаю, а все остальные вокруг, просто
сдохнуть, какие умные и наблюдательные!.. А тебе, Лешенька, не показалось странным, что
человек хранит в памяти собственного компьютера три чужие пьесы? Три! А не одну, которую,
в принципе возможно, собирается ставить!
Причем все три уже совершенно официально изданные. По крайней мере, в "Современной
драматургии"! Учти еще, что, судя по другой папке или файлу... не знаю, как правильно
называется, человек этот сам пишет пьесы!
Леха снова начал потихоньку менять естественную окраску на густо-розовую. Вилка в
последний раз крутанулась между его пальцами и с глухим стуком упала на пол. Я же
продолжала бесноваться:
- И еще подумай о том, что такое передача "Старый телевизор". О том, что там не
только крутят кино, но и приглашают в студию актеров, режиссеров, чуть ли не
звукооператоров!
- Так ты хочешь сказать?..
- Да, я хочу сказать именно это: если бы компьютер до сих пор не изобрели, мы бы
нашли у Бирюкова рукописи! Ты понимаешь? Рукописи! Рукописи тех самых пьес, которые
идут по всей стране под фамилией Москвина! Вадим Петрович писал эти пьесы, а потом или
продавал, или отдавал...
- А "Старый телевизор"... - Леха озадаченно шмыгнул носом. - Туда, в честь показа
"Тропинки в осеннем лесу", вполне могли пригласить драматурга? И это был повтор, значит, не
прямой эфир, да?
- Да! - Я в изнеможении опустилась на табуретку и в порыве чувств даже проглотила
столовую ложку ужасного салата. - Насколько мне помнится, физиономия у Москвина
действительно ничем не примечательная. И ладно бы он еще был знаменитым артистом:
каким-нибудь там Вячеславом Тихоновым или Бондарчуком. А то сидит тихий, незаметный
мужичок, отвечает на вопросы. Анна Львовна капустку с луком перемешивает, изредка в
телевизор косится, а что за дяденьку показывают, и не понимает толком. Зато потом начинают
крутить кино про врачей, и дальше, как ты говоришь, ассоциативный ряд совершенно понятен.
Спустя два часа бабушка выходит на лестничную клетку, просекает знакомое лицо, но,
естественно, не может вспомнить, где его видела, а в подсознании "включается" логическая
цепочка: больница, врачи, участковая, рецепты...
Под окном, прошелестев шинами, проехал автомобиль. Наверху соседская девочка
уселась за фортепиано. Услышав пронзительные и жалобные, как предсмертные вопли кролика,
звуки "Вальса-фантазии", Леха страдальчески сморщился.
- Вообще, с пьесами очень странно... - проговорил он, шевеля пальцем в ухе так, будто
туда попала вода. - Как же я сам-то не обратил внимания?
- Ну! - Я развела руками, словно само собой разумелось, что гость мой - умственно
неполноценный.
- И "Провинциалка" ведь была в режиме авторской правки. Ну, с синим курсивом... Как
бы два варианта текста получалось! Я еще подумал: "Творец"!
"Демиург"! Самому что-нибудь путное написать слабо, так давай современную
"классику" править!"
- Леш, а вот та, две недели назад законченная пьеса, которая в другом файле хранилась?
Она как, ничего была?
- Я читал, что ли? - Он почти возмущенно фыркнул. - Много у меня там времени
было. Может, ничего, может, дерьмо полное... Ты в том смысле спрашиваешь: стал бы он ее
или нет Москвину предлагать?
- Да... Хотя нет... - Я закинула ногу на ногу и задумчиво посмотрела сквозь красный
кристалл вина, заключенный в полусферу бокала, на лампу в старом плафоне. - Я вот о чем
думаю... Будь это действительно Москвин, кое-что не складывается. Все-таки он - имя,
фигура! А кто такой Вадим Петрович Бирюков?
Его и не знал-то никто. При нормальных отношениях "покупатель-продавец" Бирюков
должен был записываться к Москвину на прием, а уж никак не наоборот. Почему же пришел
он? Что случилось?
- А если предположить, что они были друзьями? Старыми, добрыми приятелями,
например? Разве у великих нет друзей и одноклассников? Тогда, кстати, вполне возможно, что
это с Москвиным фотографии прежде были на той странице в альбоме...
- Фотографии фотографиями, но деловые отношения такого рода, как правило, дружбе
не способствуют.
Леха еще немного посопел, залпом допил вино и снова наполнил наши бокалы, почти не
глядя, но точно, как заправский пьяница. Я отломила еще один кусочек котлеты и отправила
его в рот.
- Вот если что-то в системе "покупатель-продавец" вдруг разладилось... - Челюсти
мои двигались медленно, как у засыпающего суслика. - Если разладилось... Тогда все это
выглядит очень логично. Москвин пришел прояснить отношения, расставить точки над "и".
Бирюкову могло показаться, что ему мало платят. Или, наоборот, он мог напиться и впасть в
депрессию по поводу своей загубленной творческой судьбы, в смысле: ну их на фиг эти деньги,
пусть зато все узнают, какой гигант драматургии Вадим Петрович Бирюков!
- То есть ты думаешь, что он хотел разорвать с Москвиным отношения или даже
пытался его шантажировать?
- А почему нет?
- Потому... - Леха нравоучительно, но к
...Закладка в соц.сетях
