Жанр: Детектив
Пьеса для обреченных
... сказал: в четыре - значит, приедет к четырем", - догадался Штирлиц", - тоскливо
подумала я и пошла в разведывательный рейд вокруг дома.
Нельзя сказать, чтобы коттедж Антона Антоновича сильно отличался от соседних домов.
Двухэтажный, серо-белый, с большими прямоугольными окнами, он был окружен жидким,
полысевшим к осени кустарником. Ничего особенно зловещего в пейзаже не наблюдалось, но
тем не менее коленки мои отчего-то все больше и больше слабели.
Лаз в подвал... Что там? Может быть, огромный холодильник для складирования трупов?
Наглухо зашторенное окно... Темная комната с неясным силуэтом человека, притаившегося в
углу? Новенькая лопата с тяжелым черенком, прислоненная к шершавой стене... Да-а, такой
если шарахнуть по голове, то мозги полетят до самой платформы Логиново...
Что я ему скажу, когда он попросит показать наброски пьесы? "Лучше давайте я вкратце
обрисую фабулу"? "Некий театральный режиссер решает подзаработать денег и для этого
продает свою пьесу именитому драматургу, разучившемуся писать..." Его глаза темнеют,
ноздри начинают нервно вздрагивать.
Или наоборот? Он улыбается подчеркнуто вежливо и кивает седовласой головой:
"Продолжайте, продолжайте! Я вас внимательнейшим образом слушаю!" И что дальше?
Прочувственно распрощаться и уйти, каждой клеточкой спинного мозга ожидая удара
лопатой по голове?
Я как раз в красках и подробностях представляла себе этот самый удар: холодную сталь,
припорошенную снежком и крошащую череп, брызги крови, резвыми пташками разлетающиеся
во все стороны, - когда вдруг увидела его... Антон Антонович Москвин, собственной
персоной, неспешно шагал по тропинке к даче. И на нем наверняка было то же самое
темно-серое драповое пальто, в котором засекла его престарелая соседка убитого Вадима
Петровича.
Моя дерзкая отвага вместе со способностью соображать мгновенно куда-то подевалась.
На минуту показалось даже, что смерзшаяся земля, как водяной матрас, уходит из-под ног.
Задыхаясь от ужаса, я спряталась за выступ стены и прижалась щекой к ее холодной шершавой
поверхности. "А может, правда повосхищаться его творчеством и рассказать идею
какой-нибудь дурацкой пьесы? - промелькнуло в голове. - Есть же в запасе
"Царевна-лягушка", в конце концов"...
Господи!.. Мамочки!.. Что же делать?!
Он прошел еще несколько метров, обогнул лежащую на тропинке корягу.
Расстояние между нами неумолимо сокращалось, теперь от калитки Москвина отделял
всего с десяток шагов. И тут откуда-то слева появился Леха! Я даже подумала, что у меня
зрительные галлюцинации, и часто-часто заморгала глазами, пытаясь прогнать нелепое
видение. Но это была не галлюцинация, а самый настоящий, живой Митрошкин, улыбающийся
светло и зубасто, как дипломат на приеме, и одетый почти в такое же, как у Москвина, драповое
пальто.
Они сходились, как два представителя дружественных стран, а я все плотнее вжималась в
стену.
"Чуйства" переполняли меня, словно истерическую барышню девятнадцатого века. Он
все-таки пришел! Он меня не бросил! Леха! Хороший, надежный Леха! Но что он собирается
делать и как намеревается объяснить Москвину свое появление?
- Здравствуйте, по поводу меня вам вчера звонил Владимир Макарович Пеев!
- отрекомендовался Митрошкин, чуть не налетев на Москвина, собирающегося войти в
калитку. И глаза Антона Антоновича медленно поползли на лоб.
Уж не знаю, что он там подумал по поводу почтенного божьего одуванчика, давшего
подобную рекомендацию, но то, что Леха весьма мало походил на воздушное и эфирное
создание, было неоспоримым фактом. Столь же незначительно и туманно мой напарничек
напоминал повзрослевшую Наташу Ростову. Носатый, ушастый, коротко подстриженный, он
стоял перед Москвиным и смотрел на него открытым, искренним взглядом пионера на линейке.
- Так вы и есть тот самый молодой драматург? - не очень уверенно переспросил
Москвин, и я с ужасом поняла, что сейчас разражусь истерическим, икающим смехом.
Однако Лехины круглые глаза неожиданно сделались серьезными.
- Не совсем драматург, - проговорил он, ненавязчиво поддерживая Антона Антоновича
.под локоть и возобновляя движение к дому. - Мне пришлось пойти на небольшой обман,
чтобы добиться этой встречи с вами... Видите ли, я - представитель частной адвокатской
конторы, в которую две недели назад обратился Вадим Петрович Бирюков...
Москвин вздрогнул! Абсолютно точно вздрогнул! Я прекрасно видела это из своего
временного убежища за выступом стены! Даже щеки его сделались по-стариковски дряблыми,
хотя всего пять минут назад он выглядел пожилым добрым молодцем. А Леха тем временем
продолжал:
- Наш клиент намеревался подать иск об установлении авторских прав на пьесы
"Провинциалка", "Последнее лето" и "Вербное воскресенье". Он утверждал, что данные
произведения украдены вами и весь доход присвоен...
- Послушайте, но это же чушь! - Антон Антонович резко остановился и выдернул свой
локоть из цепких Лехиных пальчиков. - Не знаю, кто вы и зачем пришли, но говорите вы
полнейшую ерунду!.. Если вы, молодой человек, сию же секунду не уберетесь отсюда, я буду
вынужден вызвать милицию. Подумать только!
Нет, это же просто смешно сказать...
Леха, однако, не поспешил устыдиться. или хотя бы усомниться в своем праве нагло
наезжать на заслуженного и признанного деятеля искусств. Физиономия его оставалась
по-прежнему невозмутимой и чем-то неуловимо напоминала морду аквариумного сомика,
прижавшегося лбом к стеклу и смотрящего на мир равнодушными, не замутненными мыслью
глазками.
- Может быть, поговорим в доме? Не стоит, мне кажется, делать эту историю
достоянием гласности. Соседи, знаете ли, прохожие...
- Соседи? Прохожие? - весьма натурально взбеленился Москвин, и в этот момент я
почти готова была поверить в то, что мы опозорились, а пьесы действительно его. - Да что это
вы себе позволяете? Либо вы мерзкий, низкий шантажист и вымогатель, либо кому-то из моих
знакомых изменило чувство юмора, и он решил вот так глупо пошутить...
- В соответствии с заявлением Бирюкова начала работать комиссия по установлению
авторства... - так же монотонно и спокойно проговорил напарничек.
- И, должен сказать, результаты не в вашу пользу...
- Это черт знает что! Мне необходимо встретиться с Вадимом Петровичем!..
- Вы не можете с ним встретиться, - Леха совсем не в духе трагизма ситуации
гайморитно шмыгнул носом, - потому что Вадим Петрович Бирюков убит. И вы прекрасно об
этом знаете...
То, что произошло потом, отпечаталось в моей памяти в какой-то
сюрреалистическо-клиповой манере. Митрошкин с Москвиным, стоящие в каких-нибудь двух
шагах от крыльца и соответственно в четырех - от меня... Утоптанная дорожка перед
коттеджами - как раз пустынная... Запах близкого снега... Голые, перемерзшие кусты...
Круглые Лехины глаза, глядящие с любопытством и вызовом...
Шершавая стена, царапающая мою щеку... Дряблые, старческие щеки Москвина... Его
рука, опускающаяся в карман за зажигалкой... Зажигалка, падающая на землю прямо
Митрошкину под ноги... Напарничек, наклоняющийся за ней... И снова рука Москвина,
опускающаяся в карман! Безлюдная тропинка! Запах близкого снега!
Запах крови! Нож, торчащий в груди Бирюкова! Беззащитная Лехина спина! Лопата,
вдавливающаяся в мое плечо!
- А-а-у-а-а! - утробно закричала я, выскакивая из-за угла с лопатой наперевес и со всего
размаху шарахая ею Антона Антоновича по загривку. - Гад!
Сволочь! Ты убил - я знаю!
К счастью, размах у меня оказался небольшой. Хребет заслуженного драматурга не
треснул. Москвин только слабо охнул, начал заваливаться на бок и медленно осел на мерзлую
землю прямо в своем шикарном дорогом пальто. Рука его безжизненно вывалилась из кармана
вместе с пачкой сигарет. А Леха, взглянув на меня почти испуганно, осведомился:
- Ты что, с дуба рухнула?
- Нет, - серьезно ответила я и от переизбытка чувств заплакала...
Поднять Антона Антоновича с земли и втащить его на крыльцо было делом трех минут.
Он, впрочем, не особо сопротивлялся, даже пытался сам перебирать ногами и, морщась,
приговаривал:
- Вы ошибаетесь! Вы даже себе не представляете, ребята, как ошибаетесь!
- Ключ! - угрожающе прорычал Леха, и рука драматурга послушно полезла во
внутренний карман. Представляю, какими словами он вспоминал в этот момент дедушку Пеева,
сосватавшего ему сразу двух "эфирных" и "воздушных" молодых драматургов с замашками
Родиона Раскольникова и явными нарушениями психики!
Нам же просто нечего было терять. Тут уж, как говорится, или пан или пропал.
- Вы убили Вадима Петровича Бирюкова! - дожимал Леха, толкая Антона Антоновича
в кресло под деревянной лестницей. - Вас видели, вас запомнили, вас опознают. У вас был
мотив для убийства. Отпираться бессмысленно, лучше все рассказать сразу!
- Да! Вы воткнули ему в печень нож и оставили лежать там, возле музыкального
центра! - "живописала" я, не желая отказываться от своей блестящей идеи "расколоть" его по
методу принца Датского. - На вас было это же пальто, вы пришли около половины четвертого
и долго звонили в дверь, прежде чем Бирюков открыл...
Москвин только отрешенно мотал головой и как-то болезненно морщил лоб.
Щеки его дрожали, словно у пожилого, немощного бульдога.
- Валидол! - в конце концов простонал он. - Позвольте мне взять из кармана брюк
валидол.
- А когда Бирюкова убивали, валидол, наверное, не требовался?
Антон Антонович вдруг как-то сник, словно устал сопротивляться, поднял на меня
бессмысленные, больные глаза и четко произнес:
- Я был в его квартире - да. Но я никого не убивал, хотя вы вряд ли мне поверите...
Нет, отчего же! Мы вполне могли поверить, памятуя о том, что после убийцы в комнату
заходил еще . один человек, пытавшийся остановить кровь, хлещущую из раны. Но как-то уж
очень не хотелось отказываться от такой замечательной и логичной версии с проданными
пьесами и признавать, что я оприходовала лопатой не убийцу, а всего лишь свидетеля,
благоразумно смывшегося с места преступления.
- Берите свой валидол! - Леха отступил на пару шагов и зыркнул на меня
многозначительно и сурово. - И рассказывайте все четко, по порядку. Надеюсь, вы не станете
отрицать, что и "Провинциалка", и "Последнее лето"...
Он не договорил. Антон Антонович положил таблетку под язык, запрокинул голову на
спинку кресла и неожиданно расхохотался.
- Нет, не буду! Конечно же не буду! - Из его горла вырывались какие-то странные
полувсхлипы-полустоны. - Да! И "Провинциалка", и "Последнее лето" написаны Бирюковым,
но если вы, молодые люди, считаете это мотивом для убийства, то глубоко заблуждаетесь! Есть
нотариально заверенные договора, согласно которым Вадим Петрович добровольно
отказывается от всех прав на данные произведения и получает соответствующее
вознаграждение... Это очень широко распространенная практика, и если б за это начали
убивать, то, поверьте, ряды творческой интеллигенции изрядно поредели бы! Он добровольно
продавал мне свои пьесы, потому что никогда не пробился бы с ними сам. А у меня уже было
имя.
И-мя!
- То есть как договора? - пробормотала я, убирая руку с деревянных перил.
- А так! Очень просто! На те же прилавки с детективами посмотрите: фамилия одна, а
романов - сто! Есть имя, которое пользуется спросом и которое покупается. Таков закон и
ничего тут не попишешь! Но между прочим славу свою я заработал себе сам, своим умом и
талантом, и только потом уже время от времени стал пользоваться услугами господ типа
Бирюкова! И главное, это - не тайна!
Поверьте мне, не тайна! Об этом не кричат на каждом углу, но те, кому надо знать, знают!
Леха неопределенно вздохнул, помотал стриженой головой и сел на пол, свесив руки с
коленей.
- Но зачем тогда вы к нему приходили? - Взгляд его все еще был внимательным и
подозрительным.
- За новой пьесой, - тихо проговорил Москвин. Он уже не постанывал и не всхлипывал,
и только щеки его по-прежнему дрябло тряслись. - Он должен был закончить новую пьесу.
Была предварительная договоренность. Я на нее рассчитывал. А Бирюков куда-то пропал.
- И чем же закончился ваш визит?
Я перевела взгляд с Антона Антоновича на Леху и вдруг поняла: он хочет узнать про
салфетку! Если Москвин - не убийца, а тот человек, который пытался спасти смертельно
раненного Бирюкова, то конечно же скажет про салфетку, вытащенную из ящика. Если не
скажет, всем его клятвам и уверениям - грош цена!
- Я долго звонил. Потом стучал... - Антон Антонович говорил тихо и безжизненно. -
Потом случайно чуть сильнее толкнул дверь. Она оказалась незаперта. Не надо было входить! Я
как чувствовал, что не надо, - но вошел... А он лежал в комнате... Мертвый. Весь в крови...
Там был нож и возле раны какая-то окровавленная тряпка... И запах этот...
Мне захотелось потрясение заорать: "Что-о-о!" - но вместо этого из моего горла
вырвался какой-то жалкий, невразумительный писк. Леха же взглянул на меня с искренним
сочувствием.
- Не место преступления, а проходной двор какой-то! - печально заметил он, и его
слова со стопроцентной точностью выразили мои мысли.
Когда шок прошел и способность говорить вернулась ко мне хотя бы частично, я первым
делом спросила:
- Антон Антонович, а вы уверены, что тогда он уже был мертв? И сколько, по-вашему,
времени прошло с момента смерти?
- Ну вот! Уже Антон Антонович! - Маститый драматург, выглядящий сейчас более чем
жалко, попытался усмехнуться. - А как лопатой по спине - так без имени-отчества! Мертв он
был. Мертв! А сколько времени прошло, это уж в вашей милиции должны разбираться.
- Мы не из милиции, - уронил Леха, поднимаюсь с пола и отряхивая джинсы.
- Не из милиции?! Но тогда какое же отношение вы имеете...
- По идее, никакого!
- Никакого, - вставила я, окончательно отлепляясь от перил. - Если не считать того,
что я, по милости некоторых субъектов, считала Вадима Петровича мертвым еще тогда, когда
он был жив...
Спустя три часа мы все еще сидели в гостиной и пили рябиновую настойку из маленьких
рюмок с тонюсенькими ножками. Для человека, которого совсем недавно огрели лопатой по
спине, Антон Антонович демонстрировал просто чудеса гостеприимства. Он уже немного
оклемался, и лицо его приобрело налет прежней вальяжности. Но глаза оставались все такими
же затравленными и тревожными.
Больше всего Москвина, понятно, волновал тот факт, что его видела соседка и он, хотя и
ужасался вслух варварскими методами Бородина, не мог скрыть радостной надежды на то, что
тело никогда не найдут.
- Мне не нужен скандал, - говорил он, поглядывая сквозь тонкое стекло рюмки на
огонь, пляшущий в камине. - Мне совершенно не нужен скандал. Видит Бог, я неплохо
относился к Вадиму, и мне жаль, что его нет, но... Он, по сути, был одиноким, никому не
нужным человеком. Смерть его, конечно, ужасна, но он уже умер - все! Кончено! Совершенно
бессмысленно и жестоко было бы портить из-за этого жизнь ни в чем не повинным людям.
- Он как будто предчувствовал, что его тело не найдут и не похоронят, когда готовился
ко всей этой мистификации с "Гамлетом", - бормотала я слегка заплетающимся языком -
легкий поначалу хмель становился тягучим и липким, точно патока.
- "Его кончина, тайна похорон, где меч и герб костей не осеняли...", - печально
подхватил Москвин.
Леха же пил настойку молча, изредка переводя печально-насмешливый взгляд с меня на
побитого драматурга.
Вообще, эта история с "Гамлетом", рассказанная мной сбивчиво и не по порядку,
произвела на Антона Антоновича едва ли не большее впечатление, чем сама смерть Бирюкова.
- Красиво! - заметил он еще тогда, когда я вкратце обрисовала ситуацию.
- Не очень порядочно, не очень этично, но, черт возьми, красиво!..
Повторите-ка, пожалуйста, еще раз этот момент с Розенкранцем и Гильденстерном!
Приходилось повторять, погрязая при этом в ненужных подробностях и весьма
переменчивых чувствах по отношению то ли к Гильденстерну, то ли к Розенкранцу, а проще
говоря, к напарничку Лехе, сидящему поодаль и пытающемуся делать вид, будто все это его не
касается.
- Значит, Розенкранц и Гильденстерн были казнены, как и полагается, за то, что
пытались найти свой интерес "меж выпадов и пламенных клинков могучих недругов"? Что ж,
отлично, отлично! Хотя и не люблю я, честно говоря, всю эту современную мафиозную
тематику... А с Офелией?
- И с Офелией все как полагается. "Утонула" в веночке и ночной сорочке.
Перед этим предусмотрительно "сошла с ума", о чем мне с таинственным видом поведали
в районном психоневрологическом диспансере. Причем "обезумела" на почве несчастной
любви все к тому же Вадиму Петровичу... Нет! Там все было очень лихо закручено - не
подкопаешься! Везде свои люди, начиная с психушки и заканчивая моргом...
Каминные изразцы переливались ало-золотыми отблесками. Огонь казался загадочным и
манящим, как волшебный цветок.
- А вот с Офелией ваш... как его?.. Олег Иванович?.. не дотянул немного, - сокрушался
тоже опьяневший и раскрасневшийся Москвин. - И это, к сожалению, выдает в нем
дилетанта... Какая могла быть линия! Какой драматургический замысел! Офелия - любовница
собственного отца! Именно поэтому ее так ранит его смерть: осознание греха инцеста, один
любовник, закалывающий другого... Но нет, линия брошена, тема провисла, замысел не
дотянут...
"Господи! - думала я, слушая его приятно хрипловатый голос. - О чем мы говорим?
Какой замысел, линия, драматургия?.. О чем мы, вообще, говорим, когда вся эта нелепая игра
закончилась, а труп Бирюкова остался!"
Однако Антон. Антонович не унимался и снова тормошил меня, требуя рассказать теперь
уже об актерах.
- Ах, как это хорошо! - Слова срывались с его губ весомо и по-дикторски четко. -
Актеры! "Столичные трагики..." "Можете вы сыграть "Убийство Гонзаго"?.. И они играют!
- Они играют уже "Мышеловку" - "Убийство .Гонзаго", дополненное специальными
стихами, написанными Гамлетом.
- Пьеса в пьесе, как матрешка в матрешке... Да, конечно... А все-таки мне кажется, что
ваш Бородин все равно воображал себя Гамлетом, что бы он там ни говорил о намерении всего
лишь показать вам неотвратимость кары. Ведь все же складывается, правда?
- Правда, - соглашалась я и уже с тоской взирала на золотистые остатки рябиновой
настойки, плещущиеся на дне бутылки. Похоже, Москвин был твердо намерен приговорить сей
напиток сегодня. Впервые после того дня, когда Антон Антонович увидел мертвого Бирюкова,
он мог немного расслабиться и поговорить с людьми, связанными с ним . обшей страшной
тайной.
"Сладостную негу" разрушил, как ни странно, Леха. Встал с кресла, посмотрел на часы и
специально для меня громко сообщил, что некоторым еще предстоит добираться до Люберец.
- Бросьте, бросьте! - тут же замахал обеими руками Москвин. - Никуда вы сегодня не
поедете. В доме множество комнат. Переночуете. Или вы все еще опасаетесь, что я - убийца?
Я уже ничего не опасалась и хотела только одного - спать. Напарничек попытался было
вселить в меня заряд бодрости, подергав за уши и пощелкав по носу. Но все было
бессмысленно.
- А может, и правда останемся? - канючила я. - Тебя что, мама потеряет? Или жена? Я
не могу никуда ехать - усну по дороге.
Митрошкин спорить перестал. Антон Антонович засуетился. Тоже поднялся и, шатаясь,
побрел вверх по лестнице. Правой рукой он держался за перила, а левой потирал ушибленную
спину, заставляя меня содрогаться от ужаса перед содеянным.
Минут через десять сверху донеслось, что комната готова. Леха просунул руки мне под
мышки и поволок, как куль, к деревянным ступенькам. Нет! Я, конечно, могла идти и
самостоятельно. Но мне почему-то очень приятно было осознавать, что обо мне заботятся,
ведут, несут и не дают уснуть, как собачке, на холодном полу...
Хмель потихоньку начал рассеиваться только в тот момент, когда мы оказались вдвоем в
комнате, а Москвин вышел, деликатно прикрыв за собою дверь.
- Ой! - тихо сказала я, осторожно переползая к самому краю широкой двуспальной
кровати.
- Вот тебе и "ой"! - с неожиданно грустной улыбкой отозвался Леха.
Потом встал, взбил обе подушки и разложил их на максимально возможном расстоянии
друг от друга.
- Не бойся, ничего с тобой не случится. - Спина его была напряженной и прямой. -
Хочешь - раздевайся, хочешь - так, в джинсах, спи... И смотреть я на тебя не стану, и
трогать тебя не буду. - Леш...
- Чего "Леш"?
- Леш, а ты вчера почему сказал, что тебе только свою "бошку" жалко?
Обидеть меня хотел или просто засмущался?
Он сел рядом со мной на край кровати, порылся в кармане и выудил оттуда что-то
странное, покрытое мелкими крошками и едва ли не песком:
- Печенюшку хочешь, пьяная женщина?
Я присмотрелась. Печенюшка оказалась овсяной.
- Ненавижу овсяное печенье!
- И мужчин - представителей творческой интеллигенции. А любишь только рябиновую
настойку и еще газоэлектросварщиков!
- Не умничай. - Я подтянула колени к подбородку и печально уставилась на стул,
стоящий в углу.
Леха неопределенно хмыкнул:
- Ну отчего же не поумничать?. Или я больше соответствовал светлому образу
газоэлектросварщика, когда молча проглатывал твои "интеллектуальные" шуточки по поводу
"Фуэнте Овихуны"?
- Я же не знала тогда, что ты - тоже актер!
- Теперь узнала. Ладно, давай ложиться спать. Я обернулась через плечо и взглянула в
его круглые честные глаза с одним-единственным намерением - гордо и почему-то
оскорбление брякнуть:
"Спокойной ночи!" - но вдруг увидела, что уголок его губ нервно подрагивает. А
дальше...
Самой себе в принципе можно вдохновенно и убедительно врать, будто я дотронулась до
его лица лишь с гуманистической целью успокоить нервный тик.
Если бы только я еще могла самой себе поверить! Но, так или иначе, мои пальцы
коснулись его щеки. Он перехватил мою руку у запястья и осторожно, как новорожденного
ребенка, поцеловал в ладонь.
- Леха, ты что? - сорвалось с моих губ с невыразимо фальшивым удивлением. После
чего я немедленно устыдилась, закрыла лицо руками и отбежала к окну.
Митрошкин посопел за моей спиной, поскрипел пружинами кровати.
"Подойдет - не подойдет? Обнимет - не обнимет?" - бешеным пульсом стучало у
меня в висках. Он подошел, обнял меня за плечи, развернул к себе и поцеловал в губы.
А я вдруг ясно-ясно поняла, что мне очень этого хочется: хочется прикосновения его рук
и горячего дыхания возле моей ключицы, его нежности и его силы. И пусть все это будет, и не
пошел бы господин Пашков к чертовой матери?
Рябиновая настойка сделала свое черное дело. Я не чувствовала ни малейших угрызений
совести - ни тогда, когда Леха нес меня к кровати, ни тогда, когда путался в мелких
пуговичках моего батника. Тихий счастливый смех рвался из моей груди. Пальцы, как по
клавишам пианино, на котором мне так и не суждено было научиться играть, бегали по его
позвоночнику. Его волосы... Его жесткие непослушные волосы... Даже мокрые от пота, они
все равно торчали смешным "ежиком"... Его губы... Они надавливали на мой рот и заставляли
его открываться. И глаза его были полуприкрыты, и мучительно-сладкий стон "Женька!
Моя хорошая Женька!" окутывал меня, словно нежным пуховым одеялом...
Проснулась я часов в шесть утра с твердым подсознательным ощущением, что мне
должно быть стыдно. Митрошкин еще сопел рядом, его тяжелая рука лежала поперек моей
груди. И я с ужасом поняла, что все это мне не приснилось.
"Шлюха! Пьяная развратная женщина! - вихрем пронеслось в голове. - А как же
Сережа? Как же Пашков? Все это, конечно, хорошо, но ты, дорогая, допрыгалась до того, что и
в самом деле ему изменила!"
Попытки, извиваясь ужом, выползти из-под горячего Лехиного тела ни к чему не привели.
Хорошо, хоть увенчалась успехом операция по добыванию моего нижнего белья со спинки
кровати и лампы под гофрированным абажуром.
Укоризненное и донельзя огорченное лицо Сережи представлялось мне так ясно, будто
перед моим носом держали фотографию. Митрошкину же все было нипочем: лежал себе и
сопел в две норки, подхрюкивая гайморитным носом!
А утро за окном занималось просто чудесное! Розовые прочерки зари светлели на лиловом
небе. В форточку тянуло свежестью и почему-то запахом костра. В такое-то утро просыпаться
бы рядом с любимым мужчиной, а не с каким-то напарничком, который к тому же наверняка
будет прятать взгляд и ужасно раскаиваться в содеянном.
И все рябиновая настойка! Проклятая рябиновая настойка с большим, но не сразу
заметным и от этого коварным градусом. Интересно, что подумал про нас Москвин, если
обратил, конечно, внимание на то, как я вчера пьяно и отвратительно выкрикивала:
"Тебя кто-то потеряет? Мама? Жена?" Н-да... Кто бы мне сказал еще два дня назад!.. Да
кто, вообще, мог предвидеть такой финал?! Знай Бородин, во что превратили его первоначально
эффектную и изящную задумку с "Гамлетом", наверняка принялся бы рвать на себе волосы от
злости! Какая роль мне во всем этом отводилась? Гертруды? Да, наверное, все-таки Гертруды.
А Лехе, допустим, Гильденстерна... Получается, что Гертруда переспала с Гильденстерном!
Здрасьте - приехали! Впрочем, может быть, Олег Иванович и не особенно бы расстроился:
могла же у него Офелия быть любовницей собственного батюшки Полония?!
Стоп! Это было похоже на гаденький укус червячка сомнения, закравшегося в душу.
Офелия и Полоний... Полоний и Офелия... Как сказал вчера Москвин, единственная деталь, не
укладывающаяся в четко выстроенную картину. Недотянутая тема. Брошенная линия. Как он
досадовал, как сокрушался по этому поводу! Все, дескать, красиво, но вот эта ситуация
драматургически не завершена. "Убийство Гонзаго"... "Мышеловка"... Почему мне в голову
приходят "Убийство Гонзаго" и "Мышеловка"? Две пьесы, как матрешки, спрятанные одна в
другой. Почему Бородин, в таких подробностях рассказывавший мне обо всем "спектакле", ни
словом не обмолвился о психушке? О милиции рассказал, о том, как фотографии делали,
рассказал, о санитаре из морга рассказал, а о диспансере - ни слова... А что, если?..
Я резко села в кровати, скинув Лехину руку и уже ничуть не тревожась о том, что он
может проснуться. (Правда, это так и не нарушило его счаст
...Закладка в соц.сетях
