Жанр: Детектив
Пьеса для обреченных
...е выпила стакан подкисшего молока, лицо протерла
"Огуречным" лосьоном и, благоухающая, как огородная грядка в летний полдень, вышла на
автобусную остановку.
Надо заметить, что недосыпание катастрофически сказывается как на моих умственных
способностях, так и на характере. Я вполне могу три дня не есть, наверное, сутки - не пить и
сколь угодно долго не курить, но вот не спать - не могу! От недосыпания я делаюсь угрюмой,
точно горилла в клетке, ворчливой, как старая бабка, могу ни с того ни с сего заорать, заплакать
и даже начать ругаться бранными словами. Это от одного-то недосыпания!
А сегодня ко всем "прелестям жизни" добавились еще и воспоминания о том, как вчера я
грузила и обувала в тапочки покойника с ножом в груди. Перед моим мысленным взором
одновременно и по очереди проплывали бутафорская березка, сведенные посмертной
судорогой пальцы и эти дурацкие плейбоевские зайцы с двусмысленными ухмылочками на
мордах. Кроме того, ощущение, будто я пропустила, не обратила внимание на нечто очень
важное, так и не проходило. Меня тошнило, морозило и клонило в сон одновременно. Ежась и
мелко дрожа в своей фиолетовой куртке из микрофибры, я стояла на остановке и выискивала на
горизонте либо автобус, либо родную автолайновскую маршрутку.
В конце концов маршрутка таки подъехала. Я влезла в нее вместе с длинным и здоровым
парнем, устроилась у окна и решила подремать. Но не тут-то было!
Перед Кольцевой мы попали в кошмарную пробку, водитель, обреченно махнув рукой,
заглушил двигатель, а женщины на заднем сиденье тут же громко и темпераментно принялись
обсуждать вопрос несвоевременного ремонта дорог в Московской области.
С дорог плавно перешли на цены и отопление, потом на воду - холодную и горячую.
Точнее, на ее отсутствие. Сначала я просто слушала и тоскливо думала: "Мне бы ваши
проблемы!" Потом начала тревожиться. А когда баскетбольного вида парень сообщил мне, что
уже двадцать минут десятого, то и вовсе впала в тихую панику.
Не хватало только опоздать к началу репетиции!
Впрочем, от меня уже ничего не зависело. Маршрутка вслед за грузовиком по-черепашьи
тронулась с места через восемь минут. Еще полчаса спустя, я угорелой кошкой выскочила из
метро и ринулась в направлении театра. И вот наконец, стараясь не наступить на развязавшийся
шнурок, спокойно и с достоинством вошла в полутемный зал с зачехленными креслами.
Нельзя сказать, чтобы моему появлению особенно обрадовались. Одна только Каюмова
облегченно вздохнула и сделала мне знак глазами. Остальные посмотрели скорее недоуменно.
В первом ряду и на стульях, в беспорядке расставленных по сцене, сидели, кроме Натальи, еще
две женщины и восемь мужчин.
- Девушка, если вы вновь "побеседовать" с Вадимом Петровичем, - скучно и явно на
публику молвила шатенка в алом свитере-"лапше" и черных лосинах, - то его, к сожалению,
нет. А если бы и был....
- Дело в том, что я здесь именно по поручению Вадима Петровича, - важно изрекла я,
стараясь не обращать внимания на тот факт, что шатенка сидит как раз на том месте, где
несколько часов назад лежал мертвый Бирюков. - Мы с ним вчера побеседовали, он объяснил
мне свою концепцию "Гамлета" и... В общем, у меня уже имелся некоторый режиссерский
опыт и...
- Так что же "и"? - с улыбкой поинтересовался плешивый молодой человек с легкой
степенью косоглазия. Я не поняла, куда он смотрит - на меня или на дверь, из которой вчера
рвалась Наталья. Испугалась, не намекает ли он, часом, на что-то, растерялась и в ужасе
закусила нижнюю губу. К счастью, Каюмова, заметив признаки паники на моем лице, тут же
спрыгнула в зал.
- Да, девушка, - проговорила она, проходя мимо меня и как бы включаясь в общую
игру, а на самом деле пребольно тыча меня своим костлявым кулаком в бок, - что-то вы очень
туманно выражаетесь..
- В общем, Вадим Петрович попросил меня провести с вами несколько рабочих
репетиций! - выдала я.
- Вас?.. Несколько?.. Несколько - это сколько? - одновременно послышалось со всех
сторон.
- Я буду репетировать с вами столько, сколько будет отсутствовать Вадим Петрович.
- То есть вечно! - гнусным загробным голосом прошептала Наталья за моей спиной.
- А где, собственно, Вадим Петрович? - поинтересовался импозантный брюнет лет
пятидесяти, в модной молодежной толстовке.
- Он на похоронах.
Только теперь до меня дошел весь мрачный подтекст фразы. Естественно, Каюмова и тут
не смогла смолчать, ехидным шепотом переиначив знаменитую цитату из "Гамлета" про
Полония и червячий ужин:
- Не там, где он хоронит, а где его хоронят.
На меня повеяло ледяным кладбищенским холодом, зато народ облегченно и как-то
понимающе вздохнул.
- Ну, значит, репетиции три-четыре! - подвела итог шатенка в красном свитере. -
Тогда давайте работать!..
И мы стали работать. Я, решив не пользоваться псевдонимом, представилась Мартыновой
Евгенией Игоревной. Шатенка оказалась той самой распутной Аладенской. Плешивого
молодого человека звали Костей Черепановым, а импозантного брюнета - Ярославом. Народ с
характерной театральной ленцой, но дисциплинированно расставил стулья в нужном порядке,
вытащил на сцену длинный стол и зачем-то бутафорскую дверь с огромным черным засовом.
Все уселись за стол. Ярослав, занимающий место "во главе", дежурно обнял Аладенскую.
Косоглазый Костя Черепанов сиротливо притулился на углу, как девица, не планирующая в
ближайшие семь лет выходить замуж.
Мои ладони второй раз в жизни вспотели от волнения, а пальцы судорожно затеребили
текст.
- С чего начинать, Евгения Игоревна? - прокричала со сцены Каюмова, подпирающая
дверь. - С того, на чем Вадим Петрович закончил?
- Да-да, конечно, - суетливо согласилась я. И тут же Костя, уставившись на
Аладенскую, истошно завопил:
Мне кажется? Нет, есть. Я не хочу Того, что кажется. Ни плащ мой темный, Ни эти
мрачные одежды, мать...
За воротник своих "одежд" он подергал с какой-то уркаганской яростью.
Излишне говорить, что и "мать" прозвучало отнюдь не как обращение к почтенной
матушке.
...Ни бурный стон стесненного дыханья,
И все обличья, виды, знаки скорби...
При этом Черепанов интенсивно строил рожи, вероятно, намереваясь затмить Джима
Керри.
...Не выразят меня: в них только то,
Что кажется и может быть игрою.
То, что во мне, правдивей, чем игра...
Тут Костя многозначительно оттопырил полу пиджака, и даже я, не искушенная в
детективах и экшнах, поняла, что он как бы демонстрирует спрятанный под мышкой пистолет.
...А это все наряд и мишура!
- Вы играете Гамлета? - с тихим ужасом вопросила я, стараясь поймать направление
его взгляда.
- Только во втором составе, - скромно потупив косенькие глазки, ответил Костя. -
Вообще-то основной Гамлет - сам Вадим Петрович.
Мне тут же стало ясно, что Черепанов - не худший вариант, и я благосклонно кивнула,
разрешая продолжить репетицию.
Скоро выяснилось, что самое интересное - еще впереди. Король-Ярослав на секунду
оттолкнул Гертруду-Аладенскую, лениво махнул рукой двум дюжим мальчикам, которые тут
же обыскали и разоружили Гамлета, и только потом ехидно заметил:
Как трогательно и похвально, Гамлет, Что скорбный долг отцу вы воздаете...
Затем как бы налил себе водки и лихо хряпнул, после чего выпили и остальные. Гертруда,
ведущая себя как девушка по вызову при исполнении служебных обязанностей, не переставала
наглаживать его коленку и нацеловывать ушко. "Пахан" вещал, все остальные внимали. Один
из пирующих, похоже, чистил воображаемый автомат.
Бандитские мотивы, обнаруженные Бирюковым в шекспировской трагедии, мягко говоря,
потрясали. И я с тихой профессиональной завистью думала о том, что моя осовремененная
"Царевна-лягушка", рассказанная когда-то Бородину, это просто тьфу по сравнению с сим
масштабным полотном.
Король тем временем закончил и ткнул локтем слишком увлекшуюся Гертруду, которая
немедленно спохватилась:
Пусть мать тебя не тщетно просит, Гамлет, Останься здесь, не езди в Виттенберг!
Обезоруженный Черепанов, естественно, согласился не уезжать. И тут Каюмова
отлепилась от двери и гаденькой походочкой прошлась вдоль пирующих, собирая со стола
гипотетические бутылки.
- А вы кто?! - изумилась я.
- Мальчик-пэтэушник, шестерка! - ответила она.
- А почему так странно ходите?
- Я "голубой" мальчик, - с достоинством объяснила Наталья и развела руками, как бы
показывая мне: "Вот видишь, каким Бирюков был идиотом? Видишь, в каких ролях он меня
видел? А ты еще хочешь, чтобы я его жалела!"
Все это было, конечно, весело. Но меня почему-то очень радовал тот факт, что даже за
десять репетиций мы не дойдем до кладбищенской сцены с черепом Йорика. С другой стороны,
было даже жутко представить, каким образом посланные королем Корнелий и Вольтимант
станут разбираться со старым Норвежцем. В лучшем случае забьют стрелку, а в худшем...
Вероятно, классические раскаленные утюги, поставленные на голый живот, покажутся просто
детскими шалостями!
К концу репетиции на меня почему-то навалилась такая же неимоверная усталость, как
после занятий фехтованием. Народ же был бодр и весел. Спрыгнув со сцены, Каюмова, теперь
уже абсолютно легально, подошла ко мне и села в соседнее кресло:
- Трудно с нами, Евгения Игоревна?
- Да уж, - злобно процедила я, все еще не в силах простить ей шуточек про похороны и
вечные репетиции, - особенно с вами. Вы совершенно не правильно представляете себе
"голубых". Вам бы надо с кем-нибудь из них пообщаться.
- Ах, что вы! - отмахнулась она. - У меня в последнее время и так совсем не элитное
окружение. Вот вчера вечером познакомилась с одной женщиной - мало того, что на
свиноферме работает и трупы норовит по канализации рассовать, так еще и брюзга! Бывает же
такое?
Пришлось согласиться, что бывает.
- А куда вы сейчас?
- Сейчас в кафе. - Я зябко поежилась. - Хочется выпить горячего кофе и съесть пару
бутербродов. Есть тут неподалеку одно заведение. "Лилия" называется.
Наталья понимающе кивнула и, покосившись на проходящего мимо Костю Черепанова,
едва слышно прошептала:
- Ни пуха ни пера!..
Я шла в то самое кафе, где мы с заказчицей Ольгой обсуждали детали предстоящей
карательной операции. Я прекрасно помнила, как выглядел обслуживавший нас в тот день
бармен. И еще я помнила слова, которые он произнес, принимая от Ольги деньги:
- Вам кофе, как обычно?..
Вот это "как обычно" и внушало мне некоторый оптимизм и отчаянную надежду на то,
что даму, подставившую меня так жестоко и подло, можно будет разыскать...
Всю дорогу до "Лилии", трясясь на задней площадке троллейбуса, я тоскливо
размышляла о том, как много потеряла, оставив театр. То, что "представляли" сегодня ребята
на сцене, конечно, было не искусством, а шизофреническими бреднями Бирюкова. (Он, как и
многие другие, вероятно, считал, что неизвращенный Шекспир - это скучно.) Но тем не менее
это был театр.
Хороший, плохой, модный, немодный - но театр! Театр "с пыльным запахом портьер" и
"золотым светом рампы", со сценой, залитой светом софитов, и закулисными интригами. Мне,
кстати, всегда было интересно, почему про театр в основном пишут так скучно, банально и
однообразно? Как-то, еще в Новосибирске, к нам на репетицию приходила одна журналистка,
жаждущая записать актерские байки. Ей рассказали и про калошу пожарника, рухнувшую с
потолка во время чеховской "Чайки", и про исполнителя роли Дзержинского, явившегося на
спектакль пьяным и в ответ на замечание ехидно сообщившего: "Вы еще Ленина не видели!"
Журналисточка добросовестно конспектировала, а в результате написала про все тот же
"пыльный запах портьер" и "закулисные интриги". Правда, она же и стала автором самой
смешной байки, выдав в статье "шедевр": "Выйдя на сцену, он ногой зацепился за софиты". К
сведению непосвященных: софиты - это осветительные приборы, расположенные под самым
потолком, а журналисточка, вероятно, имела в виду рампу.
В общем, театр, несмотря ни на что, оставался театром. Только в нем не было меня.
Однажды я уже думала о том, что мне придется оставить сцену, как в ту пору, когда на моем
горизонте появился Пашков. Красивый, умный, обаятельный!
Казалось, что это главный приз, уготованный мне судьбой. И приз конечно же не захочет,
не позволит, не потерпит, чтобы я продолжала играть. Кстати, мои коллеги всячески укрепляли
меня в этом убеждении, авторитетно заявляя:
- Конечно, в одну руку сунет кастрюлю, в другую - ребенка, а на шею еще свои
грязные носки повесит! Вот тогда и поиграешь, и порепетируешь...
Я плакала чуть ли не на каждой репетиции, мысленно прощаясь со сценой, с друзьями, с
несыгранными ролями и даже с "пыльным запахом портьер". (Он ведь действительно пыльный
и какой-то особенный!) А когда рассказала обо всем Пашкову совершенно в духе сказки: "Вот
поженимся мы, родится у нас сынок, пойдет в погреб, поскользнется на этой гнилой ступеньке
и убьется", тот только рассмеялся и на следующий же спектакль заявился с огромным букетом
роз.
- Играй, моя хорошая, играй! - сказал он, целуя мои пальцы. - Видно, зла ко мне
судьба - не могла послать бухгалтершу или повариху!..
И меня, идиотку, только через несколько лет осенило: он имел в виду совсем не то, что не
станет чинить препоны моей тяге к искусству, а просто "не поженимся мы, не родится у нас
сынок, не поскользнется на гнилой ступеньке", ну и так далее... А тогда я не могла даже и
представить, что через несколько лет все-таки брошу театр из-за Пашкова, но отнюдь не затем,
чтобы варить ему борщи и воспитывать его детей...
Троллейбус тем временем остановился напротив хозяйственного магазина.
Чуть левее, в торце соседнего здания, белела дверь с затейливой вывеской "Лилия". Я
сошла на тротуар, поправила на плече сумочку и с преувеличенной бодростью зашагала к кафе.
Нельзя сказать, чтобы я чего-то боялась. Скорее опасалась, как бы встреча с барменом не
оказалась безрезультатной.
Началось с того, что за стойкой вместо него обнаружилась неестественно рыжая девица с
отвратительной фиолетовой помадой на губах.
- Простите, вы не подскажете, как мне найти одного молодого человека. Он здесь у вас
работает, - проговорила я, усаживаясь на вертящийся табурет перед стойкой.
- А заказывать что-нибудь будете? - в ответ осведомилась девица, с нескрываемым
презрением разглядывая мою простенькую курточку и школьный хвостик, стянутый резинкой.
А цены в "Лилии", между прочим, были внушительные. В прошлый раз мы с Ольгой
смогли позволить себе только по чашечке кофе и паре бутербродов.
- Заказывать буду. Но позже... Скажите, вот здесь же за стойкой стоял такой высокий
молодой человек. Волосы еще у него курчавые, глаза светлые... Где он сейчас?
- Ну, знаете, курчавых и высоких у нас много!
- Он блондин. Лицо немножко полноватое...
- А глаза? Серые или голубые?
Пришлось ответить про глаза. Потом про фигуру. Потом про походку. Причем было
абсолютно ясно, что мерзкая барменша прекрасно понимает, о ком я говорю, и просто
издевается. Поэтому я ничуть не удивилась, когда она в конце концов злорадно и
торжествующе выдала:
- Славик Болдырев его зовут, если вы, конечно, не знаете... А сейчас он взял "без
содержания". Причем надолго. И как ни странно, не велел раздавать его адрес налево и
направо!.. Особенно посторонним женщинам!
Я подозревала, что про посторонних женщин рыжая, снедаемая ревностью и безответной
страстью к господину Болдыреву, добавила от себя. Ну не тянул Славик на Казанову, и
скрываться от навязчивых девушек ему не было абсолютно никакого резону! Однако ситуация
от этого не менялась: за стойкой вместо кудрявого сердцееда стояла эта крыса, и я почти
физически чувствовала, как тает отведенное мне время. Еще две попытки все-таки выспросить
адрес, привели только к тому, что барменша окончательно озлилась. Я озлилась тоже и назло ей
заказала трехслойный бутерброд, весь напичканный бело-красной рыбой и черно-красной
икрой. А плюс к бутерброду - потрясающе дорогое и столь же гнусное пирожное с бокалом
коктейля. Коктейль был сладкий, бутерброд - соленый, я ела и давилась.
Но зато все это стоило ровно столько, сколько с утра имелось в моем кошельке.
Теперь там оставались только два пластмассовых жетона на метро.
Минут через десять из подсобки появился какой-то мужик с черными усами и в дорогом
костюме. Рыжая тут же напустила на себя вид легкомысленный и невинный. Я же, не сводя с
нее угрюмого взгляда, в очередной раз впилась зубами в толстый бутерброд. Мужик повертелся
немного за стойкой, о чем-то негромко переговорил с барменшей и собрался уже нырнуть
обратно в подсобку, но не тут-то было!
- Эй, милейший! - небрежно и царственно бросила я, отставив бокал с коктейлем. - Не
могли бы вы на секунду подойти сюда?
Усатый явно опешил от такой наглости, но тем не менее подошел.
- Игорь Николаевич, с вашего позволения, - насмешливо представился он.
- Лейтенант налоговой полиции Мартынова, - не моргнув глазом соврала я.
И тут же, пока он не успел опомниться и попросить документы, затараторила:
- Я несколько удивлена поведением ваших служащих. Похоже, они не в курсе, что
граждане Российской федерации обязаны оказывать офицерам налоговой полиции всяческое
содействие. Десять минут назад я пыталась узнать у девушки в баре координаты вашего
сотрудника Вячеслава Болдырева, однако...
- А что случилось? - встревожился Игорь Николаевич. - У нас какие-нибудь
проблемы? Или у Болдырева проблемы? Если что-нибудь, касающееся кафе...
Мне ужасно хотелось сказать нечто вроде "вопросы здесь задаю я", но пришлось
сдержаться и ограничиться туманным и пугающим:
- Я не могу делиться служебной информацией.
Усатый засуетился и, пролепетав "сейчас, секундочку", кинулся в подсобку. По пути
зыркнул на рыжую, как сокол на диетического мышонка. Через пару минут вернулся, держа в
заметно подрагивающей руке небольшой белый листочек.
- Вот адрес и телефон, - выдохнул он, положив листок на стол. - Если нужно, я могу
срочно вызвать Болдырева на работу, А вы пока пообедаете. За счет заведения, естественно.
Могу порекомендовать фрикасе из барашка, салат "Золотой октябрь", а из закусок...
- Нет, спасибо, - давясь слюной и из последних сил звеня сталью в голосе, сказала я. -
Мне удобнее побеседовать с Вячеславом в домашней обстановке...
Уже уходя и мысленно оплакивая так и не съеденное мной фрикасе из барашка, я
услышала, как Игорь Николаевич настойчиво рекомендует рыжей засунуть свою идиотскую
ревность вкупе с дурью куда-нибудь в укромное место...
К счастью, Болдырев жил всего в двух кварталах от кафе, поэтому мне, счастливой
обладательнице пустого кошелька, удалось сэкономить силы перед вечерним пешим
марш-броском от Кузьминок до Люберец. Свернув во двор, я оглядела старый пятиэтажный
дом с затейливыми балкончиками, потом села на лавочку и задумалась. Недавние опасения
овладели мной с новой силой. Мне представлялось, как Славик, кудрявый, белобрысый и
недоумевающий, взглянет на меня сочувственно и спросит: "А с чего .вы взяли, будто я что-то о
ней знаю?..
Нет, есть, конечно, постоянные клиенты, которых помнишь в лицо, но вообще-то бар -
не исповедальня, и домашних телефонов нам тоже не оставляют... Ничего, к сожалению, про
вашу Ольгу сказать не могу. Я ведь, как ее зовут, только от вас узнал".
Картинка подкупала реализмом, но тем не менее я встала и вошла в подъезд. Здесь было
как-то сыро и пахло мокрой известкой. Шаги гулким эхом отдавались от зеленых,
свежевыкрашенных стен. Тридцать первая квартира должна была, по моим подсчетам,
находиться на четвертом этаже. Я миновала второй этаж, потом третий, и вдруг...
Грохот бьющейся посуды был таким неожиданным в сонной тишине подъезда, что я даже
вздрогнула. Затем что-то с тяжелым стуком упало. Наверное, стол или табурет. Снова загремела
посуда.
Шум доносился из-за двери с заветным номером 31. Видимо, сегодняшнее недосыпание
все еще сказывалось, и реакции мои были до крайности замедленны, потому что испугалась я
лишь после того, как прижалась ухом к холодному дерматину и услышала глухой мужской мат,
снова какой-то грохот и яростное: "Я убью тебя, сволочь! Ты у меня дерьмо будешь жрать!" А
потом (что самое жуткое!) звук стремительно приближающихся к двери шагов! Скорости, с
которой я метнулась на лестничную площадку пятого этажа, наверное, позавидовал бы
хороший спринтер.
Бегство было весьма своевременным, потому что спустя несколько секунд дверь тридцать
первой квартиры распахнулась и оттуда выскочил мужчина в ветровке и капюшоне,
надвинутом на самые глаза. На спине у него отпечатался след от побелки. Это было
единственным, что я смогла рассмотреть, вжавшись в решетку перил и едва дыша от ужаса.
Скорее всего, в одной руке он что-то нес - слишком уж кренился набок. Или же просто был от
рождения кособоким.
Как только незнакомец в ветровке протопал вниз по лестнице, все стихло.
Я еще немного посидела, поскуливая от страха, как побитая кошка, а потом на цыпочках
спустилась вниз. Приоткрытая дверь внушала мне ужас, а шестое чувство подсказывало: в
квартире второй в моей практике труп, Следуя нормальной житейской логике, надо было
бежать отсюда сломя голову, но на меня, как всегда не вовремя, напали угрызения совести и
чувство гражданского долга. Возможно, несчастный белокурый Славик был еще жив и
нуждался в помощи.
Мысленно проклиная свою дурость и заранее обдумывая макет памятника из чистого
золота, который должна будет установить мне рыжая барменша, я толкнула дверь и вошла в
квартиру. Под ногами валялись какие-то бумаги, яичная скорлупа, пустые кармашки из-под
дискет, разорванная газета. Здесь, похоже, что-то в спешке искали. Но самое страшное, что в
квартире стояла абсолютная, жуткая тишина - ни стона, ни хриплого дыхания - вообще
ничего!
Все так же на цыпочках я прошла в комнату. Незаправленная кровать, книги на полу, в
углу - россыпь кассет, выдвинутый ящик письменного стола. И тут...
Если бы я уже была памятником, то немедленно рассыпалась бы на тысячу маленьких
золотых слитков, а мои алмазные глазки выпали бы из глазниц. Впрочем, мои естественные
серые, дымчатые едва не вылезли от ужаса, когда я услышала чьи-то тяжелые шаги в прихожей,
потом знакомый уже голос, произнесший:
- Ты еще жив, гад? Ну-ну!..
Дверь хлопнула, в замке повернулся ключ. Я, как хамелеон меняя цвет от серого до
зеленого, медленно сползла по стене. Теперь мне хотелось только одного: всю оставшуюся
жизнь провести в милой и уютной камере одиночного заключения и не лезть никогда, ни при
каких условиях в расследования убийств и бандитские разборки. Однако, как ни странно, снова
повисла тишина. Я еще немного выждала и выглянула в коридор.
Посреди прихожей стояло красное пластмассовое помойное ведро, грязное до
неприличия. Впрочем, на фоне обрывков, огрызков и яичной скорлупы оно смотрелось весьма
органично. Проклиная все на свете и ужасаясь своей догадке, я метнулась на кухню, выглянула
в окно и успела увидеть парня в ветровке, бодренько заворачивающего за угол дома. Бодренько,
но отнюдь не поспешно!
"Дура! Идиотка! Истеричка!" - азбукой Морзе отстучало у меня в голове. И тихим эхом
откуда-то снизу донеслось: "Мяу!"
Я опустила глаза. Толстый серый кот с плотно прижатыми к голове ушами смотрел на
меня испуганно и любопытно. Он попытался спрятаться за холодильником, но при его
внушительной массе эта затея была обречена на провал.
Похоже, кота недавно лупили.
И было за что! На полу, рядом с газовой плитой, валялись осколки трехлитровой банки, на
линолеуме матово поблескивали остатки густой сгущенки.
Вся сгущенная лужица пестрела кошачьими следами.
- Пообедал, говоришь? - печально спросила я у кота.
- Мяу, - жалобно ответил он.
- Ну что же, давай тогда знакомиться: я - Женя. А ты, похоже, тот самый гад и сволочь?
Животное снова грустно мяукнуло.
Нужно ли говорить, что, кроме "гада", никаких других живых, полуживых и мертвых
существ в квартире не обнаружилось? А входная дверь оказалась закрытой на самый что ни на
есть примитивный замок, который с обеих сторон отпирается только ключами. На сердце
отчего-то снова стало тревожно. Я сжала виски ладонями и тихо заскулила. Белокурый Славик
Болдырев вышел из дому всего на какие-то несчастные пять минут, чтобы вынести мусорное
ведро, и меня, одержимую дурацким героизмом, угораздило именно в это время ворваться в его
квартиру!
Теперь я заперта здесь на неопределенный срок... Похоже, мой персональный
ангел-хранитель слыл на Небесах большим пакостником и юмористом!
Мне казалось, что я и не спала вовсе - так, дремала, чутко вздрагивая от каждого
шороха. Однако мужской голос возник из вязкой тишины абсолютно неожиданно и
подействовал на меня подобно внезапному реву пожарной сирены. Я вскочила, точно
ошпаренная, села на Славиковой кровати и принялась отчаянно таращить узкие спросонья
глаза, пытаясь сориентироваться в окружающей реальности.
Рядом со мной сидел здоровенный, коротко стриженный парень. Глаза у него были карие
и абсолютно круглые. На меня он смотрел со светлым любопытством малыша, впервые в жизни
увидевшего в зоопарке обезьяну.
- Ты кто? - спросил парень, вероятно, уже во второй или в третий раз.
В моей тяжелой и гулкой, как чугунок, голове промелькнули варианты ответов, которые
мне приходилось давать на этот вопрос в последнее время. Ни "инспектор налоговой полиции",
ни "продюсер с "Мосфильма", ни "безработная актриса" для данного случая не подходили...
- А что? - с вызовом брякнула я только для того, чтобы не молчать. И тут в дверном
проеме нарисовался Славик Болдырев собственной персоной.
- Да, действительно, кто вы такая и что здесь делаете?
На меня он взирал, мягко говоря, недружелюбно, желваки под кожей его
ангельски-розовых щек тяжело перекатывались.
- Ну во-первых, не воровка и не мошенница. - Голос мой подрагивал жалко и гаденько,
вызывая, вероятно, сомнения в правдивости слов. - А во-вторых, давайте поговорим
спокойно... Я, собственно, и пришла сюда для того, чтобы с вами поговорить.
- И для этого вскрыли замок? - поддельно изумился Болдырев.
- Ничего я не вскрывала.
...Закладка в соц.сетях
