Жанр: Детектив
Осколки ледяной души
...ь что-то еще, что мне отчаянно не нравится. Ну что же это? Стойте, а почему это...
Договорить она не успела. Ей Кирилл не дал. В кармане его штанов истошно завопил
мобильник. Он выхватил его, глянул на экран и тут же помертвел. Звонила Нюся. Вечер, на
который был назначен обещанный ею сюрприз, плавно перемахнул в глубокую ночь, а он и не
вспомнил. И теперь махал на всех руками. Кусал губы и морщил лоб, пытаясь придумать
что-нибудь убедительное для своей бедной оставленной с носом и сюрпризом невесты.
- Да, Нюсенька, - пробормотал он сдавленно и тут же беззвучно зашикал на Шитину и
Степана. - Да, милая, это я.
Первая тут же заиграла бровями и заухмылялась развязно. Степан же просто отвернулся,
снова потянувшись к коньяку.
Проблемы предсвадебных недоразумений друга его сейчас почти не интересовали. Через
две двери отсюда в его спальне на его кровати лежала женщина, которая вдруг сделалась самой
главной и пока единственной его проблемой.
К ней в квартиру пытались проникнуть, пока она там жила. Все-таки проникли, когда она
успела спастись бегством и укрыться в его доме. И ее все же достали там, где достать, казалось
бы, ни за что не могли.
Кто за всем этим стоял? Какую цель преследовали, преследуя ее? Что было нужно этому
человеку от нее: диск, информация, жизнь?!
Если диск, почему поехали за ней на дачу? Разве разумно предполагать, что она станет его
везде таскать с собой? Да и при чем тут она, если это дело ее бывшего супруга?
Если информация, почему не попытались ее допросить?
Если жизнь, почему ей ее оставили?
А что, если во всех этих трех случаях действовали совершенно разные люди?! Если
предположить, что сразу несколько человек идут по ее следам, преследуя каждый свой интерес,
то возникает логичный вопрос: в чем он - этот интерес?..
Нет, Шура права. Нельзя вязнуть в подобных рассуждениях. Придумывать схемы,
мотивы, версии, не имея конкретных подозреваемых в активе. Нужны люди, которых можно
было бы подозревать. А их-то пока как раз и нет. Есть Вероника, но, кроме ревности, у той ни
единой причины желать вреда Верещагиной. Есть малый в черных одеждах и белых носках, но
о том пока ничего не известно. Вся надежда на Валеру Сохина, а он пока молчит.
А вдруг есть кто-то еще, о ком они даже и не подозревают?! Дела-а...
- Нюсенька, миленькая, - продолжал заплетаться языком Кирилл, пытаясь оправдать
свое отсутствие в вечер сюрпризов. - Ты себе не представляешь, что я пережил! У меня на
даче чуть не убили человека! У меня на даче гостила девушка Степана, и ее чуть не убили.
Конечно, не вру! Клянусь, это правда! Мы даже вызывали "Скорую". Кто мы?! Степа, я и наш
бухгалтер... Да, да, не вру! Стал бы я врать тебе?!
Шурочку покоробил его пренебрежительный "бухгалтер", и она обиженно надулась.
Так-то вот! Прыгала, прыгала с ними в одной упряжке. Можно сказать, душой болела, не пила
не ела, ночь вот не спит, а заслужила всего лишь...
Нет, она из кожи вон вылезет, но оплетет эту уродину паутиной. Непременно оплетет! Не
может она оказаться безупречной. Нет таких. Нет и быть не может!
- Милая, а что за сюрприз? Уже не важно?! Ну как же так, Нюсенька?! Ты же собиралась
мне что-то преподнести в качестве сюрприза! - Кирилл обливался потом и трезвел прямо на
глазах. - Я уж было подумал, что ты беременна! Нет?! Ох, ну и... Нет, ну что ты, милая, я не
радуюсь, конечно! Как можно!..
В этом месте самообладание изменило-таки Кириллу, и широко открыв рот в безмолвном
крике радости, он затряс над головой крепко сжатым кулаком. Потом обмусолил свою
Нюсеньку тысячью поцелуев, пожелал ей спокойной ночи и нажал кнопку отбоя с видом
человека, только что избежавшего смертельно опасного диагноза.
- Пронесло, боже мой! Пронесло!!! У нее не будет ребенка!
- Что? Никогда? - Шитина, забыв о субординации, откровенно издевалась. - А как же
теперь свадьба? Отмените?
- Э-эх, Саша! Нам ли жить в печали?! А поехали-ка мы с тобой в какой-нибудь барчик и
припьем немножко, и за жизнь поговорим! А, Сашок, ты как?
- Нет, - проявила на этот раз небывалую стойкость Шура, хотя возвращаться в пустую
квартиру совершенно не хотелось и реветь потом полночи в подушку тоже. - Завтра с утра у
нас у всех слишком много дел. Нам нужно распределить обязанности, то есть поделить всех
наших пешек-шишек и начать разживаться информацией, думать и сопоставлять. А припить,
Кирюша... Как-нибудь, может, и припьем.
- Это когда еще! - заныл Кирюха, начав излишне часто смотреть на часы и коситься на
темень за окном.
- А вот как убережем кого-то от опасности, кого-то от нежелательного брака, так и
припьем. А сейчас... - Шурочка тоже посмотрела на часы. - Сейчас нам и правда пора.
Завтрашний рабочий день никто не отменял, господа начальники. Идемте, Кирилл, вызовем
такси и по домам.
Они шумно обувались, одевались, толкаясь и роняя перчатки, сумочку, кошелек. Шумно
грузились в лифт и шумно ждали потом во дворе такси. Кирилл наседал на Шурочку с
объятиями. Та вяло отбивалась и все норовила поцеловать напомаженными губами Кирилла в
щеку.
Степан ежился от ночной прохлады, угораздило же выйти с ними без куртки, и без
причины то и дело оглядывался. Почему-то вдруг стало казаться, что каждая дворовая тень таит
в себе зло. Будто таращатся оттуда на них чьи-то глаза, в которых ничего, кроме ненависти. Он
даже машину свою и Танину дважды оглядел, чего никогда не делал прежде. И на подъезд
постоянно оборачивался, не чувствуя покоя, пока она там одна в его квартире.
Наконец из-за поворота вынырнула машина, уютно подсвечивая паре фар таксистским
опознавателем на крыше. Кирилл с Шурочкой запрыгали, захлопали в ладоши и уже через пару
минут усаживались на заднее сиденье.
Степан захлопнул заднюю дверцу, куда следом за Шитиной полез и Кирилл, и почти
бегом двинул к подъезду. Странное чувство присутствия чужих глаз не отпускало его до самой
двери в его квартиру. Так и хотелось оглянуться и подождать, а вдруг кто-то и в самом деле
вынырнет из прохладной темени сентябрьской ночи. Даже в лифте он чувствовал себя не
совсем уютно. И чего уж совсем от себя не ожидал: когда вошел в свою квартиру, осмотрел
каждый шкаф и заглянул за каждую приоткрытую дверь и вздувшуюся от сквозняка занавеску.
Паранойя?! Она самая, проклятая! Скоро станет первого встречного подозревать, и за
каждым углом будет чудиться злодей.
Степан убрал со стола фужеры, свою чашку и недопитую бутылку вермута. Сначала хотел
все помыть, потом передумал и просто сгрузил все в раковину. Вермут убрал в шкаф и, погасив
свет, заспешил в ванную. Вещи швырял в корзину для белья почти с отвращением. Все было в
пыли, в пятнах крови...
Господи, это же была ее кровь. Он даже не помнил, как хватал ее голову и вытирал потом
выпачканные пальцы прямо о брюки. Не помнил, Шура рассказала. А в "Скорой" все время
держал Таню на руках, не отпуская. Медсестра тщетно пыталась его уговорить уложить
пострадавшую на носилки. Нет, он не отдал. Казалось, что выпусти он ее из рук, и с ней снова
приключится что-то ужасное. Еще более ужасное, чем случилось. И он прижимал и прижимал
ее голову к своему плечу, совсем не задумываясь о том, что пачкает и пиджак, и рубашку.
Пиджак с него стянула Шурочка - потом, в больнице - и сунула куда-то. Кажется, в
багажник...
Сколько стоял под обжигающим душем - почему-то хотелось именно обжигающе
горячей воды, - столько косился на свои выпачканные ее кровью тряпки. Еще каких-то пару
дней назад ему не давало покоя ее белье, аккуратно пристроенное на его полотенцесушителе.
Теперь на свое сил не было смотреть. Выбросить все это, что ли, к чертовой матери?! Чтобы не
беспокоило и не напоминало. Эх, да разве в рубашке и брюках дело? Напоминание вон оно -
еле слышно дышит в его постели.
Осторожно ступая на самых кончиках пальцев, хотя ведь знал, что полы не скрипят,
Степан подошел к кровати и уставился на Верещагину.
Вроде спит. Хотя, может, и притворяется. Просто лежит с закрытыми глазами и,
скрадывая дыхание, ждет, что будет дальше. А что может быть дальше? Да ничего! Сейчас он
достанет из шкафа второе одеяло и укроется им, потому как не собирался изменять своей
привычке - спать голышом.
Он достал одеяло. Погасил настольную лампу под прозрачным абажуром в виде огромной
капли. Зашел с другого бока к широченному ложу и, стащив с бедер полотенце, осторожно
улегся.
Все теперь? Вроде все. Оставалось сделать самую малость - уснуть. Закрыть глаза и
уснуть. Кирилл с Шурочкой разъехались по домам, за них можно было не беспокоиться. За
Татьяну теперь тем более. Татьяна рядом...
Вот именно, черт возьми, Татьяна-то рядом!
Как можно было спать, когда она рядом?!
И понимал ведь все, что ей не до чего, не до него тем более. Что она многое пережила
сегодня и пострадала достаточно ощутимо, а... А обнять-то хочется! И не просто обнять, а так,
чтобы, не останавливаясь, снять с нее эти дурацкие спортивные штаны, в которые она
вцепилась, как в спасательный круг. Расстегнуть молнию на курточке, а там эта самая маечка на
тонких лямочках, от одного вида которой Кирюха в город умчался. А под маечкой никакого
белья.
Степан обеспокоенно заворочался.
Думал ли он, что такое возможно?! Чтобы он! Вот так вот в постели с женщиной! И.., как
евнух! Все отрицал, возмущался, протестовал. Не в его, мол, вкусе. Не трепетная, не заводная, и
спеси в ней ровно столько же, сколько холода и неприступности. И такие как бы женщины не
способны возбудить в нем интереса. Куда как проще ему с другими и все такое.
А не надо вдруг стало других-то! Ну на дух не надо! Пускай одна, пускай эта, что рядом.
Что дышит еле слышно и пахнет так тонко и сладко, что никакой больничный дух не способен
заглушить этой нежности. Думал ли он, что будет желать ее так остро?! Да никогда, господи! И
желать, и сглатывать судорожно, и волноваться, как пацан.
Степан заворочался, плотнее упаковываясь в одеяло, и повернулся лицом к Верещагиной.
Он почти никогда не зашторивался на ночь. Напротив не было жилых домов: кинотеатр,
магазины, закрывающиеся на ночь, проспект. Прятаться было не от кого. Фонари и свет машин
с проспекта ему никогда не мешали. Сейчас тем более.
Выпростав руку из-под одеяла, он осторожно коснулся ее плеча и тихонько потянул с него
курточку. Нет, молния мешала. Пришлось вытаскивать из-под одеяла и вторую руку и,
ухватившись за пластиковую "собачку", медленно тянуть ее вниз. Полы разъехались в стороны.
Кирюха не соврал. На Татьяне и в самом деле была крохотная маечка на тонюсеньких
лямочках, задравшаяся сейчас почти до груди. А брюки-то она, оказывается, сняла уже сама.
Пока они там несчастной троицей душевные раны на кухне зализывали да коньяком с вермутом
их обильно орошали, Татьяна успела раздеться. Брюки сняла, носки. Теперь-то уж он их
разглядел, аккуратной стопкой сложенные на стуле за дверью. Курточку снимать не стала,
чудачка...
Боже, почему же ему, идиоту, никогда не нравились белокожие женщины?! Нет, они у
него тоже случались, но все больше с неохотой какой-то. Больше прельщали смуглые, с
темными, почти черными сосками и жесткой курчавостью черных волос. И глазищи у них тоже
должны были быть черными, и чертовщинка должна была в них плясать, будто плескающийся в
кружке огненный кофе. Так он думал, так желал, таких выбирал почти всегда. Были и другие,
но этим он всегда отдавал предпочтение.
А Верещагина... Она же не в его вкусе была совершенно! И кожу, что матово светилась
сейчас в темноте, никогда он не считал прекрасной. И лицо казалось надменным и
безжизненным. Грудь тоже была чуть больше того предела, что он любил. И ноги... Нет, вот
ноги ему всегда нравились. С самой первой минуты их знакомства он оценил их, заглянув под
стол.
Степан на мгновение оторвал взгляд от Татьяны, задрал подбородок к потолку и
прерывисто выдохнул. Дышать было совершенно нечем, уже в который раз за минувший день!
За что же ему, господи, такие испытания на сегодня?! Сначала одно, теперь вот еще и это. Зря,
может, уложил ее с собой в одной кровати? Не уснет же теперь до утра и станет рассматривать
ее всю, и гладить тихонечко, и целовать, едва губами касаясь, чтобы, не дай бог, не проснулась
и не застукала его. А утром глаза станет прятать, будто вор. И стыдиться, может быть, станет
тоже, что вот видел ее всю, и трогал, и целовал украдкой, а еще хотел ее так, что приходилось
зубы стискивать, чтобы не стонать в полный голос.
Сумасшествие, да и только!
В голове, груди, во всем теле бухало так, что толкни его чуть, плоть не выдержала бы,
взорвавшись. Во рту все высохло так, что язык больно карябал небо, и руки дрожат. Ну, прямо
как в далекой бурной юности, когда сил не было терпеть, когда все время торопился и не ждал
почти никогда. Когда стонал, тискал и совсем не заботился о впечатлении.
Сумасшествие...
А кожа у нее оказалась гладкой, нежной и пахла так, что перед глазами вдруг поплыли
огромные радужные круги. Губы стали шершавыми и горячими. И он боялся, что разбудит ее
еще и этим. Обожжет неосторожно и разбудит. Или сердце его разбудит, молотившее так, что
заглушало будильник, который осуждающе вежливо тикал у них в изголовье.
А что он мог поделать, раз случилось с ним такое сумасшествие?!
- Тань, Таня, - ну не мог он больше бороться с этим в одиночестве, не мог и стал звать
ее на помощь. - Танюша, проснись, пожалуйста! Я не могу больше, Тань...
Она вздохнула и совсем не сонным голосом прошептала:
- Ты сошел с ума, Степа!
- Ага. - Он упал с ней рядом и тут же полез к ней губами и, уже не прячась и не боясь,
начал жадно целовать ее в шею. - Я давно сошел с ума, Тань. Еще тогда в кафе и сошел.
Нужно было...
- Что? - Ее рука нашла его затылок и принялась нежно поглаживать, не отпуская и
прижимая к себе все крепче.
- Нужно было послать тебя, наверное, к черту, а? Как считаешь?
Он пододвинулся к ней уже совсем близко и даже через одеяло чувствовал ее всю.
Мягкую, нежную, горячую, пахнущую неповторимо и тонко (незабудками, что ли?). Черт его
разберет, отчего конкретно в голове у него все перемешалось.
- Ты бы не смог, Степа, - возразила она негромко, попыталась рассмеяться, тут же
ойкнула и ухватилась пальцами за край бинта.
- Что?! - Он тут же вскочил на коленки, забыв и о том, что голый, и о том, что все его
чувства к ней сейчас обнажены, так же как и тело. - Больно?!
- Сте-епа! Ты опять голый!!! - простонала она, замахнулась на него и зажмурилась. -
Какой же ты все-таки... Какой же ты все-таки бесстыжий!
- Ладно тебе, Тань. - Он поспешно поднырнул под ее одеяло и со стоном привалился к
ее боку. - Я бесстыжий, да, да. Ты представить себе не может, какой я бесстыжий!
Испорченный и еще черт знает какой. Сама выбрала, теперь уж чего.
- Ты хороший, - возразила она тихо и осторожно повернулась лицом к нему. - Я не
зря тебя выбрала. А знаешь, почему я выбрала именно тебя?
Ох, как не хотелось ему сейчас отвлекаться на такие вот разговоры.
Что, почему, мотивы, причины...
Долго, отвлекающе, не нужно.
Он хотел, чтобы все это случилось уже, чтобы было, быстро, жарко и со стонами, которые
едва не разорвали его легкие в клочья, когда он их душил там на самом дне. Он будет
осторожен. Он же понимает, не мальчик. Он постарается. Но только нужно, чтобы это было
прямо сейчас, ни минутой позже...
- Тебя так возбуждают женщины в бинтах? - снова попыталась она посмеяться.
- Меня возбуждает моя женщина, - застонал Степан, погружаясь в нее и почти
переставая понимать, что шепчут его шершавые губы. - Женщина, которую я выстрадал и
заслужил, черт побери!!!
Глава 12
Утро у Шурочки началось с сюрпризов. Правильнее сказать, с них началась ее ночь. Она
едва не рассмеялась вслух, вваливаясь к себе домой. Сюрпризы были обещаны Кириллу, а
обладательницей стала она.
Первым неожиданным открытием стало то, что все окна ее квартиры незнакомо
светились. Обычно ее дом встречал хозяйку чернеющими глазницами окон, а теперь...
И Генка встретил ее у порога трезвый, торжественный и строгий.
Шурочка обошла его стороной. Швырнула на крючок вешалки свою курточку и, не
снимая сапог, побрела на кухню.
Там ее ждало очередное потрясение.
Стол был накрыт к ужину. Пара оплывших от ожидания свечей потухла, свесившись-с
чашечек подсвечников застывшими восковыми слезами. В центре стола в ее любимой голубой
вазе чешского стекла красовалась белая роза. Шурочка любила только белые и никакие больше.
Бутылка шампанского в ведерке с подтаявшим льдом. Что-то накрытое полотенцем на газовой
плите.
- Это что? - Она намеренно качнулась на высоких каблуках, оборачиваясь на Генку, и
ткнула его пальцем в грудь. - Прощальный ужин, что ли? Если так, то роз должно было быть
две, Генуся!
- Сашок, присядь. - Муж свел брови у переносицы и посмотрел на нее так, как мог
смотреть на нее только он один: виновато и осуждающе одновременно.
Мерзавец! Всю жизнь ей испортил!..
Но хорош же был, слов нет, хорош.
Шурочка оценивающе смерила его с головы до ног. И костюмчик парадный из шкафа
достал. И галстук нацепить не поленился. Ботинки опять же из коробки выудил. Наверняка все
взрыл на полках, как свинья носом.
Мерзавец!..
Шитина присела к столу, переплела длинные ноги и тут же потянулась к бутылке с
шампанским. Но дотянуться не успела. Генка вдруг снова ее удивил, начав снимать с нее
сапоги. И снова делал это так, как мог только он один: нежно и возбуждающе, слегка
поглаживая ее икры и массируя ступни.
Ведь так всегда было раньше. Всегда! И ужин такой вот не был для них исключением из
правил. И ласки, подобные теперешним, не воспринимались ею как нечто из ряда вон
выходящее. И не смотрела она на него как вот теперь, вытаращив глаза от изумления.
Он вернулся из прихожей, куда оттащил ее сапоги. Открыл шампанское. Молча разлил его
по высоким, праздничным опять же, фужерам. И, легонько тюкнув краем своего о край ее,
произнес загадочно:
- За нас!
- Ага! За нас, в смысле, с нами и за хрен с ними? - Ответа она ждать не стала, быстро
выпив то, что он ей налил. Стукнула хрустальным кругляшком ножки фужера о стол и
потребовала:
- Еще!
И он налил! Никогда раньше не позволял ей напиваться, а тут налил. А потом еще и еще.
И на руках ее в спальню унес, потому что идти сама она уже не могла. Раздевал потом и
приговаривал что-то, она так и не вспомнила утром, что же он ей говорил такое вечером.
Зато отлично запомнила, что он сказал ей утром. На весь день запомнила. И сколько
колесила по городу, играя в мисс Марпл, столько и вспоминала с удовлетворенной усмешкой.
- Сашок... - Утром Генкина ладонь легонько шлепнула ее по голым ягодицам. - Не
спишь?
Конечно, она не спала. Она еще пару часов назад проснулась. Успела съесть гору таблеток
от похмелья. Выпить пол-литра кефира, два стакана сока, а потом отнести все содержимое
желудка в унитаз. И лежала теперь и проклинала свою поганую жизнь, своих работодателей, а
попутно еще и гнусного мужа, который накачал ее вчера шампанским. И тут он вдруг с
вопросами.
- Не спишь? - Его ладонь начала поглаживать то место, куда посмела прежде
шлепнуть.
- Ум-м-м. Че надо-то, Гена?! Отвалил бы ты лучше, голова болит! - Она дрыгнула
попкой, пытаясь стряхнуть с себя его руку. - Мне нужно поспать еще часок. Мне потом на
работу. Черт, как же погано!..
Гена руку убрал и вышел куда-то. Скорее всего на кухню, потому что Шурочка отчетливо
слышала шум льющейся воды, грохот захлопываемого им холодильника. Он же не мог, как все
нормальные люди, его закрывать. Ему непременно нужно было захлопнуть так, что у
холодильника заходились звоном все внутренности.
Вернулся супруг с высоким запотевшим бокалом, в котором что-то масляно переливалось
и кисельно булькало.
- На, выпей, будешь как новая. - Он перевернул ее с живота, поддел руку под спину и
поднял на уровень своего плеча. - Пей, малыш.
- Что это? - Шурочка округлила черные глазищи и отпрянула. - Смерти моей
хочешь?!
- Пей, дура! - Он улыбнулся ей недобро. - Я знаю, что предлагать. Через полчаса о
похмелье даже и не вспомнишь.
Шурочка поспешно выпила. Может, и не стала бы, но тошнота начала снова
подкрадываться к горлу тягучими мерзкими шажками.
- А теперь не шевелись минут пятнадцать-двадцать, и все будет путем.
Генка снова ушел на кухню. Вернулся быстро, наверное, стакан относил. Присел на
краешек кровати и несколько минут рассматривал ее длинное гибкое тело.
- Ты помнишь, что я говорил тебе вчера? - вдруг спросил он.
- Нет, а должна? - Шурочка открыла один глаз. - Кстати, а мы с тобой это?.. Нет?..
- Неужели и правда не помнишь? - Он ухмыльнулся одними губами, глаза были
суровыми и даже жесткими.
- Нет.
Она не врала, она действительно не помнила: приснился ли ей их бешеный, дразнящий
секс или же случился на самом деле. Бывало же такое, что и снился, когда Геночка подолгу
отлынивал от исполнения супружеских обязанностей, предпочитая ей бутылку и кого-то еще.
- Все было нормально. - Его глаза впервые потеплели, а руки снова потянулись к
ней. - Так ты и правда не помнишь, что я говорил тебе вчера?..
- Нет!
- Я говорил тебе вчера, малыш, что убью тебя!
Оп-па!.. Ни себе, что называется, чего!!!
Шурочка, забыв о похмельном синдроме, подскочила на кровати. Сложила ноги
по-татарски, не заботясь о том, что совершенно голая, и уставилась на него, по-птичьи склонив
голову к плечу.
- Мне плевать, кто там на тебя нацелился, малыш. - Теперь Гена смотрел на нее
безотрывно, жадно оглядывая всю и не пропуская ни сантиметра ее молодого смуглого тела. -
Что там за бизнесмены, компьютерщики или еще кто, знать не желаю! Живой... В таком вот
виде. - Тут он положил на ее колени свои ладони и потянул на себя. - Тебя никто не получит.
- А как?
Шитина была поражена в самое сердце. Это что же такое намечалось: ревность? А как же
гнусное нытье о том, что оставит ее сразу, как только!.. И ни минуты, и ни за что рядом!.. И
только пускай посмеет!..
- По кускам, малыш! Так этим бекасам можешь и передать. - Он оставил на время в
покое ее колени и начал стаскивать с себя футболку, недвусмысленно давая ей понять, чем
собирается теперь заниматься.
Шурочка ничуть не была против.
Чего уж кривить душой перед самой собой: она скучала по нему. Скучала, и любила, и
ненавидела, и проклинала, но хотела почти всегда. Он был ее. И он был такой один для нее:
стремительный, горячий, не отягощенный комплексами. И это ее устраивало. Как показало
время, не ее одну. Муж с годами оказался очень востребованным.
- Мерзавец! - Шурочка больно шлепнула его по губам, когда он, обняв ее крепко,
уложил на себя. - Ненавижу тебя! Ненавижу!!!
- Пускай, Сашок! Ненавидеть можешь, уйти - никогда! Не пущу, так и знай. -
Сильные пальцы забыто тискали, мяли, гладили, губы терзали и повторяли без конца:
- Никому не отдам. Так и передай там, наверху! Не дождутся! Чтобы я тебя кому-то...
Никогда! Только моя, малыш... Моя...
Плакала Верочкина уверенность, не могла не констатировать Шурочка, отдаваясь снова и
снова своему наскучавшемуся супругу.
А он тоже хорош! Наговорил ей, наобещал, а Колобку теперь маяться в надеждах.
Нет, ну та-то тоже!.. Не успев устроить личную жизнь сопернице, поспешила разрушить
ее теперешнюю, пусть и не блестящую. Поторопилась...
Ну, да ладно, это Верочкины проблемы. Лишь бы помогла ей сведениями о Веронике
разжиться. Времени попросила пару дней. Пускай так. А пока Колобок будет свою ванильную
мечту воплощать, Шура займется соседками Верещагиной, якобы безвинно и не ко времени
почившими. Может, оно и так, но проверить-то надо.
Валера Сохин так ему и не позвонил. Степан прождал почти полдня. Терпеливо ждал, все
время косился в сторону молчаливого мобильника и ждал. А потом все же не выдержал и
позвонил сам.
- Привет, - ответил ему Валера, без особой, правда, радости. - Как дела?
- Терпимо, - поспешил с ответом Степан, закрываясь на кухне.
Верещагина только что, пряча от него пылающее лицо, прошмыгнула в ванную. И затихла
там за дверью. То ли подслушивала, то ли себя в зеркале рассматривала. Станет теперь ныть
наверняка. Волос хоть и немного, но состригли. Йодом до самой скулы весь висок вымазали.
Синяк еще на щеке обозначился, наверное, при падении случился. А там как знать, может, и от
удара.
Усевшись спиной к окну, чтобы контролировать дверь кухни, Степан приглушенно
заговорил:
- Слушай, Валер, ну что там с этой машиной? Помнишь, я тебя просил вчера?
- Да помню я, Степа, конечно, помню, только... - Сохин отчетливо вздохнул с явной
печалью. - Дрянь какая-то получается, знаешь. Молчанка сплошная. Машина эта-значится за
Воротниковым Игорем. Парень одно время работал в органах. Сейчас вроде бы частным
сыском занимается. Но чую я, помогает ребятам и до сих пор. Одно время на "норушках"
работал. В этом ему, говорят, равных не было. Потом из органов ушел. Но связи с бывшими
коллегами не теряет. А раз помогает, сведениями со мной делиться о нем никто не захотел.
Мягко говоря, отмалчивались. Грубо говоря, посылали. Так что подробностей, кроме
домашнего адреса... Уж извини, Степа! Чем могу...
- Диктуй.
Степан засуетился. Потащил откуда-то с полки лист бумаги. Тут же схватил подвесную
авторучку. Она вырвалась из пальцев и принялась выделывать в воздухе акробатические
кульбиты на длинном пружинистом шнурке.
- Диктуй, Валера, - повторил Степа и, поймав авторучку, начал быстро записывать. -
А контора его где расположена? Ага, пишу...
- Слушай, а что он тебе, Игорь этот? - промямлил Сохин настороженно и вдруг
забеспокоился, забеспокоился. - Если что, я ни при чем, Степ! Ваши дела - это ваши дела.
Что он тебе?
- Как считаешь, он может на больших ребят работать? - ответил вопросом на вопрос
Степан, уловив какое-то движение за дверью ванной, и кажется, даже всхлип.
- На крутых?! Да ты что?! Не станет он! Точно не станет! - проявил чудеса
осведомленности вроде бы не осведомленный Валера.
- Ладно, спасибо, Валер. - Степан простился и прислушался.
Точно, в ванной и действительно всхлипывали.
Начинается! Теперь начнет лицо от него прятать, р
...Закладка в соц.сетях
