Жанр: Детектив
Сыщик Гончаров 01-14.
... потому что на мою задницу сегодня досталось, видно, мало
приключений. И еще потому, что мне явственно
слышится разговор двух человек, точнее одного, моего тюремщика, прикрывшего меня
в бункере. Приготовившись к
самому худшему, я заглядываю в тускло освещенное подземелье. Высокий
темноволосый человек в маскировочной форме
простукивает кирпичную кладку.
- Ну как ты там, крыса, еще не сдох? - спрашивает он кого-то, обращаясь
к металлической двери. - Ничего, скоро
сдохнешь. Буду уходить - заведу "хонду" - это поможет тебе быстро, удобно и без
задержек отправиться к черту на рога.
Чего молчишь, козел приблудный?
Наконец до меня дошло, что разговаривает он со мной! Его тон показался
мне обидным. Подождав, пока в своих
поисках он поравняется со мной, я с удовольствием долбанул его лопаткой плашмя.
Рожей по кирпичу, полный томной
неги, он сполз на цемент, перевернулся и вытянулся во весь рост. Это был
здоровенный, почти двухметровый детина,
примерно моего возраста, с черной густой шевелюрой и густыми длинными усами.
Нагнувшись, я вдумчиво исследовал его
карманы, моля Бога, чтобы он подольше был в отключке, потому что справиться с
ним в одиночку было несбыточным
мечтанием...
Первое, что я обнаружил, был большущий пистолет-автомат Стечкина и
официальное разрешение на его ношение.
Из многочисленных карманов я выудил короткую резиновую дубинку, удостоверениедопуск
на съем золота, выданное на
имя Вассарова Георгия Георгиевича, и пару наручников, которые я тут же
почтительно защелкнул на его запястьях. Всю
остальную мелочь, включая несколько тысяч баксов, оставил в карманах.
Да, Константин Иванович, словил ты большую и злющую щуку, которая, по
всей вероятности, и заглотила Панаева.
Но что делать дальше? Идти за Дмитрием? Нет, такого хищника оставлять без
присмотра не годится. Не помогут и
браслеты. Он их переломит и не заметит. Здоровенный экземпляр. Кажется, Дима
говорил, что Вассаров некогда служил в
органах, в особом отделе. Не из этого ли пистолета расстреляны меченные мною
мужики и шофер Панаева?
Ладно, думать будем потом, а сейчас невредно потуже скрутить этого
удава, во избежание неприятностей. Только
чем? Его же собственным офицерским ремнем? Прекрасная свежая мысль. Лишь бы он
не очнулся. На всякий случай держа
наготове дубинку, я расстегнул необходимый мне предмет, а заодно вспорол ему
замечательные пятнистые штаны до самой
мотни. Я уж было начал примериваться, как половчее связать ему ноги... Нет,
опять я недооценил особиста. В грудь мне
словно ударило пушечное ядро, и, опрокидывая на своем пути холодильники, я
кувырком полетел в ночной сумрак, в груду
старого гарнитура. Это меня и спасло. Добрый мягкий диван остановил мой полет.
Через минуту я уже выбирался из-под
мебельных обломков, держа наготове пистолет.
Удав буйствовал молча. Прыгая зайчиком, он пытался избавиться от
мешающих ему штанов, одновременно
стараясь перекрутить наручники. Я не сомневался в том, что скоро ему это
удастся. И тогда господину Гончарову останется
два варианта: либо быть убитым, либо убить его. Мне не хотелось ни того, ни
другого.
- Зема, успокойся, - наставив на него пистолет, посоветовал я, - не
дергайся, иначе в твоей особой, особистской
башке появится сквозная дыра шириной в железнодорожный тоннель.
Закашлявшись, я чуть не захлебнулся, отплевываясь кровавою мокротой.
Удивленно на нее глядя, я только теперь
почувствовал боль.
"Кровь", - хотел заорать я, но из горла вырвался какой-то звериный
хрип. Спокойно, Гончаров, не надо паники, тем
более твой оппонент уже понял всю серьезность ситуации.
- Ложись на пол, Вассаров! - уже тихо и осторожно приказал я. - Мордой
вниз и никаких телодвижений. Я на
грани, учти. Теперь мне все равно, пристрелю и глазом не моргну. Ты меня понял?
- Понял, ты кто?
- Вопросы в этом году буду задавать я, а ты, вошь легавая, должен
отвечать и докладывать только правду, как
лесбиянка на исповеди. Ты готов к этому? Если нет, то не станем терять
времени...
- Что тебе нужно?
- Вопросы задаю я! Ты готов?
- Готов.
- Куда ты дел Федора Панаева?
- Мне самому интересно знать, куда он девался.
- Отвечай четко и по существу.
- Клянусь детьми, я не знаю!
- Не верю! Я убью тебя, потому что начинаю слабеть.
- Я действительно не знаю. А ты не слабей. В углу, за пианино, Федор
обычно держит коньяк, подкрепись, только
не делай глупостей. Убить просто...
- Конечно, недавно ты сам хотел меня замочить. Лежи смирно.
Не сводя с него глаз и пистолетного дула, я задом попятился в угол, за
пианино, где обнаружил несколько ящиков с
веселой жидкостью. Не сразу, но она помогла, и я продолжил допрос:
- Что ты здесь делаешь?
- Наверное, то же, что и ты.
- Отвечай без кретинизма!
- Ищу Федины документы.
- Откуда ты знаешь, что они здесь?
- Он сам мне по пьянке болтанул.
- И что это за документы, какую ценность они представляют?
- Для вас никакой, чистая геология.
- Зачем же ради ничего не стоящих бумажек ты пошел на грабеж? Неувязка,
Георгий Георгиевич. Вчера ты
подослал двух мерзавцев для этой же цели?
- А ты откуда знаешь? А-а-а...
- Вопросы задаю я. Твои подонки мучили бабу?
- ...
- Говори, козел!
- Мои.
- Зачем ты их замочил? Говори, подонок! Мое терпение кончается.
- Они того стоили. Человеческое отребье. У каждого на счету до десятка
душ.
- Зачем же ты с ними связался?
- Другие бы на такие дела не пошли. А эти согласились с удовольствием.
Только перестарались. А тут их еще и
подранили. Ночью мне позвонила Ритуля, билась в истерике и просила приехать. Все
рассказала, вплоть до самых
интимных подробностей. И тут я озверел. Потому что строжайше запретил им делать
это.
- А утюгом жечь, значит, можно?
- В крайнем случае, для острастки, чтобы запугать.
- Врешь ты все, Вассаров. Они сразу же перешли к делу, безо всяких
угроз, не желая попусту тратить время.
- А ты откуда знаешь?
- Заткнись, еще один вопрос - и твоя природная любознательность покинет
тебя навсегда. Что тебе еще рассказала
Рита?
- То, что неожиданно появился неизвестный спаситель и вступился за нее.
И хотя это были не вы, я вам очень
признателен, - добавил Вассаров язвительно.
- Заткнись, умник. Почему тебя так взволновал факт изнасилования?
- Разрешите мне не отвечать хотя бы на этот вопрос.
- Разрешаю, друг семьи, и так все понятно. Жаль, об этом не знали твои
наемники. Это стоило им жизни?
- И это, и их ранения. За них бы взялись всерьез, и рано или поздно они
бы раскололись, показали на меня. А зачем
мне лишняя головная боль? Вот и отпрыгались птенчики.
- Как и шофер Панаева, не правда ли?
- Нет, неправда. Здесь вы ошибаетесь.
- Ну конечно. И инкассаторская машина тоже для вас загадка.
- Мне жаль вас разочаровывать, но это так. Съем, доводка и доставка
металла является основной частью моей
непосредственной работы, и первым, кто пострадал от того ограбления, был я. До
сих пор меня крутят правоохранительные
органы всех мастей и рангов. И крутить будут еще долго. Так стоило ли курице
бить яйца, на которых она сидит? Раньше бы
я загремел за такой инцидент в первый же день. Сейчас попроще, но дамоклов меч
висит надо мной и по сей день. Я не
уверен, что буду работать на своем месте завтра.
- Хватит заливать. Почему твоя любовница сама добровольно не передала
тебе документы отца? Наверное, плохо
трахаешь.
- Вы ее не знаете. В постели она отдаст все, когда же дело касается
денег, лучше не подходи - убьет или сама
удавится. Возможно, она не знала ничего.
- Куда она уехала?
- В город, к родственникам.
- И вероятно, по твоему настоянию. А тебе хотелось самому в спокойной
обстановке, наедине, порыться в подвале?
- Можно сказать, да.
- Когда она вернется домой?
- Обещала через пару дней.
- Что же мне с тобой делать? Где Панаев, ты мне не скажешь. Значит,
интереса ты больше не представляешь, а вот
вредить и мешать мне ты станешь. Наверное, придется тебя убить.
- Ты что, рехнулся?
- Место здесь удобное, найдут тебя только через два дня, - не слушая
его, вслух размышлял я, действительно не
зная, что с ним делать.
Похоже, он действительно говорил правду, если, конечно, не признался в
убийстве исключительно ради сокрытия
главного - похищения председателя артели. Нет, отпускать его нельзя, во-первых,
потому, что он скрутит меня сразу же и
будет трясти до тех пор, пока я не расколюсь, а во-вторых, и самого его еще
можно пощупать. Только вот где? Здесь
оставаться опасно, в любой момент сюда могут заявиться нежданные гости, дружки
Вассарова, как из сферы криминальной,
так и правоохранительной. Господи, накликал черта на свою голову. Неясный шорох
заставил насторожиться не только
меня; Вассаров напрягся, готовясь к очередной пакости.
- Гоша, успокойся, тебя я убью первого, можешь не сомневаться. Уймись и
расслабься.
Переместившись, я выбрал удобную позицию: отсюда можно держать под
прицелом лестницу и вассаровскую
голову, не меняя положения. Глухо бьющееся сердце больно билось о разбитую
грудную клетку.
- Константин Иванович, не стреляйте, это я - Гранин. Мне можно к вам?
- Спускайся. - Я расслабился, и, как всегда, у меня затряслись руки.
Удивительный организм - трясется после того,
как опасность миновала.
- А я заждался вас, решил посмотреть, может, случилось что. Почти два
часа назад ушли. Господи, а это еще кто?
- Вот такого я медведя словил. Не узнаешь? Поверни рыло, домушник. Кому
говорю?
Недовольно урча и матерясь, Вассаров перевернулся на спину.
- Та-ак, - белеющими губами простонал Гранин. - Вот, значит, кто! Так я
и думал. Где отец? Где отец? Я тебя...
- Успокойся, Дима, он этого не знает. Но знает другое.
- Что? Что он здесь делал?
- Расскажу позже. Подумай, куда его можно спрятать на несколько дней.
Чтобы под ногами не путался.
- А чего его прятать, сдадим в милицию, пусть разбираются.
- Нам это может повредить. Вдруг он еще что-нибудь вспомнит, полезное
для нас.
- Есть одно место, километров пять отсюда. Спрячем его там. А вы чтонибудь
нашли?
- Я еще не искал, сейчас посмотрим.
Открыв тайник, я запустил туда руку по самый локоть и пощупал нечто
холодное и квадратное, похожее на
металлическую коробку. Отчаянно заработала мысль: вытаскивать или погодить,
подождать до лучших времен? Нет,
вовремя опомнился я, лучших времен может не наступить, а проникать сюда в третий
раз вряд ли придется. Решительно я
потащил коробку на себя. Ею оказалась емкость для кипячения шприцев, именуемая
стерилизатором.
- Вот, Гошенька, наверное, ты приходил за этим? - вежливо осведомился у
скрипевшего зубами удава. - Все.
Уходим. Коробку осмотрим позже в спокойной обстановке. Прыгай, зайчик, только
штанишки поддерживай!
В первом часу ночи по замерзшей глине проселка мы поскакали в тайгу. По
обледеневшей ухабистой колее "уазик"
швыряло немилосердно, каждая яма мучительно отдавалась в груди. Что там у меня
поломал змей, сидящий рядом, я не
знал, но, видимо, к добру кровавое отхаркивание не приведет. Сволочь! Он сидел
уткнувшись мордой в колени, а
заведенные за спину руки были высоко задраны и прикованы к стойке вездехода.
Ствол пистолета упирался ему в ухо. Он
знал, что я выстрелю не мешкая, потому вел себя кротко и благовоспитанно.
- Дима, мне, наверное, с утра в больницу нужно. У тебя есть кто-нибудь
знакомый? Все легкие отбил, поганец...
- Есть у меня друзья-врачи, но лучше в Эйск, там у тетки тоже все в
больнице схвачено. Отвезем этого ублюдка и
сразу рванем, ранним утром будем там. Вам, наверное, часто приходится обращаться
к врачам? Я имею в виду вашу работу.
- Да, особенно последнее время. Старость не радость. Когда-нибудь
обращусь к ним в последний раз, если не
прекращу свои дурацкие экзерсисы. Долго нам еще?
- Нет, почти приехали.
Белые лучи фар выхватили остатки какой-то заброшенной деревни. Избы
стояли кучно, иногда одна лепилась к
другой, а все вместе окружал надежный забор из бревен, кое-где еще
сохранившийся.
- Прямо форт какой-то, - поделился я своими ассоциациями. - С чего это
его бросили, дома еще крепкие? Наверное,
жили богато?
- Жили богато, - невесело подтвердил Дмитрий, - это скит, его не
бросили, а выселили.
- Кто?
- Наш брат старатель еще до войны. Приехал однажды НКВД и выкинул народ
в тайгу, волкам на потеху, а кто
сопротивлялся, тот и по сей день во рву лежит. Приехали. Вы покараульте его, а я
посмотрю, все ли в порядке.
Мы остановились под деревянной крышей. С трех сторон к ней вплотную
примыкали двухэтажные бревенчатые
дома, еще сохранившиеся и даже подлежащие реставрации.
- Все нормально, - сообщил Дмитрий, - пойдемте. Отстегивайте его. Не
волнуйтесь, я приму, если что, то...
Он передернул затвор неизвестно откуда взявшегося у него обреза.
Вассаров послушно вылез из машины,
уважительно глядя на короткий ствол допотопной винтовки. Посреди двора возле
открытого колодца мы остановились.
- Ну-с, господин майор, прошу вас. - Дмитрий доброжелательно указал на
чернеющую дыру.
- Ты что, он же утонет в этом колодце.
- Это не колодец, Константин Иванович, это специально оборудованная,
благоустроенная камера системы погреб,
глубиною в пять метров. Когда лестница, ведущая вниз, вытаскивается на
поверхность - побег исключен. Прошу,
ясновельможный пан.
- Не полезу, - вдруг категорически заявил узник, - там крысы.
- Не отрицаю, вполне возможно, что вам придется скоротать несколько
суток в обществе этих коварных зверьков,
но лучшей компании вы не заслужили. К тому же в живом состоянии вы можете им
сопротивляться, тогда как в мертвом
окажетесь просто пассивным куском мяса, желанной и доступной жратвой. Думай
быстрее, кретин!
Дмитрий медленно поднимал обрез, а мне уже было безразлично. Хотелось
лечь и больше никогда не вставать.
Грудь не просто болела, она сгорала изнутри, и казалось, языки пламени
вырываются изо рта, ноздрей и глаз. Прямо Змей
Горыныч. Я видел, как Вассаров спускается в погреб, слышал, как он просит снять
наручники, получает отказ, а дальше
все...
Очнулся я оттого, что огненная жидкость обжигает десна, язык и глотку.
Сразу понял: Дмитрий пытается меня
откачать спиртом. Надолго ли? Наверное, уже все бесполезно. Скорее всего, у меня
отбиты легкие или разорваны бронхи.
То, что сломаны ребра, я не сомневался. На губах противно пузырилась кровь, я
едва успевал ее отплевывать.
- Что, Димка, хреновы мои дела?
- Бывает хуже. Еще два глотка.
- Ты его хорошо закрыл?
- Лучше не бывает. Поехали.
- Поехали, помоги мне перелезть на переднее сиденье.
- Зачем? На заднем прилечь можно.
- Делай, что говорят.
Мы уже отъехали с километр, когда я, собравшись с мыслями, начал
делиться с ним информацией, которая мне
уже не понадобится, а ему, наверное, поможет найти отца. Если он еще жив.
- Дима, Вассаров - любовник твоей мачехи, но об этом не обязательно
знать отцу. Вассаров знал о существовании
документов и поэтому заслал к Маргарите тех мучителей, которых я подстрелил.
После этого они, скорее всего, явились к
нему за советом: что же делать? Не желая светиться и опасаясь быть
разоблаченным, он попросту убивает их, избавляется
от свидетелей и наемников. Скорее всего, он не причастен к похищению Федора, как
не причастен и к той инкассаторской
машине. Это главное, что я хотел тебе сказать. Еще. Планшетка находится у немца
Эрнста, в старой гороховой грядке
зарыта. Он про это не знает. Завтрашней ночью забери ее, возможно, там есть
недостающий тебе материал. Дай мне еще
спирта...
- Конечно. Держитесь, Константин Иваныч, сейчас мы пересядем в
"Жигули". Там помягче, да и скорость получше.
- Все будет хорошо, Дима. Только меня мучает один вопрос. Федор говорил
мне о каком-то снегоочистителе,
изобретении Иконникова. Мне очень хочется посмотреть, что это такое.
- Ну конечно, будем проезжать мимо - покажу...
Постепенно белый туман начал обволакивать мой разум, и через его пелену
из груди выпрыгивали красные молнии
боли. Я смутно видел какой-то забор, стоящую возле него машину. Потом я почемуто
оказался лежащим в ней. Потом
было какое-то убаюкивающее покачивание - и все. Отключился я полностью.
Снегоочистительные машины, словно танки, надвигались на скит
староверов. Их было великое множество, и с их
транспортных лент соскакивали энкавэдэшники, вооруженные обрезами и пистолетами
Стечкина. Через разбитые стены
скита они тащили расхристанных голых баб в тайгу и там их насиловали, а потом
жгли обнаженные спины раскаленными
утюгами. И я был среди них. И я насиловал девок и расстреливал бородатых
сибирских мужиков, не желающих
подчиниться властям. И я был прав, потому что так велел мне полуистлевший
скелетированный старец, стоящий на плоту с
красным знаменем. Было нестерпимо жарко и до одури смешно, когда я видел, что в
меня стреляют из ружей. Мужики,
встав в полукруг, по очереди вливают в мою грудь килограммы дроби и картечи, а
мне все нипочем, только жарче, жарче и
смешнее. Огромная черная собака вгрызается мне в сердце. Больно. Я снимаю
офицерский ремень и, захлестнув его на
собачьем горле, долго и терпеливо душу ее, но у меня ничего не получается,
собака продолжает поедать мои внутренности,
и я кричу: "Крысы! Крысы! Крысы!" Теплая женская рука или губы плотно закрывают
мой рот, и становится легко дышать;
и отпускает сердце собачья пасть. Розовое блаженное солнце поднимается над
голубой планетой, прогоняя ужас и боль за
терминатор...
- ...Вот и сотворил Господь чудо, пожалел тебя, грешницу.
- Спасибо, мать Феодосия. Сколько я тебе должна?
- Замолчи, бесстыдница, ты не мне должна, Бога благодари, мать игуменью
да монастырь мой, всех, кто дал мне
силы и знания.
- Прости меня. Сколько нужно в пожертвование монастырю?
- Столько, сколь сердце велит.
- Да, конечно... Прими, мать Феодосия, на нужды монастыря десять
миллионов.
- Да не покинет Бог твою заблудшую душу. Живи во здравии, но не в
грехе. Проводи!
Я лежал с закрытыми глазами, боясь оказаться перед лицом
действительности. Судя по разговору, только что
подслушанному, я в Царстве Небесном. Это хорошо. Только почему и здесь оперируют
миллионами? Видимо, никуда от
этого не денешься, даже на Небесах. Такого состояния тела и души я не испытывал
с младенчества. От радости я потянулся -
и тут же взвыл от боли в правом боку. Я притих, с сожалением понимая, что ни в
каком таком раю не нахожусь и, вероятно,
находиться не буду. Лучше открыть глаза и не гнать дуру. Скорее всего, я в
больнице, а ухаживает за мной какая-нибудь
монашка - сестра милосердия, если, конечно, я опять не брежу.
Нет, я не бредил. Просто лежал в полутемной комнате на высокой белой
кровати и выздоравливал, потому что моя
грудь была запеленута от ушей до хвоста. Делать было нечего, и я начал
вспоминать, каким образом я мог оказаться в
подобном месте. В общем и целом это мне удалось. Правда, только до того момента,
когда я спросил Дмитрия о
снегоочистителе. Неужели я так и не узнаю о нем ничего? Жаль.
Захотелось в туалет. Я осторожно опустил на пол ноги, помня о коварной
боли. Постепенно приподнимая
туловище, я наконец очутился в вертикальном положении. Но идти и даже стоять я
не мог, ноги тряслись от слабости,
словно восемь заячьих хвостов, вместе взятых. Я едва успел схватиться за
никелированный шар на спинке кровати и
беспомощно повалился назад.
- Сестра, - тоненько пропищал я, как тот немощный дистрофик из
анекдота, - сестра!
Послышались торопливые мягкие шаги, и в комнату вошла монахиня в черной
одежде, но почему-то с непокрытой
головой. Ее лицо показалось мне знакомым.
- Константин, очнулся, слава Богу, да ты никак вставал?
Теперь, услышав ее голос, я вспомнил все. Черную ночь и черные
распущенные волосы Евдокии... Но как я здесь
очутился?
- Евдокия, помоги, мне нужно подняться.
- И не думай, не велено. Лежи, выздоравливай.
- Как я здесь оказался?
- Позавчера привезли, как только миновал кризис.
- Расскажи все, только сначала дай, куда можно...
- Под кроватью...
- Выйди, я сам...
- Сегодня двадцать восьмое, - немного погодя начала Евдокия. - Ночью
восемнадцатого тебя без сознания привез в
монастырь Дмитрий. Хотел везти сюда, но понял, что ты не дотянешь. Завернул в
монастырь, там и оставил на попечение
игуменьи и монашки Феодосии. Они-то и вернули тебя к жизни.
- Никогда не верил знахарям и чудотворцам, а тут...
- Да, чудотворный дар у них имеется... Кроме того, хорошо знают травы,
коренья.
- Во дают, я думал, мне уже конец, и готовился ногой открывать райские
врата! Вот что значит народные целители!
Надо с ними раскатать бутылочку.
- Перестань, - тихо, но с угрозой проговорила Евдокия, - ты
действительно одной ногой стоял в могиле. Три
сломанных ребра и разрыв легкого. И если бы Дима вовремя не догадался свернуть к
монастырю, то неизвестно, на каком
ложе ты бы лежал сейчас.
- Интересно! Никогда не думал, что легкое можно заштопать молитвой.
- Как видишь, можно. Если к ней в придачу добавить скальпель, иглы и
мать игуменью.
- Оригинально! Монашка с ножом!
- Она - дипломированный хирург с двадцатилетней практикой. Всех своих
монастырских "овечек" она лечит сама.
В монастыре у нее отличная операционная и инструмент.
- Ладно, проехали. Федя не нашелся?
- Федя жив, но это пока все, что я могу сказать.
- То есть ты мне не доверяешь, несмотря на то что из-за него я чуть
было не оказался на том свете, спасибо твоей
игуменье, тормознула вовремя.
- Конечно же доверяю, но дело не в этом. Мне кажется, он обрел душевный
покой.
- Откуда, интересно, такая информация? Опять ясновидение? Вас, баб,
даже старообрядческих, не поймешь. То
Феде плохо, то Феде хорошо. Расскажи все, да я поеду домой, только сначала
встречусь с Димой.
- Хорошо. Я получила от него письмо.
- Когда и каким образом?
- Позавчера, двадцать шестого, когда привезли тебя. Оно лежало в ящике
на воротах. Отправлено отсюда же, из
Эйска, местное. Я штемпель посмотрела. Бросили его двадцать пятого. Целые сутки
шло.
- Дай мне его сюда. Быстро, не мни задницу.
- Перестань сквернословить, мой отец бы тебя выпорол.
- Мой тоже. Давай быстро!
Отвернувшись, она захрустела бумагой в лифчике. Она, видимо, считала,
что лучшего тайника не сыскать.
- Вот, только осторожно. - Она протянула мне конверт с воззванием
"Слава Вооруженным Силам СССР",
изготовленный на Ряжской фабрике Гознака в 1988 году. На стандартном листе
хорошей писчей бумаги жирной шариковой
ручкой синего цвета было написано:
"Евдокия! Я решил полностью изменить свой образ жизни. Спасибо тем
людям, что увезли меня от мирской суеты.
Меня не ищите. Будет нужно - найду сам. Хочу наладить гончарное дело. Жалко, нет
специалиста. Без него трудно. Учиться
не у кого. Письмо сожги, никому не показывай.
Целую, твой Федор".
- Прямо как из "Двенадцати стульев", - невесело усмехнулся я. - Ты не
нашла ничего странного в этом письме?
- Нет.
- Это его почерк?
- Конечно. Никаких сомнений тут быть не может.
- Федор попал в беду, и его необходимо выручать!
- Почему ты так решил?
- Евдокия, сколько лет ты прожила с Федором?
- Он старше меня на девять лет. Мне было шесть, когда он убежал из дому
в ваши края, к двоюродной тетке.
Значит, его я знаю два года в детстве и последние пять - сейчас.
- Ты можешь объяснить, откуда у него вдруг появилась этакая тяга к
глине?
- Нет, сколько я помню, ему всегда было начихать, из какой посуды он
ест и пьет.
- Да, элегантный Федя - и вдруг глина, грязь... Почему вдруг в сорок
четыре года в нем проснулся ваятель?
- Не знаю.
- А мое фамилие тебе известно?
- Нет.
- Ты что, не смотрела мои документы?
- Нет, это некрасиво. Мне было достаточно твоего имени.
- А фамилие мое - Гончаров. Улавливаешь связь фамилии с письмом?
В сумрачной комнате было видно, как побелела Евдокия.
- Господи, он же просит помощи!
- Мне тоже кажется. Теперь будь добра, ответь мне на несколько
вопросов, только не ври.
- Я еще никогда не врала, - глаза ее гневно и осуждающе, в упор
уставились на меня, - я могу смолчать, могу
ответить, что ничего не скажу, но врать никогда не врала.
- Извини! Почему Федор в шестнадцать лет убежал из дому?
- Он осквернил иконы, наклеил на них срамных женщин. Отец сильно избил
его. Он ушел в тайгу. Мать с трудом
нашла его, привела в дом, но отец не пустил. Тогда мама дала ему денег и
отправила к сестре. Она тоже была геологом,
часто залетала в наши места и Федю любила. Это был лучший выход. Отец его не
простил даже перед смертью. А мать все
время плакала, хотела его повидать, но отец не позволял даже этого. Так и
умерла, не повидав его.
- Евдокия, что сказал Дмитрий по поводу письма?
- Ничего. Он не знает о нем.
- То есть ты хочешь сказать, что скрыла от него письмо отца?
- Да, но откуда ты узнал, что Федор его отец?
- Догадался сам, он очень похож на семнадцатилетнего отца.
- Я тоже догадалась сама. Так-то мне никто ничего не говорил.
- Когда я смогу увидеть его?
- Он навещал тебя каждый день, думаю, не пропустит и сегодня. Полежи
десять минут, я тебе бульон разогрею, с
курой.
- Буду весьма обязан, леди! Да не красней, хороша девочка! Иди, а то
сейчас завалю.
Наконец-то после двухнедельного тумана я начал что-то понимать. Как я
не допер до этого раньше! Нет, наверное,
смутные подозрения были, но понадобилось десять дней пролежать в горячке,
испражняясь под себя, видя всякие
мерзопакостные бредовые сны... А потом получить от Федора письмо-сигнал. Боже
мой, тупеешь ты, Гончаров, не по дням,
а по часам. Вроде бы и бьют тебя перманентно и качественно, один черт, не
помогает. Но теперь-то я кое-что знаю, и это
дает мне право сузить круг опроса.
- Вот, Костя, выпей, - протянула миску Евдокия, - я туда белого мяса
нащипала. Так мне мать Феодосия велела.
- О-о-о, а она что, гастроэнтеролог?
- Нет, она акушер, и тоже с образованием.
- Все, я молчу, задавленный монастырским интеллектом. Евдокия
...Закладка в соц.сетях
