Жанр: Детектив
Западня
...я.
Русскоговорящий портье записал его печальное сообщение. Но записка лежала в ячейке
для ключей два дня - Анастасии наскучило сидеть в Мариеибаде, и она уехала в Прагу,
прихватив с собой обоих детей. В какой гостинице остановится - не сказала, на сколько
уехала - тоже. Только в пятницу вечером она переступила порог своего отеля, и портье со
всей возможной деликатностью вручил ей записку.
Первые несколько минут женщина возмущалась. Она считала, что над ней кто-то грубо
и зло подшутил. Потом, поднявшись в номер, позвонила в Москву. Сперва в свою
квартиру, где услышала собственный голос на автоответчике, и больше ничего. Потом
позвонила компаньону мужа. И в понедельник утром она уже сидела в кабинете у
Балакирева - ссутулившись, зажав руки между колеи, глядя на него с отчаянной надеждой
и страхом, как будто он был всемогущ и мог воскресить ее мужа.
- Я так не хотела туда ехать, - убито говорила она. - А он просто выталкивал меня -
езжай, тебе нужно отдохнуть. Какой там отдых с двумя детьми! Это он хотел от нас
отдохнуть, так бы сразу и говорил! Малышка ему мешала, она у нас беспокойная...
Балакиреву пришлось рассказать, как ее муж провел время с Ватутиной. Когда до
женщины дошел смысл его слов, она резко переменилась. Все детское, трогательное в ее
облике исчезло. Она как будто окаменела, глаза сразу высохли.
- Ясно, - глухо сказала она, когда следователь закончил рассказ. - Ничуть не удивляюсь.
- Что - и раньше такое бывало?
Женщина кивнула и не стала ничего объяснять. Балакирев видел, что ей очень тяжело.
Анастасия достала из сумки бутылочку с минеральной водой, резко свинтила крышку,
забрызгав свои белые шорты, напилась и вздохнула:
- Так это она его убила?
- Сомневаюсь. Дело в том, что эта девушка погибла за три дня до вашего мужа. Ее
зарезали в Измайловском парке.
- Поделом! - бросила она и снова припала к бутылочке. Потом попросила разрешения
закурить, но, сделав две затяжки, раздавила сигарету в пепельнице. Она раскраснелась и
часто подносила руку к горлу, будто что-то ее душило. - Я не пропаду одна, я ничего не
боюсь! Но мне просто обидно! Почему он так ко мне относился? Я в компьютерах
понимаю не меньше его, мы вместе создали дело, партнеры к нам относились как к
равным! А как только дела пошли хорошо - он решил, что я должна сидеть дома и рожать
детей! Я ему просто мешала, он мне завидовал! И ведь наверняка рассказывал этой шлюхе,
что жена у него - толстая старая стерва! У меня уже был такой случай - позвонила
вечером какая-то дура и пропищала, чтобы я отдала ей Валеру! Я ей сказала - берите, если
желаете! Она меня подстерегла у подъезда, и представьте - выяснилось, что она старше
меня лет на десять! А уж толще килограммов на двадцать!
И Анастасия неожиданно расплакалась. Между всхлипами она успела выяснить,
сколько лет было Ольге, как она выглядела. Балакирев показал ей фотографию девушки:
- Взгляните. Заодно подумайте - может, видели ее раньше?
Та вцепилась в снимок, придирчиво его рассмотрела и вернула с пренебрежительной
гримаской:
- Не видела и не много от этого потеряла. Послушайте, так вы кого ищете? Того, кто ее
убил, или того, кто зарезал моего мужа?
- Обоих ищу, - ответил Балакирев, пряча снимок Ольги в папку. - Скажите, что, на ваш
взгляд, пропало из квартиры? У вас было время осмотреться, вы ведь приехали вчера?
Она всплеснула руками:
- Да что там осматриваться?! Пропало все, что было в сейфе! Вы же сами видели - он
пустой!
- А что именно там было?
Анастасия достала из сумки листок с записями. Оказывается, вчера вечером, сразу по
приезде, она составила опись похищенных ценностей. Как видно, скорбь по убитому
супругу не отбила у нее памяти. Балакирев внимательно прочел список. Женщина точно
указала сумму похищенных денег - восемь тысяч шестьсот пятьдесят долларов. А также
перечислила драгоценности - золотое кольцо с изумрудом и двумя бриллиантами, серьги
с такими же камнями, золотой браслет с девятью сапфирами, платиновые запонки мужа -
ромбовидные, без камней, серебряные ложки, вилки и ножи - набор на двенадцать
персон, чайные ложки - серебро с позолотой - тоже двенадцать штук, старый серебряный
портсигар и два простых обручальных кольца.
- Портсигар и обручальные кольца мне достались от дедушки, - жалобно сказала она. -
Это фамильные ценности. Представьте, бабушка с дедушкой их даже после войны не
продали, хотя жили плохо, а теперь все пропало!
Обидно ужасно!
Насчет денег она оговорилась, сказав, что муж, конечно, мог истратить некоторую
сумму, пока она отдыхала в Мариенбаде. Но сколько - она не знает, он ей по телефону не
докладывал. Уж конечно, не все, и даже не половину. Покойный любил выпить, показать
себя во всем блеске, особенно перед хорошенькими девушками, но денег на ветер не
бросал. Тут он исповедовал твердые принципы - иначе бы они никогда не набрали денег
на хорошую квартиру. Мулевин начинал свой бизнес с нуля и привык на всем экономить.
- Хорошо еще, что нас ограбили после того, как мы квартиру купили, - вздохнула
Анастасия. - А если бы до... Тогда бы я с детьми на улице осталась. А так хотя бы
квартира цела.
- Больше ничего в сейфе не было? - поинтересовался Балакирев.
- Я все написала. Правда, я что-то не вижу, где его заколка для галстука. Миленькая
такая заколка, золотая, с аметистом. Я еще раз посмотрю в его гардеробе, может, вчера
проглядела. Надеюсь, что хоть ее не украли. - И, внезапно воодушевившись, женщина
воскликнула:
- Но у меня в голове не укладывается - как он открыл дверь посторонним?!
Вы не представляете, сколько он мне крови испортил этой сигнализацией! Я была
против, чтобы он ставил эти чертовы датчики во всех комнатах! В марте уже нарвалась на
милицию - приехала с детьми из больницы и забыла отключить эти чертовы датчики! И
приехали такие головорезы с автоматами... Колька так испугался, что штанишки обмочил.
Да и я натерпелась.
Пришлось им показывать паспорт, прописку... Короче, лишние хлопоты. А муж был
доволен - сработало! Так зачем было ставить все эти ловушки, если он сам их отключил?!
- А раньше он открывал посторонним? - поинтересовался Балакирев.
Анастасия твердо ответила - ее муж был очень осторожен. Даже патологически
осторожен, это доходило до болезненности. Он поставил сигнализацию еще до того, как в
квартире был сделан ремонт и они туда въехали. Красть тогда было нечего. Там даже
никто не жил. Но муж сходил с ума, когда представлял, что в квартиру кто-то заберется,.
- Когда мы с Валерой только начинали дело, у нас как-то обокрали офис, - пояснила
она. - И нам пришлось очень туго. Украли все - даже компьютеры вынесли, даже люстру
сняли. Всю ночь вывозили, гады... Пришлось брать еще один кредит, залезли в долги... И
все-таки выжили. Это, я считаю, была победа! Несколько лет прошло, я насчет воров
давно успокоилась, а он до сих пор считает, что каждый прохожий хочет его ограбить. То
есть считал... - поправилась она и умолкла.
- То есть посторонним людям он бы не открыл? - уточнил Балакирев.
- Никогда, - решительно ответила Анастасия и запалила вторую сигарету. На этот раз
она сделала затяжки четыре, после чего яростно расплющила сигарету в пепельнице.
Взглянула на часы:
- Знаете, у меня там мама с детьми сидит. А они со вчерашнего дня плачут. Не из-за
отца, они ничего не поняли. Просто не хотели возвращаться в Москву. Даже маленькая,
кажется, не хотела. Конечно, в Мариенбаде воздух чище, тишина, красота...Господи, в
кои-то веки попыталась отдохнуть - и на тебе! Завтра похороны... Голова кругом идет.
Мне нужно ехать. У вас все или еще есть вопросы?
Балакирев попросил ее немного задержаться. Ему нужен был список тех людей,
которым ее покойный муж точно открыл бы дверь. Может она составить такой список?
Анастасия развела руками:
- Это слишком долго! Во-первых, это все его сотрудники, во-вторых, все наши
родственники, потом его приятели... Всего человек тридцать. Можно, я это сделаю дома?
Ей-богу, чувствую, что дети плачут! Да и мама не в себе. Знаете, у нее вчера была
истерика. Я и не знала, что она так любила Валеру. Мне всегда казалось, что он ей не
нравится. Конечно, ее не устраивала разница в возрасте.
Ведь он меня старше на двадцать один год! Папин ровесник, представляете? -
Анастасия снова обмякла и тихо добавила:
- А мне с ним было хорошо. Несмотря ни на что. Извините, я что-то тоже
расклеилась...
Тогда же, в понедельник, Балакирев получил наконец результаты экспертизы. Ему
вернули нож с инкрустированной рукояткой и приложенное к нему заключение.
Балакирев вызвал к себе в кабинет Ольгиного отца.
Видимо, сокамерники успели его просветить насчет юридических формальностей,
потому что он горячо заговорил, едва переступив порог:
- Или предъявите обвинение, или отпустите! Не имеете права меня тут держать!
- Нет, серьезно? - деланно удивился Балакирев.
Юрий, который тоже присутствовал при допросе, только хмыкнул. Ватутин распалился
еще больше:
- Уже четвертые сутки сижу, это незаконно! Я начальству вашему напишу, если не
отпустите!
- Ну, напишите, - согласился следователь. - Я вам даже ручку дам и листочек.
- Значит, не отпустите? - . - вызывающе спросил Ватутин. - Хорошо... Уж я теперь
знаю, что мне делать!
- Я тоже! - оборвал его Балакирев и указал на стул.
- Да вы садитесь, - добавил Юрий, видя, что Ватутин по-прежнему мнется у двери.
Отваги как не бывало - он выглядел окончательно сбитым с толку. Наконец подошел к
столу и присел.
За эти дни Ватутин стал выглядеть заправским заключенным - он уже на свободе
порядком продвинулся по этому пути. Лицо заметно осунулось, он еще больше похудел.
Вынужденное воздержание от алкоголя его не красило - он стал дерганым, постоянно тер
и сжимал свои грубые темные ладони, как будто здоровался сам с собой.
- Слушайте, Ватутин, у нас с вами будет серьезный разговор. От того, как мы
поговорим, будет зависеть, что именно я напишу прокурору. Вы мне ничего нового
сообщить не желаете?
- Отпустите меня, - забубнил Ватутин. - Что за безобразие? Дочь убили, теперь меня
засадили". Что я сделал-то? Вы бы хоть сказали!
Он жадно смотрел на сигареты, которые заметил на столе Балакирева. Тот достал из
пачки одну и вручил Ватутину:
- На здоровье. - И, глядя, как тот суетливо закуривает, спросил:
- Ну, так что - не припомнили, откуда у вас плейер?
Тот вскинул голову и уже привычно заканючил:
- Говорю же - дочка забыла. Пятого мая пришла и забыла. Что это - преступление, что
ли? Тем более я сам его отдал Алке! Если бы я его продал - тогда другое дело.
А тут непонятно, за что посадили!
- Ватутин, я вам раз десять уже объяснял - не могла она его забыть пятого мая. Пятого
мая он еще лежал в магазине! Его купили только тринадцатого!
Балакирев знал, о чем говорит. В пятницу он взял разрешение для повторного осмотра
квартиры Мулевина Он искал товарный чек на плейер и в конце концов нашел его,
причем на видном месте - на тумбе под телевизором, перед рядом видеокассет. Видимо,
Мулевин положил его туда, придя из магазина, а потом забыл выбросить. Или же
намеревался вручить его Ольге в качестве гарантийного талона - теперь уже неизвестно.
Во всяком случае, расстались они так стремительно, что вряд ли девушка вспомнила о
гарантийном талоне. Балакирев забрал чек, попутно выяснил, что Синатра так и не
вернулся. Где сейчас блуждала эта насмерть перепуганная собака, которая, скорее всего,
видела сцену убийства?
Наверное, подалась в ближайшие дворы. Переживет на воле стресс и потом сама
вернется. Такие случаи ему уже попадались - даже самые верные животные не в силах
были находиться в одном помещении с трупами хозяев и, если могли - сбегали.
Для пущей убедительности он показал чек Ватутину.
Тот добросовестно рассмотрел его, но ничего, как видно, не понял, потому что снова
заканючил:
- Ольга забыла, а мне отвечать Она его что - украла? Так и спрашивали бы с ее
мамочки! Совсем распустила дочь, сука такая! - И он неожиданно отвесил длинное
кудрявое ругательство.
Балакирев спрятал чек в папку, почти не прислушиваясь к бормотанию задержанного.
Тот твердил как заведенный: "Пятого мая была и забыла. Я виноват, что ли? Говорю же -
пятого мая забыла".
- Ну хватит, - оборвал его Балакирев. - Себе же хуже делаете, глупости говорите. Лучше
бы сказали - виделись с дочерью после тринадцатого мая? Может, заходила?
- Да не видел я ее потом!
- Ватутин, послушайте, что получается, - терпеливо втолковывал ему следователь. - Вот
я вам по календарю покажу. Четырнадцатого ваша дочка получила в подарок этот плейер
с диском. Четырнадцатого - запомните хорошенько, и чтобы я больше про пятое не
слышал!
Ватутин что-то рыкнул, но возражать не стал. Он затравленно следил, как Балакирев
тыкает карандашом в большой настенный календарь:
- Шесть дней, до двадцатого, ваша дочь провела в квартире у приятеля, который ей
подарил этот плейер. С его слов - никуда не выходила. А двадцатого вечером явилась
домой. Потом два дня опять никуда не выходила - это утверждают ее мать и отчим. Ночью
сбежала. Утром в воскресенье уже была мертва Вы ее могли встретить двадцатого днем
или ночью двадцать третьего. Я хочу, чтобы вы вспомнили. Допускаю, что забыли. Я пока
с вами нормально говорю, хочу помочь. Вы это понимаете или нет?
Ватутин поморщился:
- Врут они все.
- Кто?! - опешил Балакирев.
- Все! И мамаша ее, и этот чухонец. И что вы мне толкуете про Ольгиного приятеля? Я
ничего не знаю.
Балакирев не выдержал и швырнул карандаш об стол так, что отломался грифель.
Ватутин испуганно вытянулся на стуле и тут же осел, ссутулился, будто стараясь стать
меньше.
- Русским языком вам говорю - вы ее должны были видеть! Или вам кто-то передал
плейер?
- Никто не передавал, она сама забыла! - заверещал тот. - Что вы ко мне привязались - я
не знаю ничего!
Балакирев перевел дух и вынул из ящика стола пакет с ножом. Увидев нож, Ватутин
насторожился и поджал губы. От этого предмета он явно ничего хорошего не ждал.
- Ладно, - устало сказал следователь. - Этот нож, значит, тоже никогда не видели?
- За дурака меня держите? - осторожно осведомился Ватутин. - Он же у меня на столе
лежал. Ребята забыли. Я этого не отрицаю.
- Какие ребята? Давайте фамилии, говорите, где живут.
- Какие еще фамилии? Это же все наши ребята, с общаги. Леша, Мишка с женой,
Спартак заходил... Леша в двести пятнадцатой комнате живет, Мишка мой сосед, в сто
пятой, Спартак с пятого этажа, номера не помню, возле мужского туалета.
- Еще кто?
- Да почем я знаю? Кто угодно мог зайти. У меня поминки были, я многих людей
приглашал. Кто мог - тот и пришел. А я их не записывал! - язвительно добавил он, увидев,
что Балакирев записывает названные им имена. - У меня там свободно. Я всем рад,
люблю гостей.
- Раньше этот ножу своих приятелей видели?
- Мало ли чего я видел, - туманно ответил тот. - Ножей на свете много. Вы насчет этого
лучше у вьетнамцев спросите. У них ножи здоровенные, вот так заточены!
И в знак одобрения он выставил вверх большой палец. Балакирев тем временем еще раз
пробежал глазами заключение эксперта. Судя по нему, Ватутина и Мулевин, скорее всего,
были убиты именно этим ножом. Глубина ран, их форма - все соответствовало. На ноже
действительно оказалась кровь, она засохла в пазах, откуда выскакивало лезвие. Удалось
взять пробы и определить группу. Группа была четвертая, соответствовала группе крови
Мулевина.
Других следов не обнаружили. Отпечатки на ноже были, и даже много. Но на них
Балакирев не очень надеялся. Нож лежал на столе, среди остатков закуски. Его мог
потрогать, взять в руки кто угодно. Он и сам его касался, его отпечатки тоже там были.
- Значит, своим этот нож не признаете? - спросил он Ватутина.
Тот энергично, с божбой отрекся от ножа, попутно сообщив, что удивляется - как
такую ценную вещь не сперли? И пожаловался:
- У меня все воруют. Все украли - радио, занавески хорошие, подушки казенные тащат -
не успеваю к Галке-кастелянше за ними ходить. Даже простыню украли.
Грязную причем.
- Кто ворует? Ваши приятели?
Он пожал плечами:
- А пес его знает! Я на людей наговаривать не хочу.
Это не мое дело. - И он выразительно взглянул на Балакирева. - Не видел, значит, не
имею права говорить...
Подозрения-то у меня были. Хотя что уж там! Комната, считайте, не запирается. А
запрешь - так что толку? В общаге еще на десяти дверях такие же замки, как у меня.
Ключи у всех одинаковые. Уже все добрые люди себе замки поменяли, я же им и
ключи запасные делал.;. Только себя забыл. Ну, это как всегда...
И он загрустил. Задавая наводящие вопросы, Балакирев быстро выяснил, что Степан
Арсеньевич по своей основной специальности - токарь по металлу. Так что сделать
копию ключа для него - раз плюнуть. И мог бы он жить безбедно, если бы пристроился в
какой-нибудь металлоремонт. Ему везде были бы рады. Но только после того как от него
ушла Алла с маленькой дочкой, ему все эти заработки не нужны. Для кого зарабатывать?
Он и так не пропадет. А пропадет - туда ему и дорога... Закончив так самокритично
короткую исповедь, Ватутин загрустил и попросил еще одну сигарету. Балакирев выдал
сигарету и даже подвинул спички:
- Что ж вы, в самом деле? Ну, не для себя, так для дочери бы работали. Вот ваша
бывшая жена говорит, что вы девочке не помогали.
Он отмахнулся:
- Она сама отказалась. А я хотел алименты платить.
Я же не гад какой-нибудь! - И, понизив голое, доверительно прибавил:
- И потом, мне обидно было, что она к чухонцу ушла. Чтоб я ему мои трудовые деньги
отдавал?
Все равно же он их на ребенка не потратит. Понесет на сберкнижку, жмот чертов!
Отпустите вы меня, в конце концов! - сделал он неожиданное заключение.
Балакирев не стал ему говорить, что сегодня утром, едва прочитав заключение
эксперта, он направил прокурору просьбу о заключении под следствие Ватутина. Из-за
выходных он немного с этим запоздал, так же как запоздала экспертиза. Но Балакирев
надеялся, что просьбу удовлетворят. Оснований для задержания было достаточно.
Балакирев предвидел, что Ватутин устроит истерику, если ему об этом рассказать. Он
из таких - с неустойчивой психикой. Следователь также проверил, нет ли на него данных
в местном отделении милиции. Там значились только приводы за распитие спиртного в
общественных местах. Еще был штраф за проживание без прописки. Он относился к тому
времени, когда Ватутин развелся со второй женой и потерял жилплощадь. Сейчас он был
временно прописан в общежитии.
- Я вас отпущу, если вы мне толково ответите на несколько вопросов. Мы проверим
Данные - и гуляйте. Договорились?
Ватутин вяло согласился. На вопросы ему явно отвечать не хотелось.
- Я вас просил вспомнить - где вы были и что делали в ночь с субботы на воскресенье?
Вы мне тогда ничего не сказали. Может, сейчас вспомнили?
- Спал я, - мрачно ответил он.
- Где спали?
- Ну, где... У себя. В общаге.
- Видел вас кто-нибудь?
Тот ухмыльнулся:
- Я один живу. Надо было бабу завести, так, rto-вашему, выходит? Она бы в оба глаза
следила! А я потому и "не хотел ни с кем сходиться. Надоело оправдываться... Желающието
были. Та же Галина ко мне клеилась полгода, наверное. Ворюга такая! Вы подите к ней
- попробуйте белье получить! Обязана бесплатно выдавать, даже тем же вьетнамцам! Они
же платят за проживание, и белье входит в эту цену! А она берет с них по пятьдесят
рублей за комплект, а за второе одеяло - отдельно десятку! Чтобы белье поменять на
чистое - гони еще двадцать рублей! Ну, бабы сами стирают. А если кто стирать не может?
Я вот, например, не умею - так мне что - вшами обрасти?!
Ватутин разъярился от праведного гнева, и даже говорить стал более складно. Он
проповедовал:
- Воров ненавижу! Особенно таких вот наглых, как эта стерва! И с виду вся такая
святая, сладкая, а пробуй бесплатно, по закону, белье поменять! Меня уговаривала - давай
жить вместе! Я кастелянша, ты сантехник - лафа!
Да я еще и ключи делаю, а это, между прочим, всем требуется! Ключи-то теряют,
нужны новые! И если гости приезжают - им тоже ключи требуются. Конечно, по
правилам, я не должен это делать. Они должны у коменданта просить запасные. А Егор не
даст. Галина и наш комендант - это одна шайка. С ним никто и не связывается. Я вам что
скажу, - хихикнул он, совсем, по-видимому, забыв, где находится и с кем говорит. Он
заговорщицки подмигнул Балакиреву:
- У Егора в комнате стоит щит с запасными ключами. Чтобы, значит, в случае чего, он
мог любую комнату отпереть. Так вот, там больше половины ключей уже ни к каким
замкам не подходит. Если я замок в комнате меняю - обязан запасной ключ отдать
коменданту. А я не отдаю. Ирод он, наживается на людях, такие деньги гребет! Вот бы
вам с кого спрашивать, а вы ко мне прицепились! Я же вам все правду рассказал! Может, я
незаконно ключи делал? Ну, привлеките, ради бога, я отвечу! А вы меня чего-то совсем из
другой оперы спрашиваете!
Юрий ошалело слушал монолог честного токаря по металлу. Балакирев его не
останавливал - пусть выговорится, авось скажет что-нибудь дельное. Но когда Ватутин
замолчал, стало ясно - он охотно говорит только на волнующие его темы. А где он был в
ночь с двадцать второго на двадцать третье мая - его, видимо, совсем не волнует.
- Значит, свидетелей у вас нет? - спросил Балакирев, делая у себя в блокноте
очередную пометку.
- Какие там свидетели! Ну, может, я в туалет ходил, и меня видели... Только я-то
никого не видел.
- Hy, ладно. А как насчет вечера двадцать пятого мая?
Это был вторник. Ничего не можете вспомнить?
- Да плевать мне - вторник, суббота! - горячился Ватутин. - Что вы еще вторник
приплели? Вот поминки у меня в среду были, могу точно сказать, что вечером сидели у
меня. Это я помню - потому что Олечку в тот день хоронили. А насчет вторника не
помню, не знаю! Спросите у кого другого!
- Спросим, - пообещал Балакирев, закрывая блокнот. - Только лучше бы вы сами
вспомнили.
- А что там было во вторник? - заинтересовался Ватутин.
Услышав, что вечером того дня был убит приятель его дочери, некий Мулевин, он
только пожал плечами и особых эмоций не проявил.
- И правильно его шлепнули, одной собакой меньше, - высказался он по этому поводу
перед тем, как его увели. - Нет, чтобы жениться на девчонке, забрать ее из дома. Кому она
там была нужна? Не уследили... Сирота была, считайте..'. При живой-то матери!
О том, что он сам являлся живым отцом "сироты", Ватутин не упомянул и ушел с
видом пострадавшего за правду. Балакирев только вздохнул, когда за ним закрылась дверь.
- Придется в общагу ехать, - высказался Юрий. - А там содом и гоморра! Пока со всеми
поговоришь... Ехать, что ли?
- Благословляю, езжай, - отозвался Балакирев.
После ухода Юрия он думал было поработать над другим делом. Но позволил себе
небольшую передышку. Заварил чай, открыл форточку, немного посидел в тишине. К нему
никто не заходил, телефон молчал. Рабочий день подходил к концу. В соседней комнате
двигали мебель - видно, пришла уборщица.
"Сейчас зайдет ко мне, - подумал он. - Неужели все-таки Ватутин убивал? Ну, насчет
Мулевина я бы особо не удивился. Папаша-то псих, алкоголик. Если бы дочь
нажаловалась, что Мулевин поиграл с ней и не женится - мог взять ножик и пойти на
разборку. Честь семьи защищать... Такой может! Но вот что он дочь тронул..." В это ему
верилось с трудом. Конечно, можно было допустить, что все эти слезы, все слюнявые
рассказы о неприкаянности любимой Олечки, вся эта родительская любовь - показуха.
Родительской любовью легко прикрыться - самый циничный слушатель поверит, что
осиротевший отец убит горем. Но если Ватутин ломает комедию - тогда он очень хорошо
ее ломает. Слишком хорошо для такого опустившегося алкоголика. "Хоть дочка лезла в
актрисы. Может, папаша тоже по призванию актер", - смутно подумал Балакирев.
За дверью грохнуло ведро, звонко шлепнулась на линолеум плеснувшая через край
вода. Явилась приветливо улыбающаяся уборщица, и Балакирев вышел в коридор, чтобы
ей не мешать.
Комендант общежития, конечно, давно знал о взятии Ватутина под стражу. Он
одновременно горевал и радовался. Горевал, потому что Ватутин все-таки был хорошим
работником. "Когда не валялся по углам", - добавил он.
А радовался - потому что Ватутин давно встал ему поперек горла. И прежде всего - изза
истории с ключами.
- Что этот паршивец сотворил - уму непостижимо, - жаловался Юрию комендант -
маленький, юркий человечек с кирпично-красным, обветренным лицом. В его кабинете
над столом висели ледоруб и большой снимок какой-то горы. Комендант в свои неполные
тридцать лет был мастером спорта по альпинизму и каждый отпуск уезжал на Урал, на
сборы. Он успел этим похвастаться в первые же минуты знакомства.
- Раньше у нас такой порядок был! - горестно рассказывал комендант. - Года четыре
назад, когда я только сюда поступил, имел копии ключей от всех комнат. Пока мы
вьетнамцев не начали заселять. Устроили дешевую гостиницу. Жить как-то надо... А до
этого у нас жил только строительный техникум. Хорошо было!
Вместе с вьетнамцами в общежитии появились новые порядки. Во-первых, у всех
вьетнамцев были родственники, разумеется, также вьетнамцы. Комендант не мог
отличить одного от другого, и поэтому
незарегистрированные постояльцы всеми правдами и не правдами пролезали в общагу и
бесплатно подселялись в комнаты к родственникам.
- Представьте - я не знаю, сколько у меня тут народу живет! - жаловался он. - Иногда
пытаюсь их переловить, но они же прячутся по щелям, как тараканы - ищи, если хочешь.
А тут еще Степан меня подкузьмил с ключами...
Ватутин действительно охотно врезал всем желающим новые замки и даже не думал
нести копии новых ключей коменданту. Тот горестно продемонстрировал Юрию
фанерный щит, где красовались запасные ключи на гвоздиках. Над каждым гвоздиком
значился номер комнаты, которую должен был отпирать ключ.
- Это все чистая фикция, - жаловался комендант-альпинист. - Я месяц назад провел
специальный рейд.
Взял эти ключи, запер общагу, чтоб никто не сбежал, и п
...Закладка в соц.сетях
