Жанр: Детектив
Настя Капитонова 02. Предпоследний герой
...ет, что он брался за
всех и на стадии не смотрел. И результаты по его контрольной группе достаточно высоки:
полностью выздоравливает до половины пациентов. А еще у четверти - стойкая ремиссия.
- А ты знаешь, по каким признакам дед отбирал эту контрольную группу? Ты читал про
ограничения по возрасту, например? А про то, что на некоторые типы опухолей ваш катран
просто не действует?
- Не утрируй, - попросил Сеня. - Дед пишет, - он процитировал по памяти, - что "в
отношении некоторых видов опухолей настой из катрана эффективен куда в меньшей степени".
- Вот! - торжествующе воскликнула Настя. - Вот! А секретарши ваши записывают
всех. Только за самых тяжелых не берутся, чтобы не рисковать. Только тяжелые все равно
просачиваются. Врут, медицинские заключения подделывают...
- Чего ты хочешь, Настя? - устало спросил Сеня.
- Да ничего я от тебя не хочу! - выкрикнула она. - А вот тебе скажу: этот кооператив
ваш - преступление! Вы даете людям слепую надежду, они верят вам, бросают все, срываются
в Москву... Надеются на чудо. А на что им еще надеяться? И не понимают, что одной надеждой
- как и одной настойкой! - рак не вылечишь!
- Некоторых - мы вылечим, - твердо сказал Сеня. - Это я тебе обещаю.
- А остальные - умрут, - закончила она.
- Да, кто-то умрет, - признал Сеня. И представил, как в приемную медцентра
врываются плачущие родственники и сквозь слезы кричат: "Но вы же обещали!" А он, пряча
лицо, тычет им подписанную больными бумажку (текст составил опытный юрист): "Мы
сознаем, что курс лечения, проведенный по назначению медицинского центра, не всегда
приводит к положительному результату, и в случае его недостижения отказываемся от любых
претензий в адрес медицинского центра".
- Да, это тебе не кофе, - неожиданно спокойно произнесла Настя.
- Кофе? Какой кофе?
- Вспомнила, как ты мне рассказывал - про кофе в кооперативном кафе. Грошовая
себестоимость - грандиозная прибыль. И главное - никакого риска. Не раскупят твой
кооперативный кофе по пятьдесят копеек за чашку - так всегда самим можно выпить. Или
перепродать.
- И ты бы, конечно, предпочла именно такой бизнес, - заключил Сеня.
- Да. Именно такой, - кивнула Настя. - Или... или - издательство свое открыла бы...
Наш редактор говорит, что государственная монополия на книгоиздание скоро кончится. И
тогда в издательском бизнесе такой бум начнется! Можно будет печатать, что угодно! И
детективы западные, и любовные романы, и...
Сеня не дослушал, перебил ее:
- А главное - никакого риска.
- Никакого, - отрезала Настя. - А ты рискуешь всем! Именем, репутацией, жизнью!
- Настя, Настя... - язык во рту уже еле ворочался. Сказывались дни, проведенные в
море, и бессонные ночи в лаборатории. - Ну что ты несешь? Чьей, интересно, жизнью я
рискую?
- Своей. Моей. Коленьки, - сухо ответила Настя. И пояснила - спокойно, без слез, без
истерик: - Вчера, например, мне грузинский князь звонил. У его дочери - единственной
дочери, красавицы, умницы - лейкемия, рак крови. Что там, кстати, твой дед писал про
лейкемию?
Сеня со вздохом процитировал:
- Рак крови поддается терапии настоем катрана в наименьшей степени. Однако и в
данном случае можно говорить о некоторых положительных результатах...
- Вот это своему князю и скажи. А мне он пообещал: вылечится дочка - всех нас
озолотит. Умрет - его люди всю семью нашу вырежут.
- Пусть попробуют, - дернул плечом Сеня. А в памяти сделал зарубку - сказать
секретаршам, чтобы грузинской девушке с лейкемией в приеме отказали.
Настя прочла его мысли. Сказала злорадно:
- Твой Тау, кстати, ее уже принял. И катран ей назначил - по три ложки в день, как и
всем.
- Слушай, Настя, еще раз спрашиваю: чего тебе нужно? - тихо спросил Сеня. - Что я
должен сделать для того, чтобы наконец пойти спать?
- Прикрыть свою лавочку, - твердо сказала она. - Ликвидировать к чертовой матери
этот кооператив. Извиниться перед людьми и сказать, что ты обязательно их вызовешь, как
только лекарство пройдет официальную апробацию.
Сеня почувствовал, как наливается гневом.
- Да? Так и сказать? Именно так, да? А ты знаешь, красавица, - сытая, успешная,
благополучная, - сколько времени занимает эта официальная апробация? Год, минимум год. Я
узнавал. А потом еще - месяцев шесть, пока оформятся все бумажки. Итого - полтора года. А
сколько, ты говорила, твоей матери давали? Три месяца, кажется? Что ж ты сама не стала ждать
апробации?! Пойми же ты: я не гарантирую того, что я их спасу. Но попробовать я обязан. Это
мой долг. Долг. Гражданский, человеческий, называй, как хочешь.
- Сеня, Сенечка... - В Настиных глазах снова заблестели слезы. - Да мне ведь тоже
знаешь, как их всех жалко! И матерей, и отцов, и жен... А сколько к вам детишек записали?!
Совсем маленьких, как наш Николенька...
- Но дед же детьми никогда не занимался... - растерянно произнес Сеня. - По ним и
контрольной группы не было, и даже детские дозировки не рассчитаны... Я ведь говорил Тау
- до шестнадцати лет никого не записывать!
- А он записывает! - горячо воскликнула Настя. - И про дозировку я его спрашивала, а
он ответил: ерунда, мол. Используем половинную концентрацию.
- Этого больше не будет, - твердо произнес Сеня. - Больше никаких детей. Обещаю.
Ну, все, наконец? Пойдем спать, а? Я вторые сутки на ногах...
- Нет, не все, - не сдавалась Настя. - Прошу тебя, умоляю - ну выполняй ты свой
гражданский долг как-нибудь иначе, а? Дед же писал, что этого катрана где угодно
использовать можно. Хоть в косметологии, хоть мужскую слабость лечить... Вот и открой
косметический салон. Или какой-нибудь кооператив андрологический. Повышай мужикам
потенцию. Тоже, между прочим, большие деньги можно зашибать. И, главное, без всякого
риска!
- Вот, значит, как... - протянул Сеня. - Риска ты боишься. И нервничать - тоже
боишься. И сопереживать смертельно больным не хочешь.
- Не хочу, - отрезала Настя. - Я уже вся извелась с этими звонками! Не могу я
слушать, когда мужики - взрослые мужики - в трубку плачут...
- А им что, разве может помочь кто-то другой? - возвысил голос Сеня.
- Нет, но... - попыталась возразить Настя.
- Значит, помогать им буду я.
- Но ты не сможешь помочь им всем! И они начнут умирать! И у тебя из-за этого будут
огромные неприятности. Ты отдаешь себе в этом отчет? Кто-то из родственников проклянет
вас, а кто-то - так просто вашу самодеятельность не оставит. И пойдет в милицию! И милиция
вами займется с превеликим удовольствием! Думаешь, та бумажка, что вы даете подписывать
пациентам, вас спасет? Да ничего подобного! Филькина грамота эта ваша бумажка! А что, если
менты проведут какую-нибудь экспертизу и докажут, что этот ваш катран - не просто
неапробированное лекарство, а самый настоящий яд?! Или ладно, не яд - а катализатор. Ну,
такая штука, которая приближает летальный исход. А вы - ты, стало быть! - отравитель!
- Ага... Вот, значит, как. А я, дурак, голову ломаю - к чему весь этот разговор?! Думал
- ты за людей переживаешь, а тебя, оказывается, только твоя, прости, шкура волнует... Твоя
изнеженная, бархатная шкурка. Боишься, что я погорю - и ты полетишь вместе со мной... А
лететь-то не хочется!...
- Не говори так, Сеня!
Но остановиться он уже не мог.
- Значит, так, проповедница. Заявляю тебе раз и навсегда. Что бы ты тут ни лепила -
дело свое я не брошу. И не жалоби меня, и не умоляй. Помогать мне, как я вижу, ты не
собираешься. Хорошо, не помогай. Но и в дело мое лезть не смей. А проповеди свои лживые
оставь для Елоховского собора. Людей ей, понимаешь ли, жалко. Людей, которых я могу
отравить... Да плевать тебе на людей! Ты не людей - себя только жалеешь. Жизнь свою
сытую, беспроблемную...
Настя побледнела, закусила губу, рот исказила горестная складка... Никогда еще Сене не
было ее так жаль. Но он затоптал неуместную жалость. Резко встал, шваркнул табуреткой. И
вышел из кухни, со всей силы хлопнув дверью.
Сене его кооператив дал возможность не считать деньги.
Он даже не знал, сколько их у него. Ни с собой, рассованных по карманам, ни дома,
разложенных по пустым банкам из-под растворимого кофе. (Настя брала оттуда по мере
необходимости.)
Кроме того, имелись четыре сберкнижки. Их Арсений хранил между переплетами книг -
а каких именно, и сам позабыл.
Ваня Тау настаивал, чтобы на часть выручки Сеня покупал доллары. И даже сам
приобретал ему "грины". "Зеленые" закупались по грабительскому курсу у моряка-спекулянта,
привозившего с Дальнего Востока иномарки.
Обилие денег означало, что для Арсения никогда не было проблемой напиться.
А нужда напиваться приходила все чаще. Она являлась оборотной стороной денег.
Вернее, того способа, каким он их зарабатывал.
Вот и в тот зимний день он явился в редакцию "Советской промышленности", объясняя
самому себе, что ему необходимо "поставить" бывшим коллегам. Ведь они до сих пор отвечали
на звонки читателей по поводу давней "катрановой" публикации - а значит, приносили
дополнительных клиентов Арсению и Ване Тау.
Хотя Арсению с Тау уже давно не нужны были никакие новые клиенты. Дай бог
разобраться с теми, что уже атаковали медицинский центр.
Советские люди были привычны к очередям. Всюду и везде. В "катрановом кооперативе"
их тоже встречала очередь - "черная очередь". Медицинский центр не успевал - да и не мог
успеть! - принять всех. Люди, обреченные на смерть официальной медициной, их жены и
родители, приходили сюда за последней надеждой. За надеждой - выжить.
Активисты вели списки. В них насчитывалось до тысячи больных. Ежедневно в шесть
утра и в шесть вечера проводились переклички.
Организовался черный рынок. Место в первой десятке продавалось за десять тысяч
рублей. Место в первой сотне стоило тысячу. Многие умирали, так и не успев попасть на
прием. Сколько их таких, Сеня не знал. Даже задумываться об этом было страшно.
И самое ужасное, что ничего нельзя было поделать. Каждый день ровно в двенадцать
Ваня Тау выходил на крыльцо медицинского центра. Он увещевал собравшихся. Он говорил о
том, что лекарство не апробировано. Он объяснял, что центр не берется за лечение тех, чья
болезнь запущена. Он уговаривал людей разойтись. Он умолял не питать напрасных иллюзий.
Все было бесполезно. Очередь только прибывала. Случаи выздоровления или ремиссии -
не такие уж, признаться, и частые - немедленно делались достоянием гласности.
Чем меньше Арсений и Иван пытались изображать из себя кудесников - тем упорнее
общественное мнение представляло их именно таковыми.
Дважды в месяц Арсений летал в Южнороссийск. Умолял деда Кирилла: больше, больше,
больше ловить акул!... Больше, больше присылать в Москву лекарства!...
Арсений организовал в родном городе настоящую рыболовецкую артель. На него
работали уже полтора десятка моторок с экипажами по два человека. За каждого выловленного
катрана Арсений приказал платить по сто рублей.
К несчастью, начались зимние норд-осты. Ветер в южнороссийской бухте порой
поднимался такой, что в море не выйдешь. И Арсений, случалось, возвращался в Москву с
пустыми руками.
Как он ни был занят, всякий раз в Южнороссийске Сеня ездил на кладбище к деду.
Приносил ему цветы. Просил у него прощения. Прощения за то, что использует его рецепт не
только во благо людям - как мечтал дед, - но и для собственной наживы.
А потом Арсений, некрещенный и не воцерковленный человек, шел в единственный в
городе храм. И там горячо молился: просил прощения у бога - и даже однажды заплакал
прямо в церкви.
Сеня плакал оттого, что понимал: он уже ничего не может поделать. Он выпустил из
бутылки самого страшного джинна - химеру под именем Надежда. И загнать ее назад, сделать
вид, что ничего не было, ему уже никогда не удастся.
И чтобы не мучиться угрызениями совести, ему оставалось только одно: забыться. То
есть: забыть себя.
И единственным верным для этого средством была выпивка.
Вот и сейчас он только уговаривал себя, что ему надо проставиться бывшим коллегам из
"Совпромышленности". На самом деле он просто искал повод напиться - все равно, где, и все
равно, с кем.
В редакцию Арсений пришел с сумкой, полной водки. Достать "огненную воду",
несмотря на талонную систему, "борьбу с пьянством и алкоголизмом" и дикие очереди, не
составляло труда. Были бы деньги!... И он заходил с черного хода в магазин "три ступеньки"
на улице Осипенко и платил - все равно кому: грузчику, заведующей или продавцу - по
пятнадцать рублей за поллитру вместо червонца.
Да, были бы деньги... И тогда очень многое, даже в Советском Союзе, переставало быть
проблемой.
Это и утешало, и отчасти примиряло Арсения с его новой работой.
Несмотря на водочные подарки, радость, с какой Арсения встретили в бывшей редакции,
выглядела натужной. За ироничными вроде бы подначками ("А-а, наш буржуй явился!...
Капиталист!... Скоро будешь пароходы скупать?... Или газеты?... Давай, нас купи!...")
крылась самая натуральная зависть. "Знали бы они, чему завидуют!" - горько думал Арсений.
Несмотря на подколки, он прилежно выпивал вместе со всеми, кочуя из комнаты в
комнату.
С каждой принятой на грудь дозой ему становилось легче. А когда он добрался наконец
до родного отдела, ему показалось: кто-кто, а вот долгобородый Ковалев ему нисколько не
завидует. А может, тот и в самом деле не завидовал. Ковалев был человеком самодостаточным,
а в жизни такие люди, как правило, не тратят душевные силы на зависть.
Ковалев охотно выпил с Арсением. Потом, сдерживая ликование, провозгласил: "У меня
книга вышла. В "Советском писателе". Сборник очерков".
Арсений вспомнил: книгу эту Ковалев составлял, еще когда Сеня только-только в первый
раз пришел в редакцию - в восемьдесят третьем году. Она уже была отрецензирована и стояла
в плане, когда Сеню посадили, - то есть в восемьдесят пятом. И вот наконец в девяностом
году книжка Ковалева добралась-таки до печатного станка. Это, по советским меркам, было
быстро. Чрезвычайно быстро.
Сеня порадовался вместе с автором. Они выпили еще раз - за успех. Потом бородач
выудил из нижнего ящика свою книгу и каллиграфическим почерком подписал на форзаце:
"Когда дедушки не будет, вспоминай наш отдел и нашу дружбу".
- Почему это вас не будет? Вы еще очень долго будете, - проговорил растроганный
Арсений, расцеловывая Ковалева в обе мохнатые щеки. - На радость всем нам. Дедушка вы
наш!... Дедушка советской журналистки...
- Не кизди, - оборвал его Ковалев. И немедленно перевел разговор, готовый было
соскользнуть в сентиментальщину, на другую тему: - Тебе тут молодая дама звонила.
Требовала тебя лично.
Арсений поморщился. После того, как он связался с медицинским центром, его часто
стали атаковать старые знакомые. Они возникали откуда-то из небытия, звонили по домашним,
по старым рабочим телефонам... Просили помощи: для родителей, дядей, тетей, "просто
хороших людей". У них с Ваней даже существовала "очередь внеочередников" - из "своих",
обращающихся к ним по неформальным каналам.
- Что за дама? - поморщившись, спросил Арсений.
- Минуточку. - Ковалев стал рыться в залежах бумаг на столе и попутно
комментировал: - Голос у нея, твоей дамы, звучал молодо и бархатисто. Очень просила
перезвонить тебя лично - как только ты здесь появишься. Телефон твоего медцентра ее,
кстати, не заинтересовал. Значит, она здорова. Гы-гы-гы. По крайней мере, в смысле онкологии.
Насчет прочего гарантий, как ты понимаешь, дать не могу. Гы-гы-гы... Сейчас... У нас ничего
не теряется, правда, найти все очень сложно... Вот! - Ковалев выудил из-под горы рукописей,
гранок и газетных вырезок листок. - Давай, записывай!... Стрижова Милена. Двести
девяносто - тринадцать - девяносто семь.
"Ох, господи!... Милка!... Ей-то что от меня понадобилось?!" - подумал Сеня,
послушно записывая Милкин телефон на полях подвернувшейся под руку газеты. Следующей
мыслью было: "Да на фиг она мне нужна! Не стану ей звонить!..." Но тут в голове,
отуманенной водкой, мгновенно пронеслось: похотливо блистающие глаза Милки; ее белое
тело, плоская грудь с почти черными сосками, ее душный, влажный поцелуй... Вспомнилось,
как он, Арсений, когда-то, лет шесть назад, смог преодолеть физическую тягу к этому телу - и
выскочить из Милкиной квартиры... И как она молчала об этой их связи - не очень-то, в
общем, и состоявшейся связи... Молчала три года, хотя если б она рассказала - это, возможно,
могло бы спасти его...
А после первой мысли - о влажных глазах и губах Милки - появилась другая -
неожиданная: "Жалко, что я ее тогда не трахнул!... Чего побоялся?! Дурак!"
Водка кружила голову. А может, дело в том, что его отношения с Настей разладились.
Разладились серьезно. И теперь, в отличие от времен шестилетней давности, Настя не понимала
его. И даже, кажется, осуждала. Эх, насколько ему было бы легче, если бы она успокоила его,
поддержала, пожалела...
Кажется, именно для того, чтобы как-то досадить Насте, Арсений потянулся к телефону.
Ковалев встал и целомудренно вышел из кабинета.
- Пойду, как говорит мой внук, посикаю. Гы-гы-гы.
Сеня решительно набрал семь цифр, только что записанных со слов Ковалева.
Ответили ему сразу:
- О-ой, Се-енечка! - искренне обрадовался Милкин голос. - Как здорово, что ты
позвонил!...
- Ну как ты? - намеренно строго спросил Арсений.
Он привык к тому, что всем его старым знакомым теперь что-то было нужно от него. Вряд
ли Милка является исключением.
- Ох, живу я без тебя плохо, - с обезоруживающей бесстыжестью ответила Милка.
- Ты что, не замужем? - усмехнулся Арсений.
- Я очень, очень хотела бы с тобой, Сенечка, повидаться, - словно не слыша вопроса,
проговорила Милка.
- Зачем? - буркнул Арсений.
- Н-ну... Я соску-училась по тебе, - пропела она. - И потом... - Она вроде бы
заколебалась. - Мне надо кое-что тебе рассказать. Что-то очень важное...
- О чем?
- О тебе.
- Обо мне?
- Да. О твоей работе. О твоей сегодняшней работе, в медицинском центре. Я случайно
узнала кое-что для тебя важное...
- Что именно?
- Н-ну, это не по телефону...
Арсений заколебался. На самом деле, наверное, не будет ничего плохого, если он
встретится со старой подружкой. В сущности, с подругой Насти.
Они же ничего такого не замышляют...
- Через час ты сможешь? - отрывисто спросил Сеня.
Он нарочно установил жесткие временные рамки. "Если скажет, что не сможет, - загадал
он, - я закруглю разговор. И не стану ей больше звонить. Никогда".
- Да. Да, я смогу, - сразу согласилась Милка. Она словно прочитала его мысли. - Я
постараюсь. Где мы с тобой, Сенечка, встретимся?
- У ресторана "Славянский базар". Ровно в шесть. Идет?
- Да-да, Сенечка, - заторопилась Милка. - Конечно. Договорились. До встречи! - И
быстро положила трубку, словно боялась, что он передумает.
- ...У-у, пьяница - бабник - развратник! - проорал, снова являясь в кабинете,
Ковалев. - Нашептался с бархатной красоткой?! Смотри, будешь мою Настену обижать -
яйца тебе отверну. А сейчас - наливай!... И дедушка домой поедет, - сказал редактор о себе в
третьем лице. Ковалев недавно второй раз стал дедом. - У дедушки - электричка в
семнадцать двадцать две...
...Вот так случилось, что второй раз в своей жизни Сеня встретился на улице 25-то
Октября, с его (и Насти) злым гением - Миленой Стрижовой. Встретился примерно в том же
месте, что и в прошлый раз, почти шесть лет назад, - только метров на сто дальше от Кремля
- у ресторана "Славянский базар"...
...Сенин червонец помог им с Милкой преодолеть преграду в лице швейцара. Еще одна
красная купюра, для мэтра, обеспечила их тихим столиком в кабинете на антресолях.
Милена выглядела значительно лучше, чем прежде. Арсений не мог определить, из чего
конкретно складывалось это улучшение. Наверное, больше уверенности появилось в ее жестах,
глазах и осанке. Лучше стала одежда - кажется, вся иностранная. В одежных марках Сеня был
не силен, но создавалось впечатление, что одета Милена во все импортное - причем даже не в
югославский или венгерский ширпотреб из "Белграда" или "Бухареста". Нет, шмотки Милены
были привезены "из-за бугра" - наверное, специально для нее. Наряд дополняли изящный
золотой браслет, сережки с бриллиантиками.
Желая произвести впечатление на старую знакомую, Сеня скомандовал официанту, даже
не дав Милене разобраться с меню:
- Шампанское, коньяк. Рыбное, мясное ассорти. Икра красная, черная. Грибочки.
Заливная осетрина.
В предчувствии поживы от богатого клиента, официант согнулся в полупоклоне:
- Слушаю-ссь...
- Потом, дружок, шашлычка нам принесешь. Ну а десерт мы после закажем. Да, и
притащи фирменных сигарет. "Мальборо" раздобудь где-нибудь, а то у меня кончились. Я
отблагодарю.
Когда халдей отвалил, Милена проговорила:
- Ка-акой ты, Сеня, ста-ал!...
Арсений подозрительно глянул на нее. В устах Насти подобный комплимент в его адрес
мог прозвучать лишь в насмешку. Что бы Арсений ни сделал, чего бы ни добивался в жизни -
Настя воспринимала все его успехи покровительственно. Словно бы снисходительно
посматривала сверху вниз: давай, мол, парень, расти. Старайся. Возвышайся до моего уровня.
Однако Милка - куда более простецкая, чем Настя. И сейчас она, казалось, искренне
восхищалась Арсением - его богатством и уверенностью в себе. Она глядела на Сеню во все
глаза.
- Что ты хотела рассказать про мой медцентр? - спросил Арсений.
- Не гони, Сенечка, лошадей... Я расскажу. Все расскажу... Времени у нас много...
Давай уж сначала выпьем за встречу. А может, поведаешь, как ты? О тебе, знаешь, сейчас вся
Москва говорит...
Ежедневное бухалово играло с Арсением злые шутки. Порой в любых, самых невинных
словах, он готов был слышать вызов.
- Что это Москва обо мне, интересно, говорит? - немедленно ощетинился он.
- Да только хорошее, Сеня! Только хорошее! Вашим методом все восхищаются. И еще
- восхищаются, что вы не побоялись за новое дело взяться. Что людей по-настоящему лечите.
И вылечиваете!
- Далеко не всех мы излечиваем, - буркнул Арсений.
- Ну, может быть, не всех, - повела плечом Милена. - А знаешь ли ты, что вы у Н.Н.
мать вылечили? - Милена назвала фамилию известного эстрадного артиста. - А у К. -
тещу? - Прозвучало имя популярного шахматиста. - А жена В.? - В. был выдающимся
артистом. - Она ведь после вашего катрана на ноги стала.
- Да? - искренне удивился Сеня. - Я не знал. Вправду не знал.
- Не знал? Ну, возможно... Знаешь, наверно, почему? Вряд ли они под настоящими
фамилиями к вам на прием записывались. Зачем им такая огласка? Зато теперь, когда больные
на поправку пошли, их великие родственники по всей Москве бегают, рассказывают про вашу
панацею. И про то, какие вы гениальные целители... А ты что: хочешь сказать, не знаешь, что
каждую неделю за вашим лекарством из "Кремлевки" присылают?
- Н-нет, - ошеломленно протянул Арсений. - Я не знал. Мне Тау ничего не говорил.
- А кто это - Тау?
- Мой компаньон. Напарник.
- Ну, твой напарник, может, и сам ничего не знает... Может, все первый секретарь
вашего райкома решает... Или под кем вы там ходите?... Врачам из "Кремлевки" тоже, знаешь,
связи с вами афишировать ни к чему... Зачем им вас рекламировать? Они, официальные врачи,
да еще из "Кремлевки", ни за что бы к вам не обратились... Если бы их пациенты не
потребовали: подайте, мол, нам катрана. Хотим акулой лечиться! Ну а пациенты в Четвертом
управлении - сам знаешь кто. Если уж они чего захотят...
Официант принес и коньяк, и импортные сигареты, и шампанское, и закуску.
- Давай с тобой, Сеня, выпьем, - предложила Милка. - Ну его, это шампанское,
оставь... Откроешь коньяк?
Когда Арсений разлил по рюмкам коньячок, Милена предложила тост:
- Давай за тебя. За твой талант. За твое деловое чутье и феноменальные успехи.
Они сдвинули рюмки. Милена смотрела на Арсения с искренним восхищением.
- Да, Сенечка, - вздохнула она. - Классный ты оказался мужик! - Она лихо
опрокинула стопку.
Потом закурила и переспросила:
- Да неужто ты и вправду ничего не слышал, что о вашем медцентре по Москве говорят?
Сеня пожал плечами.
- Нет. Ничего.
- А что же барышня твоя? Настя? Ты ведь с ней сейчас живешь?
- Ну, живу, - дернул плечом Арсений.
- Что ж она-то ничего тебе не рассказывает?... Она-то должна знать! Ведь в таких кругах
вращается...
- Да нигде она не вращается, - досадливо буркнул Сеня. - Она работает. И Кольку
воспитывает.
- Ну и что? Да Настька все равно должна была обо всем этом слышать!...
- Ну, значит, не слышала.
- Да не-ет... - протянула Милена. - Тут дело в другом. - Она прищурилась. Кажется,
ее слегка повело. - Похоже, Сенечка, что она... Похоже, она тебе специально ни о чем не
говорит.
- Специально? - удивился Арсений. - Зачем?
- Н-ну, это ты у нее сам при случае спроси... Но... По-моему, она просто тебя ревнует.
- Ревнует? К кому?
- Не к "кому", а к "чему"... К успеху твоему ревнует, к славе... Понимаешь, раньше -
ты извини меня, конечно, за откровенность, но... Раньше - она, Настька, в вашей семье была
главной. Она была внучкой замминистра, москвичкой... А ты рядом с ней - обычный паренек.
Да еще из провинции... Ты извини, что я так напрямик все говорю. Я, кажется, слегка
опьянела...
Арсений слушал Милку, глядя на нее исподлобья. Слушал - и, в общем-то, соглашался с
ней.
- А теперь... - продолжала она. - Теперь все переменилось. Настька сейчас кто?...
Обычная редакторша. А ты, Сенечка, - в люди выбился. Да еще в какие! И деньги у тебя
есть, - она широким жестом обвела широкий стол. - И слава... А она, Настька, рядом с тобой
померкла... Ну она тебя и ревнует...
- Возможно, - хмыкнул Сеня. Ему было приятно то, что говорит Милка.
- Вот Настька специально и приземляет тебя. Принижает...
- Ерунду говоришь, - сказал Сеня не очень уверенно.
- Ну, может, я все это придумала... Но я-то Настьку хорошо знаю. С первого класса... Да
ладно, не будем о ней... Давай лучше еще выпьем. За встречу, что ли... Ты не представляешь
себе, как я рада, - добавила Милка со значением. - Ах, если бы ты знал, Сенечка, как мне
приятно видеть тебя...
Они опять хлопнули по рюмке, и тепло о
...Закладка в соц.сетях
