Жанр: Детектив
Леди-бомж 1-2.
...озрачным ледком, все
проступило, как на чертеже, и стала видна ясная и четкая продуманность
планировки. Я бы так никогда не сумела.
И спальня тоже еще оставалась ее. Она мало напоминала обычное дамское
ристалище для любовных сражений: с
коврами, пуфиками, зеркалами. Бывшая хозяйка любила все фиолетовое, сиреневое,
синее. От этих крашенных в разные
оттенки стен, темно-фиолетовых тяжелых штор, на материи которых проступал серый
рисунок, изображающий какие-то
водоросли, каракатиц и прочие морские диковины, от синеватых бра в окантовке из
белого металла, от громадной кровати
матово-белого цвета, похожей на льдину, мне становилось холодно. И я сразу же
старалась нырнуть под одеяло и закрыть
глаза.
Может быть, ей нравилось, что спальня похожа на чертог или грот
подводной царевны, и она кувыркалась здесь
наподобие русалки, предпочитающей солнечному свету и теплу придонные глубины, но
сие оставалось для меня глубокой
тайной. Впрочем, как и многое другое.
Я совершенно не понимала, на кой черт на потолке, на четырехметровой
высоте, как раз над кроватью, в овальном
медальоне величиной с половину теннисного корта была роспись - копия какой-то из
картин Марка Шагала, на которой
прелестная местечковая барышня летала вопреки всем законам гравитации в небесах
над провинциальными крышами в
компании с каким-то красавчиком в черном картузе а-ля Жириновский.
Самое смешное, что Сим-Сим этого не замечал. То есть, по-моему, ему
было совершенно все равно, что тут
наворочено.
Сим-Сим - это от того, что я ему сказала, что именовать мне его Семен
Семенычем дико, "Симон" - это для Элги, а
я предпочитаю его окликать именно так, поскольку я в некотором роде Али-Баба,
перед которой по паролю "Сим-Сим,
открой дверь...", он и открыл доступ в банковские пещеры, набитые усилиями
сорока разбойников или дельцов (что, в
принципе, одно и то же) денежками.
Это я намекала на то, что он впихнул мне почти безразмерную кредитную
карточку, сказал: "Гуляй, рванина, от
рубля и выше!", и пояснил, что услуги обучающих меня экспертов, спецов по
банковским операциям, рекламе, маркетингу
и прочему я должна оплачивать сама.
Я невинно поинтересовалась, входит ли в суммы, которые он мне отслюнил,
и оплата постельных мероприятий, в
коих он принимает непосредственное участие, добавила, что мне нужно уточнить,
сколько нынче берут московские
дипломированные шлюхи за отдельный сеанс или полную ночь, чтобы, не дай бог, не
перебрать в цене и не нанести ему
мощного финансового ущерба.
Сим-Сим стал совершенно баклажанного цвета, даже его загорелая голая
башка стала не смуглой, а багровой,
сообщил шепотом: "Я всегда подозревал, что ты дура, но не до такой же степени!"
Думаю, это он намекал на то, что я ему уже не безразлична.
И может быть, даже имел в виду нечто большее...
Дура-то дурой, но я до сих пор не понимала, какое место я занимаю в той
иерархической лесенке, каждая ступенька
которой была намертво вбита под его башмаки и могла быть мгновенно вышиблена и
заменена новой, стоило только не так
скрипнуть или показать, хотя бы случайно, что она теряет надежность.
С одной стороны - вое знали все, по крайней мере на территории. И даже
для конюха Зыбина не было секретом,
почему почти каждый выходной после московской свистопляски я и Сим-Сим
совершенно случайно оказываемся на одной
территории, хотя и приезжаем порознь. С другой стороны, я наотрез отказывалась
публично, на глазах у всех
демонстрировать свое особенное отношение к Туманскому, каждый раз дожидалась,
когда весь этот идиотский
многонаселенный дом утихнет, и по-воровски шмыгала из отведенной мне светелки на
третьем этаже вниз, по черной
лестнице, в их опочивальню - на втором.
Если честно, именно так мне и нравилось. Чтобы в халатике на голое
тело, босиком, с тапочками в руках и упертой
в буфете бутылкой хорошего вина под мышкой.
Я говорила:
- Здрасьте вам!
Он ржал:
- Давно не виделись...
Потому что по выходным мы ужинали втроем: он, Элга и я.
И расставались, чинно пожелав друг дружке "спокойной ночи"
Что касается ночей, то ни одна из них, конечно, спокойной не была. И
одинаковых ночей тоже не было. Во всяком
случае, для меня. Каждый раз я открывала для себя что-то новое. То есть,
конечно, он открывал мне.
Все, что бывало у меня в этом плане до него, не просто забылось -
исчезло. Иногда я пыталась припомнить и
Клецова, и Козина, и незабвенного замполита Бубенцова и - не могла. Как будто
все это случалось не со мной, а с какой-то
другой Лизаветой Басаргиной. Которая уже начисто исчезла. Растворилась в почти
космической черной дыре, унеслась в
небытие. И мне казалось, что все, что было, - вроде и не было, потому что с
нынешней Лизаветой такого просто не могло
быть.
Полагаю, что когда сказочный королевич добрался до хрустального гроба,
в котором почивала совершенно
целомудренная спящая царевна, вряд ли он ограничился только поцелуем. Хотя об
этом сказочники стыдливо умалчивают.
Конечно, лично мне не удалось бесконфликтно продрыхнуть в герметичном,
отсеченном от нормального бытия гробу мое
детство, отрочество и ту же самую юность и на царевну д никак не вытягивала, но
насчет неожиданного пробуждения - тут
все совпадало. И если спящая недотепа, зарядившись, как аккумулятор, во время
своего векового сна нетраченой
ненасытностью, нежностью и энергией, повела бы себя так же, как и я, думаю,
королевич вряд ли удержал бы ее лишь
целомудренными поцелуйчиками в вышеупомянутом гробу. Во всяком случае, для нее,
как и для меня, свадебная
церемония не была бы самым главным на этом свете.
Конечно, в чем-то я была только инструментом в волосатых лапах этого
человекообразного - мехового,
раскаленного и хохочущего. Но орудовал он мною, как Ростропович своей
виолончелью. Я имею в виду не только смычок,
но и манеру исполнения, и партитуру. А главное - умение держать паузу.
Я не знаю, как это называть - может быть, просто бабьим счастьем? Когда
все и всё - к чертям, и что там было вчера
и будет завтра - не имеет никакого значения. И он уже заснул, уткнувшись своим
черепом куда-то под мышку, а ты лежишь
навзничь, бесстыдно раскинувшись, потому что от обычного стыда в тебе уже нет ни
капельки, все косточки в раскаленном
угасающем теле истаяли, как льдинки, и ты совершенно невесома, как воздушный
шарик, и отчего-то молча плачешь и,
глядя в потолок, понимаешь наконец, чего именно взлетели и парят в небесах эти
самые шагаловские местечковые Адам и
Ева.
Я бы никогда и никому не призналась, что как-то уперла одну из рубашек
Туманского. Ковбойку из шотландки, в
которой он гонял верхом. Мне хотелось, чтобы в моей светелке постоянно было чтото
от него самого Стирать я ее не стала,
повесила в шкафу и, когда его долго не видела, зарывалась лицом в материю и
жадно вдыхала - рубашка пахла едко и
крепко, но ничего нечистого в запахах не было: пахло лошадью, его солью, сеном и
морозцем.
- Свихнулась девка... Ох свихнулась! - бормотала я, пытаясь
посмеиваться над собой. Но ничего смешного уже не
было.
И я со страхом думала: "Вот черт... Неужели - люблю?"
Но для любви нужно было еще что-то, помимо наших ночей.
А Туманский, как всегда, был насторожен и не раскрывался. Даже в минуты
наивысшей близости, вернее, после
нее, когда казалось, что я знаю его много-много лет, во всяком случае ожидала
именно его, и что-то во мне всегда точно
знало - будет именно он. Вот такой И никто больше.
Лишь однажды, когда мы, остывая, валялись на пушистом ковре и пили
ледяное сухое вино, он чуть-чуть
приоткрылся и нехотя, без улыбки рассказал мне историю о десятилетнем пацане,
который жил с так называемой матерьюодиночкой
в белой хатке близ депо на одной из станций на Кубани. И постоянно
ходил на железнодорожную насыпь, по
которой несколько раз в сутки куда-то на юг, за кавказские предгорья,
проносились московские поезда. Пацаны
подкладывали на рельсы пятаки и потом смотрели, как их расплющило. Раз в день на
станции останавливался фирменный
поезд "Рица" из красно-коричневых вагонов, спальных и купейных. Здесь в составе
меняли локомотивы, курортный поезд
"Москва - Сочи" стоял почти двадцать минут, и хотя в составе был вагон-ресторан,
для проезжих открывался и ресторан на
вокзале. Где уже были накрыты свежими белями скатертями столики и стояли цветы.
Пацанов в ресторан не пускали, и они
глазели с перрона, сплющив носы об окна, внутрь, на невиданных людей.
Еще бледнолицые, только изготовившиеся к морю и солнцу, женщины и
мужчины, в сарафанах и поездных
пижамах, лениво брели в ресторан, по-хозяйски занимали места, официанты носились
как угорелые, а они что-то ели и чтото
пили.
- Понимаешь, Элиза... - задумчиво сказал Туманский. - Для меня они были
существами из другого мира! Оттуда,
где всем весело, все с деньгами и никто не думает, на что купить к школе новые
штаны! Но главное, что меня потрясало, -
это "крем-сода"... Слыхала про такое?
- Не-а...
- Была такая шипучка. Лимонад в бутылках. Такой, соломенного цвета, с
пузырьками, безумно вкусный... С
холодильниками тогда, в шестидесятом, еще было туго, лимонад держали в леднике
при ресторации, в колотом натуральном
льду с соломой. Его зимой вырезали на речке и привозили в погреб в брусках.
Бутылки были потные, и к "Рице" их
выставляли на столики... В общем-то, стоила эта "крем-сода", конечно, копейки,
но мать не могла позволить себе и это... В
зал ее не допускали, она у меня ходила в посудомойках. Но вот когда "Рица"
отходила, этот кабачок закрывался на приборку.
В общем, когда никого уже не было, она втихаря впускала меня в ресторан. Потому
как знала - я от этой "крем-соды"
совершенно балдею! Она меня усаживала за столик, ставила тонкий фужер и сносила
ко мне початые и недопитые бутылки
с шипучкой со столиков... И я пил то, что недопили эти люди! Это, конечно, было
почти полное счастье... Ледяное, вкусное,
газ в нос шибает! Я никогда не мог понять, почему они не допивают все это? Но
никогда, понимаешь, никогда мать не
открыла мне непочатую нетронутую бутылку... Вот именно тогда я и решил - из кожи
вылезу, а добьюсь! Достигну!
- Чего? - все еще не понимала я.
- А всего! Чтобы был день - и я в "СВ"! В этой самой "Рице"! И чтобы
меня везли к морю, аж до самых Сочей, где
магнолии и пальмы. И чтобы я вышел на перрон в самой роскошной кримпленовой
пижаме и в зеленой велюровой шляпе!
И в сандалиях на пробковом ходу! И чтобы там, в вагоне, проводник бдил над моими
роскошными чемоданами! А я бы
вошел в ресторан, сел за тот же столик, поманил пальчиком холуя и приказал бы
открыть непочатую бутылку "крем-соды"...
Смешно?
- Не очень... Я посматривала безмятежно на эту волосатую гору плоти,
которая лежала на животе, уткнув
подбородок в кулаки, поперек спины под мощными лопатками косо белел здоровенный
шрам, о происхождении которого
он старательно умалчивал, и никак не могла представить, что все это когда-то
было тощим пацаненком, который все-таки
где-то до сих пор прятался в этой оболочке и все еще скорбел о недопитой
шипучке.
- И знаешь, когда мне снова захотелось "крем-соды"? Когда заработал
первые приличные деньги...
- На прииске?
- На Олимпиаде... - фыркнул он. - В восьмидесятом, как раз Володя
Высоцкий помер...Теперь-то понятно, что
Олимпиада - тьфу, а вот то, что его не стало, - событие!
- Ты его знал?
- Немного... Мы тогда на Москве все друг дружку знали...
- Кто это - "мы"?
- А те, кого, считай, больше и в живых почти не осталось. Хулиганы,
поддавалы, фарца! Не сбивай... Так вот -
заработал я свои первые приличные бабки! На грани фола, но, в общем, с уважением
к кодексу. Без статьи... Транспортная
ошибка, понимаешь?
- Не понимаю.
- Ну, мир победившего социализма демонстрировал достижения. Афган уже
раскрутился, игры в Москве
бойкотировались... Но броненосец лупил по проискам империалистов изо всех
стволов А ты что, сама ничего не помнишь?
- Ну, не всем же быть такими динозаврами... Я тогда в первый класс
только-только собиралась. Букварь, счетные
палочки, Панкратыч мне ранец на спину примерял.
- Выходит, у меня такая дочка могла быть? - удивился он.
- Валяй дальше, папочка...
- Ага... - Он почесал нос. - В общем, Москву от бомжей вымели, ментов
со всей страны нагнали, но нужно было
демонстрировать и товарное изобилие! Не знаю, сколько там финны на Играх
загребли, но на Москву покатились эшелоны
и автофуры из Финляндии... Во всей стране с деликатесами да и вообще со жратвой
было туговато, а тут - на тебе!
Сервелаты, ветчина, лососина... Сыры, джемы, в общем - дары дружественной Суоми!
Конечно, не одни финские деляги
подсуетились, через них пол-Европы на нас излишки сбрасывало. Знаешь, даже
горчица была исключительно финская. В
общем, подробности тебе ни к чему... Но я нашел ход в Ленинграде к одному
железнодорожному дядечке. Большой патриот,
но все просек с ходу. Так что в результате диспетчерской ошибки один из финских
транзитных маршрутов - восемнадцать
вагонов-рефрижераторов - ушел не на Москву-товарную, а в направлении Тбилиси...
Пока выясняли, пока искали, пока
виноватых определяли. Игры кончились, надувной Миша из Лужников улетел, и всем
как-то стало не до олимпиад! А тут
из Тбилиси сообщают, что в эшелоне, который стоит на отстое, отказывают
холодильные установки... Вот и ушли финские
деликатесы - все восемнадцать вагонов, официально, в торговую сеть, по сути -
налево, к перекупщикам! Грузия есть
Грузия, там всегда варить монету умели. Так что первый раз в жизни я получил
свою долю, очень приличный чемоданчик с
наличкой! В рублях, конечно, но рубль тогда еще был почти приличный...
- Нет, ты все-таки чистый уголовник... - не выдержала я.
- Может быть... Не знаю... Да, в общем, сейчас кого ни копни, из тех,
кто выжил, - почти каждый так начинал... -
похмыкал он. - Не про то речь. А про то, что спустил я часть гонорара на
ипподроме, слетал в Болгарию - в капстрану меня
бы и не пустили! Поменял заначенные от таможни червонцы на левы, попил ракии,
пожил в Пловдиве в отеле
"Тримонциум" почти как швед... Приоделся с ног до головы в джинсу, купил в
комиссионке магнитофон "Грюндиг",
возложил цветы к памятнику Алеше, а дальше что? Курица не птица, Болгария не
заграница... И вот поймал я какого-то
бомбилу в Шереметьеве, дую домой и чую: чего-то мне до полного счастья не
хватает! И вдруг понимаю - "крем-соды"!
Осталось, оказывается, такое мечтание... И так это меня забрало - как же я мог
забыть такое? - что тут же даю сигнал водиле,
он заруливает в первый же приличный ресторанчик, - а первый по дороге из
аэропорта - это кабак на Речном вокзале, и
требую у официанта не фирменную рыбную солянку, не икру там со стерлядью, а
именно полдюжины напитка "крем-сода",
и чтобы непременно со льда! И понимаешь, Элизабет, оказывается, я все помню -
какого он цвета, этот напиток, и какого
необыкновенного, удивительного вкуса, и как за язык щиплется, в нос газом
шибает, до слезы в глазу... Эта скотина мне
заявляет, что такого напитка на Москве больше нету, потому что Останкинский
пивзавод больше его не выпускает, и он
рекомендует мне успокоиться на сухом брюте комбината "Абрау-Дюрсо", поскольку
шампуза во льду, загазована, и вкус и
цвет почти тот же... Ну, тут мне вожжа под хвост попала, я ему выразительно
демонстрирую пачку купюр в банковской
бандероли и намекаю на то, что большая часть из них может поменять владельца,
если он поставит передо мной именно
"крем-соду". Он решил, что я полностью шизанулся, но Москва есть Москва, и даже
в ту эпоху за деньги можно было
удовлетворить самое непотребное желание.
Я не знаю, где и как он это доставал, но и часа не прошло, как прут они
с напарником три мельхиоровых ведерка с
колотым льдом, и в каждом ведерке потеют по паре знакомых бутылочек с
незабвенными желтыми наклеечками. Я чуть не
прослезился.
Прогнал холуев, чтобы не мешали наслаждаться, открыл бутылочку, налил в
фужер, даже глаза закрыл от
предвкушения...
- Ну и?.. - не выдержала я, потому что он, засопев, примолк.
- А ничего - "ну и!", - усмехнулся он. - Оказалось, Лизонька, что
"крем-сода" - это просто газированная водичка.
Просто - вода! Сладковатенькая, как карамелька, лимончиком отдает, загазованная,
как надо... Но - не больше. И я сдуру
сам же и прикончил это мое вечное ожидание чуда! Поезд-то, оказывается, уже
ушел... Та самая "Рица"! И все уже не такое,
все не то... А самое главное - нет уже того пацаненка, для которого почти все
было недоступным и несбыточным. И уже
никогда не будет. И вот этого мне больше всего жаль. Вот такие пирожки с
котятками...
- Ну и на кой мне эта твоя история? - поняв, что он собирается заснуть
прямо на ковре, погладила я его по голове.
Он вывернул шею, глаза были совсем близко, неожиданно совсем трезвые,
угрюмовато-печальные, какие-то...
жалеющие, что ли?
- Не торопитесь, барышня... - сказал он. - Не гоните лошадей. Все еще у
нас будет. Главное, чтобы не стало скучно.
Когда скучно - это все...
Он сказал "у нас будет"! Этого мне было достаточно. Не у меня -
отдельно, не у него - отдельно, а "у нас". Значит,
вместе...
А через неделю он снова во сне назвал меня - "Нина"...
В октябре светает поздно. Окно в опочивальне еще было темным, но я уже
чувствовала, что вот-вот дом начнет
просыпаться.
Я прикрыла голые плечи Туманского одеялом и выскользнула из спальни. Из
ванных апартаментов я уже
методично вымела почти все, что напоминало о Нине Викентьевне, сменила расчески,
щетки, губки и мочала на новые,
вышвырнула прежние флаконы и банки с шампунями, банными солями и притираниями.
И все равно временами мне все еще казалось, что вот-вот в зеркалах я
увижу ее отражение, она будет сушить
волосы под колпаком или просто пить чай, сидя в кресле в своем любимом махровом
халате с капюшоном цвета морской
волны. Халат я затолкала в самый дальний отсек стенного шкафа, Туманский этого
даже не заметил, однако Элга просекла,
но ничего не сказала, а только криво ухмыльнулась и пожала плечами.
...Больше всего мне хотелось спать, но именно этого я не могла себе
позволить, чтобы не нарваться на
многозначительную ухмылочку старшей горничной или кого-нибудь из охраны. Так что
в джакузи я не полезла, а врубила
все душевые напоры и ожгла себя попеременно теплыми и ледяными струями. После
чего почуяла, что все-таки оживаю.
По дороге в светелку заглянула осторожненько в детскую. На паласе
валялись игрушки, Гришуня спал в своем
ковчеге, в смешном байковом чепце, вечером он жаловался на ушки, и мы с нянькой
закапали ему камфары. Кровать для
няни была тут же, за арочной перегородкой, и моя дипломированная Арина уже
сидела, зевая, и заплетала толстенную косу.
За что я сразу возлюбила эту сдобную деваху, так за то, что она всегда
просыпалась хотя бы за минуту, но раньше Гришки, и
когда мое дитя распахивало свои изумленно-веселые глазенки, она его уже ждала,
уютная, мягкая и большая, будто
собранная из множества объемных и теплых подушек и подушечек. Арины было много,
и ее безмятежной, тихой ласки
хватило бы на хороший детсад. К тому же она успела закончить какие-то особенные
спецкурсы, до нас с Гришкой
повкалывала в нянях в Москве, у каких-то дипломатов из дипкорпуса. Так что за
Гришуню я была спокойна.
Было воскресенье, то есть единственный свободный день моей недели,
когда я могла не придерживаться строго
расписания, которое готовили для меня Элга и Вадим. Но я решила не выбиваться из
распорядка и не расслабляться. Так
легче в понедельник по новой усаживаться на карусель, которую для меня
запускали.
Поэтому ровно в шесть сорок пять, приодевшись в своей комнате, я
входила в кухню в цокольном этаже. Вообщето,
кухней этот белоснежный комплекс из нескольких помещений с разделочными
столами, электроплитами, грилями,
герметичными котлами из нержавейки, наборами сияющих кастрюль, сковородок и
прочими наворотами назвать было
трудно. Это была мощная творческая площадка для самых невероятных изысков
какого-нибудь кулинарного Паганини.
Маэстро тоже был, только его звали Цой, юркий, махонький, всегда бесконечно
веселый и доброжелательный кореец в
белом, как у хирурга, комбинезоне, который держал всю кухонную команду железно в
своем сухоньком кулачке.
По выходным дням, если не ждали гостей, команда отдыхала, на
капитанском мостике оставался только он.
Ко мне он относился с приязнью, только называл "Ризавета", потому что
букву "л" не выговаривал.
При кухне была полустоловка для прислуги, но по воскресеньям
объявлялась полная демократия, и если ты
собирался поесть - изволь притопать именно сюда.
Элга была уже здесь, допивала кофе и просматривала свежие газеты. Не
знаю, кто этим занимался, но каждый день
в шесть утра вся основная московская пресса оказывалась у нас.
Мы молча кивнули друг дружке, я села, Цой загорланил: "Ризавета!
Ризавета! Я рюрбрю тебя за это...
И за это, и за то, я купрю тебе манто!" Так он за мной ухаживал.
И каждый раз угощал чем-то необыкновенно вкусненьким. В этот раз это
были какие-то особенные сочные
оладушки со сливовым джемом. Все остальное было как всегда - поджаристые
тостики, яичница с ломтиками бекона, соевое
масло и прочее. Элга мне завидовала, она лишь изредка могла позволить себе
мучное и сладкое, а я трескала все подряд, и в
немалых количествах, все еще отъедалась, но на меня калории никак не
действовали, и Карловна как-то заметила:
- Вы имеете редкостный хабитус! Лопаете, как акула, но все пролетает
сквозь ваш организм без последствий! Я вам
жестоко завидую!
В общем, мы существовали с Элгой Карловной сносно. В рамках взаимной
вежливой злобности. И конечно,
принять меня за свою ей в этом доме было нелегко. Потому что, как выяснилось,
для хозяйки она была - или стала? - вовсе
не прислугой, консультантом, советником - они были неразлучными почти шесть лет.
И в том, как она относилась даже к
памяти Туманской, было что-то лесбийское. Во всяком случае, мне так иногда
казалось.
Все, что я убирала и выбрасывала из вещей и предметов, принадлежавших
усопшей, Элга как-то незаметно
перетаскивала в свою комнату, и однажды, когда я случайно заглянула к ней -
неприятно поразилась: на стенах были
аккуратно окантованные фотографии - Туманская и Элга рядышком, в основном в
поездках. Был даже цветной снимок, где
они хохочут, держась за руки, почти голенькие, с сисечками, лишь в соломенных
юбчонках, на пляже острова Бали.
Но должна признать, что во всем остальном Элга Карловна держалась
безупречно, работала на меня как
выверенный часовой механизм и если временами щелкала кнутом, погоняя, то только
из-за того, что улавливала, когда мне
охота поволынить.
Она сняла очки, перебросила мне свежую газетку, закурила первую
сигаретку и сказала:
- Примите мои поздравления... Вас начинают замечать!
Я проглядела заметочку со снимком. Действительно, в заметочке
поминалась некая Л. Басаргина, на снимке в
числе еще трех особ я стояла с указкой на фоне какого-то идиотского графика,
касающегося скачков курса евро, а вообще-то
речь шла о работе некоего клуба молодых коммерсантов, подающих особые надежды.
Клуб назывался "Молодые львы".
Предполагалось, что восемь дур и три придурка, имеющие какое-то
отношение к бизнесу, и есть та самая мощная
молодая сила, которая выволочет Отечество из долговой ямы и поведет Россию к
сияющим финансовым вершинам.
- Как вы совершили проникновение в этот клуб? - поинтересовалась она.
- Ничего я не совершала! - обозлилась я. - С месяц назад была
презентация новой фирмы... что-то пейджинговое.
Кто-то из этих типов там сшивался, потащил в их компанию. Показалось -
интересно.
- "Молодые львы"? Это как понимать?
- Во-первых, не львы, скорее львицы... Во-вторых, не очень они уже и
молодые! Траченные такие девочки! Помоему,
кое-кто из них уже полтинник разменял! Вроде вас!
- Вы постоянно устремляетесь к моей личности, Элизабет! - невозмутимо
отыграла она. - С какой целью? Нанести
обиду? Это непродуктивно!
- Я пошла!
- Сядьте!
Она раскрыла толстый ежедневник, вынула ручку:
- Мы имеем спокойную возможность уточнить график ваших занятий,
необходимых встреч и полезных контактов
на будущую неделю. В понедельник открывается семинар по торговым и финансовым
операциям, совершаемым через сеть
Интернет... Это в "плехановке". Аванс по оплате я внесла. Общая стоимость курса
- полторы тысячи долларов. Это
рекомендация Симона! Вам надлежит быть там в понедельник, в восемь тридцать
утра. В четырнадцать сорок пять в
главном офисе на Ордынке - контакт с эстонцами. Форма одежды - платье для
коктейля. Я бы рекомендовала ваше темносерое.
Цвет лица естественный, минимум косметики, из украшений - нитка жемчуга.
Прибалты любят скромность. В
семнадцать ноль-ноль вас ждут в службе финансовой безопасности нашего банка.
Проблемы, методы, средства обеспечения.
Вам надлежит...
- Карловна, миленькая... - состроила я умильную рожу. - Ну выходной же!
Такой день, а? Морозец, солнышко
будет... Давайте на вечер, а?
- Не имею права возражать! - пожала она плечами. - В девятнадцать нольноль
жду вас на рандеву в библиотеке
Проспект на каждый день я проконсультирую с Симоном.
Она величественно кивнула и выкатилась из кухни.
Я посмотрела на часы - кажется, успеваю! Цой довольно смотрел на мои
пустые тарелки, похлопал меня по плечу и
захохотал:
- Хорошо кушаем - хорошо живем, Ризавета! Кажется, только этот кореец и
не подозревал, как меня в доме
именуют почти все остальные. "Подкидыш" - такую прилепили мне кликуху.
- Дай черного хлебушка... С солью! - попросила я.
Из дома я выскочила уже полностью засупоненная для прогулки: куртка с
капюшоном на пуху, лыжная шапочка,
бриджи, мягкие сапожки.
Задохнулась от морозного воздуха. Солнце еще путалось в кронах голых
деревьев, но день начинался прозрачный,
как ключевая вода. На земле на бурых травах лежал нетающий иней, и каждый
кристаллик светился. Возле озера гоготали
гуси. Им хотелось в воду, но воды не было, и они базарили между собой, обсу
...Закладка в соц.сетях
