Жанр: Детектив
Леди-бомж 1-2.
Дарья Истомина
Леди-бомж 1-2.
1. Леди-бомж.
2. Леди-босс.
ЛЕДИ-БОМЖ - 1
Дарья ИСТОМИНА
ЛЕДИ-БОМЖ
Ее прошлое - тюрьма и сума.
Ее настоящее - отчаянная жизнь авантюристки, которая выходит сухой из
воды даже там, где сделать это
невозможно.
Ее работа - заменять в крупных аферах женщину, которой уже нет на
свете.
Ее девиз - пробиться любой ценой, несмотря ни на что.
Ее будущее может оказаться КАКИМ УГОДНО...
Часть первая
НА СВОБОДУ - С ЧИСТОЙ СОВЕСТЬЮ
...Из колонии я вышла ночью. Могла бы еще и не выйти. Я пересиживала
четверо суток и считала каждый час,
который наматывался сверх приговорного срока. Канцелярия волынила со справкой об
освобождении и бумагами на
бесплацкартный проезд по железной дороге до родного моего города На руки выдали
только справку из санчасти, из
которой явствовало, что в моем организме за три года существенных изменений не
произошло. Что было полным враньем.
Потому что, по-моему, от той, что вошла сюда три года назад, не могло остаться
ни молекулы.
Дедуля у меня был большой величиной по генетике, и я понимала, что ни
одной клетки из прежних в моем теле
быть не может. Вытеснились новыми, распались и сдохли клеточки Все прочее - я
имею в виду душу и то, что под
черепушкой, - тоже, по-моему, сдохло.
В казарме среди прочих я уже как свободная жить права не имела, и меня
переместили в медицинский изолятор в
монастырском здании. Я валялась на койке, накрытой солдатским одеялом, втихаря
покуривая (бабы снабдили меня на
прощанье "беломором") и смотрела сквозь решетку на озеро. Разогретое первым
июньским теплом озеро парило, над водой
клубились и орали чайки, и далеко смутно просматривалась пристань и долговязые
портовые краны - там была воля.
Еду мне приносила санитарка, старая жилистая тетка из крутых,
пристроившаяся при санчасти. Она была синяя от
наколок и походила на смирную сонную лошадь.
Но она-то и дала мне дельный совет:
- Толкнись к Бубенцову, девка! Иначе они тебя будут мурыжить до
скончания века...
Бубенцов у нас в колонии был замом по воспитательной работе. Раньше их
называли замполитами. Такой
лысоватенький кругленький майорец, похожий на доброго пупсика Только глазки у
него были навыкате и холодные Долбил
он нам по мозгам постоянно, в основном о том светлом будущем, которое последует
после того, как каждая из нас искупит
вину.
Ходили слухи, что как мужик Бубенцов не имеет равных, с ним можно
столковаться на предмет забеременеть, что
сразу переводило ту или иную разнесчастную долгосрочницу в разряд льготников. Ее
освобождали от тяжелой работы,
переводили в отдельный барак и ставили на доппаек, в котором случались даже
сливочное масло и кое-что мясное. Ну, и
после родов тоже случались просветы.
Тетка сработала как надо - к Бубенцову на последнее "собеседование"
меня отвели в ту же ночь.
Он начал долдонить что-то про мою будущую жизнь, но я его оборвала:
- Я готова! Где?
Он заюлил глазками, морда стала красной, посопел, раздумывая. - видно,
все-таки осторожничал, - но потом увел
меня из своего кабинета с портретом обожаемого президента и триколором, распятым
по стенке, в каптерку. Я знала: Бубен
распоряжался всей гуманитарной помощью и все наши вольнонаемные, отиравшиеся при
канцелярии и иных службах,
щеголяли в одинаковых розовых куртках, легоньких, из синтетики, шведских,
кажется.
Он включил электричество, стеллажи были забиты картонками с барахлом,
на вешалках аккуратно размещены
платья, кофты, пальтуганчики и куртки. Отдельно стояли туфли, кроссовки, ботинки
и сапоги на каблуках, заведение у нас
дамское - гуманисты из Европы это, видно, учитывали.
Габаритами меня предки обеспечили немалыми, росточек под сто
восемьдесят, обувь - тридцать девять, ну и так
далее. Когда-то в прошлой жизни мне не раз вонзали в спину: "Во, кобылища!" А
как-то клеился какой-то тип,
занимавшийся модельками и уверявший меня, что я - именно то. Но я-то понимала,
что со своей рожей на Линду
Евангелисту не потяну, а на меньшее - к чему кувыркаться?
Так что с подбором барахлишка вышли кое-какие проблемы. К тому же мне
не хватало до нормы килограммчиков
двенадцать, так что я представляла из себя нечто дрынообразное. Но в конце
концов я подобрала кое-что, в чем на той самой
свободе, на которую "с чистой совестью", можно было бы смотреться не совсем
чучелом: белый летний пыльник-плащ до
пят из плотной ткани, с пояском, черную юбку с боковым разрезом из рыхлого
вельвета, кремоватую кофточку коротким
рукавом, черные туфли на низком каблуке, на липах. Все это было уже ношеное,
"секонд хенд", но стерильно отчищенное и
пахло химией. Правда, здесь попадались и совершенно новые вещи - бельишко в
целлофане и все такое, и я сгребла
гарнитурчик из бюстгальтера и трусиков, две пары колготок я слаксы в
геометрический рисуночек - черные и красные
квадратики и треугольнички.
Бубенцов сидел за столом, поглядывал молча и что-то помечал в амбарной
книге.
Я подумала, сняла с себя казенную куртку из дерюги, стянула сатиновое
платье, короткую рубашонку и скинула
трусики и бюсик.
Скинула какие-то тюки со стеллажей и уселась на них.
- Без резины не буду! - сказала я.
- Не боись... - поднялся он. - Все продумано, С учетом пожелания...
- И свет выключите! Я со светом не умею...
- Понимаешь... - фыркал он, прыгая на одной ноге к выключателю. Потому
как путался в штанинах. Единственное,
что я разглядела, что ноги у него как столбы и волосатые.
А потом я закрыла глаза и заставила себя отключиться. Пусть делает что
вздумается. Меня это как бы не касается. В
общем-то, не очень противно было. Просто я изо всех силенок изображала из себя
бесчувственную колоду. Вроде как бы это
все и не со мной.
Впрочем, я и выжила, наверное, здесь потому, что с самого начала
решила: все, что происходит, происходит еще с
кем-то посторонним, а я так, как бы смотрю со стороны. Что-то там, в глубинах,
вздымалось нетерпеливое, как-никак три
года без подобных процедур не хухры-мухры, и если я сама забыла, как это
делается, то что-то во мне все это прекрасно
вспоминало, Но меня душил мутный запах какого-то одеколона, отталкивало
неустанное обшаривание потных рук, и я,
собравшись, кусала губы и старалась не отвечать.
Бубенцов остался недоволен.
Когда я одевалась уже в новое, он проворчал:
- Поактивнее бы надо, Лизавета! Разве я вам враг, Басаргина?
- Какая есть... - стыдливо сказала я. - Такая я. Не такая...
Больше всего я боялась, что он меня задержит до утра.
- Ну, с новой вас жизнью! Успехов в труде, и все такое... - сказал он.
- В два тридцать катер! Можете успеть...
У него, оказывается все было при себе - конверт с сопроводительными
документами и даже какие-то небольшие
заработанные мною деньги.
Через полчаса служебный катерок уже отваливал от бревенчатого причала
между ледниковых валунов, я стояла на
корме и смотрела на остров. У нас тут - севера, и в июне ночи почти не бывает,
небо было гнойно-желтого цвета, серая вода
озера стыла, как зеркало, и в ней отражался весь громадный и плоский монастырь,
с белыми низкими стенами, до половины
заставленными гигантскими поленницами дров (в бывшей трапезной, кельях и службах
отопление было печное), с
невысокими шатровыми башнями, сложенными из природного камня, и мне было как-то
дико и странно, что ничего этого я
больше не увижу и ничего подобного со мной больше не будет - ни страшных зим,
когда по льду озера вздымаются хвосты
метелей, ни холода, от которого не согревает ничто, ни бесконечного стука
швейных машинок в цехах, где мы шили
камуфлу армейскую, и истерик, и временами вспыхивавших бессмысленно жестоких
скандалов и разборок.
Я уже знала, что сделаю прежде всего. Едва катерок приткнулся к
причалу, я прошла мимо сонных складов и
штабелей кругляка - отсюда на баржах лес отправляли к финнам, - спустилась на
берег и добралась до закраины сосняка.
Огородики закончились, и здесь было совершенное безлюдье, только плоские скалы,
уходившие в озеро, и навороты
ледниковых валунов.
Вода была чистая, как слеза, прозрачная, и даже на глубине
просматривались четко, как сквозь оптическое стекло,
коричневые бороды водорослей, белый донный песок и серебряная рыбья мелочь.
Я разделась донага, зажмурилась и прыгнула в воду. Это была не вода, а
жидкий лед. Ощущение было такое, будто
с меня одним махом содрали кожу. Чего я и добивалась. Чтобы все, что было, -
содрать! Плаваю я как рыба, благо родилась
и зрела на Большой Волге, но все-таки понимала, что меня может стиснуть
судорогой.
Набрала воздуху, нырнула и сумела ухватить со дна горстку искристого
песку.
Вылезла я на берег, только когда учуяла, что начинает отмерзать самое
дорогое.
Поскуливая, открыла хозяйственную сумку из коричневого дерматина (такие
выдавали всем освобожденным),
выдернула вафельное полотенце со штампом и растерлась докрасна. Волна горячей
крови ударила изнутри, раскалила кожу,
и мне вмиг стало тепло и радостно. Я будто смыла одним махом все - запахи тухлой
капусты, хлорки и копеечной
косметики, которая продавалась в лавочке в зоне, и ночные всхлипы и стоны
товарок по беде, которые самоудовлетворялись
на двойных койках, и бесконечные зимы, когда тебя загоняют в цех, когда еще
темно, а выгоняют, когда уже темно, и
кажется, что ни весны, ни солнца не будет больше никогда, и каптерку с сопящим
заместителем по воспитательной работе,
словом - все-все!
Я переложила кое-какую мелочевку из сумки в пластиковый пакет с мордой
патриотичного Газманова на фоне
золотых куполов, нагрузила сумку камнями и зашвырнула ее в озеро. По этому
коричневому дерьму здесь вольные сразу
определяли, что сударыня - только что с острова. Могли и прицепиться. Те же
менты на вокзале. И устроить мне что-нибудь
наподобие каптерочного Бубенцова. Пока я без паспорта, я кто? А паспорт мне
должны выдать только далеко отсюда.
Солнце наконец ударило сквозь кроны сосен, озеро вмиг заголубело, чайки
превратились в белоснежные хлопья в
перламутровых небесах, и я поняла, что дико хочу жрать, лопать, трескать, грызть
и высасывать!
К концу срока меня стало одолевать совершенно дикое желание - я хотела
пива. Не вонючего самогона, который
втихаря гнали у нас в пищеблоке, не политуры из мебельного цеха, от которой не
отказывались матерые долгосрочницы, и
даже не нормальной водки, что иногда приносили охранницы, а именно пива -
такого, что обожал дедуля и каковым
отпаивал меня лет в двенадцать, когда понял, что моя скелетина никак не решается
нарастить плоти. Горьковатого,
соломенно-рыжего, холодного, в запотевшем тонком стакане. И чтобы была воблочка
с твердыми брусочками соленой
икорки, вкусной хребтинкой, лупастая.
Что и свершилось! Правда, в вокзальном буфете стеклянных стаканов не
оказалось - были бумажные стаканчики.
Но пиво было классное, не "жигули", но чешский "Будвайзер". Вместо воблы я
обзавелась хвостом копченой, скумбрии.
Взяла еще горячую сардельку с горчицей. Вокзал я видела впервые, меня с прочими
привезли в "Столыпине" и разгружали
на дальних путях, а потом, с овчарками, прогнали на пристань. Но здесь было по
ранности еще безлюдно, довольно
чистенько, а буфетик был забит импортом, который докатился и досюда.
В буфете шуровал пацаненок, у которого я вызвала явное любопытство. Но
прикид у меня был приличный, к тому
же я прикупила и зажигалку, и пачку дорогого "Ротманса", что свидетельствовало о
моей высокой покупательной
способности. И он явно раздумывал, куплю ли я еще чего или нет. Я тоже
прикидывала, сколько у меня осталось, после того
как я, как нормальная, взяла купейный билет в кассе. В комендатуру, где могли
выписать бесплатный литер, и соваться не
думала.
Над буфетом висел портрет Ельцина - предвыборный плакат с призывом от
девяносто шестого года. Его уже
засидели мухи. С господином Ельциным наши пути разошлись как раз в девяносто
шестом. Или девяносто пятом? В
общем, он пошел на новый срок в президенты, а я - на свой первый в колонию.
"Кин сав!", как говорят японцы, "Йедем дас зайн!", как говорят
германцы, или "Каждому свое!", как сказала мне
судья Маргарита Федоровна Щеколдина, когда я, ничегошеньки не понимая, сидела в
клетке в нашем горсуде и на меня с
любопытством пялились полгорода, сбежавшиеся на экзотическое зрелище.
Пора было производить инвентаризацию. Я посасывала пивко и прикидывала.
На данный момент мы имели не то
чтобы невинную, но так и не сумевшую накопить хотя бы приличный секс-опыт
незамужнюю девицу Лизавету Юрьевну
Басаргину, двадцати шести годов от роду (уже это свидетельствовало о
надвигающейся старости!), бесправную,
безработную, без определенного места жительства, с трудом соображавшую - куда
крестьянину податься?
То есть, конечно, подаваться мне надо было на родину. Только что там
меня ждет, а главное, кто?
Я вынула из пакета зеркальце и оглядела себя. Мордень была почти
приличная, только бледные губы,
потрескавшиеся и сухие, потому что помадой на острове я не пользовалась (не для
кого!), а крем закончился Блекло-синие
глаза под бесцветными бровками казались безразличными. Зеленеют они у меня почти
до черноты, только когда я в психе -
в стрессе, значит. Реснички ничего, мохнатенькие и длинные, но без подмазки их
почти не видно. А вот скулы обозначились
неожиданно резко и грубо, и стала ясна заметная раскосость моих глазенапов - это
у меня от азиатских предков.
Дедуля мне как-то поведал, что где-то когда-то чуть ли не во времена
питекантропов или нашествий Мамая на
Москву кто-то приволок не то из Казани, не то из еще какой-то Шемахани в виде
военной добычи не то шахиню, не то
рабыню, она и наградила бесчисленное потомство Басаргиных крутыми скулами,
свирепым темпераментом, а главное,
гривами совершенно черной, вороненого отлива, волосни. Каковая в виде короткой
щетинистой стрижки венчала и мою
башку.
Хорошо еще, что шахиня не наградила меня генами кривоногости, которыми
славятся кочевники, - с ходулями у
меня более чем в порядке.
Вообще-то дед утверждал, что я являю собой образец той общности,
которая в недавние времена именовалась
"советский народ". То есть во мне намешано столько кровей, что я запросто могу
считать своим любого бога - от Будды до
Христа или Магомета. Католическая Дева Мария мне тоже не чужая со стороны
польской прабабки, где-то там во временах
маячили и какой-то грек, сосланный в Джамбул из Черноморья, и даже казаки,
переселившиеся с Кубани на Алтай на сто
лет раньше.
В общем, я на это дело плюнула и объявила как дедуле, так и всему
свету, и прежде всего себе, что я - Лизавета
(тоже мне имечко сыскал дед!) Басаргина по кличке "Дрына" была, есть и останусь
на веки вечные волжанкой, то есть
совершенно российской, русской девицей - и катитесь вы все ко всем чертям!
Мамулечку все это не волновало. Мамулечка к пяти моим годам подкинула
меня деду и умотала в солнечную
Моравию с очередным мужем, кажется, все-таки последним. Я его не помню. Вроде бы
это был веселый и толстый грузин с
роскошными усами, директор плодоовощного совхоза под Гори, проходивший
стажировку в институте у деда. Пару раз в
год через Москву к нам на Волгу его люди привозили посылки из Грузии: вино в
бочонках, чурчхелы, гранаты и
потрясающее варенье из незрелых грецких орехов и лепестков роз. С посылками
мамулечка передавала писулечки - в них
мне рекомендовалось чистить зубы два раза в день, учиться на "отлично" и
слушаться дедушку.
Кто был моим папулечкой, я так до конца и не выяснила. По одной из
версий - военный моряк с атомной подлодки,
который вроде бы служил на Чукотке и познакомился с мамулечкой в военном
санатории в Алуште, будучи в отпуске. В
первом классе я рисовала его рядом с чумом и моржами, с большим пистолетом в
руках. По моему разумению, таким
образом он подводно стрелял моржей и китов. Возможно, мать ждала более удобного
момента для объяснений. Словом,
когда я созрею. За одно я ей была благодарна. Несмотря на свои бесконечные
замужества, она сохранила девичью фамилию,
каковой наградила меня. Иначе я бы свободно могла быть какой-нибудь Алибабаевой
или Махарадзе.
В девяносто первом все накрылось - и вино в бочонках, и писулечки, и
варенье из лепестков роз. Грузия стала
заграницей.
В общем, дед для меня был всем - и мамкой, и нянькой, и кормилицей.
Муштровал он меня свирепо, вовсе не как
девицу, а как пацана. Видно, ему не хватало не внучки, а внука. Так что к
четырнадцати годам, тощая, как глиста, но
мускулистая, я запросто переплывала Волгу в самом широком месте, там, где она.
впадает в водохранилище, наматывала на
стадионе при школе километры (я предпочитала длинные дистанции, а не спринт),
пробовала толкать ядро, но потом
остановилась на волейболе, лупила дичь на пролете из любого из дедовых
дробовиков и бокфлинтов из его коллекции и
даже как-то завалила под Тверью кабанчика, дралась всерьез с пацанами из
слободы, которые исконно враждовали с
"институтскими", из НИИ, и не до первой кровянки, а так, чтобы улепетывали. Не
раз получала и сама, но дед к моим
фингалам относился с одобрением. Освоила его трофейный мотоцикл с карданной
передачей, "бээмвэ" образца сорок пятого
года, и действительный член академии сельхознаук, руководитель самой мощной
селекционной структуры по пасленовым
культурам, к которым относилась и картошка, даже не догадывался, что в
одиночестве я раздевалась, в тоске разглядывала
острые кукиши на плоской грудке и с ужасом думала, что я на веки вечные останусь
плоской и тощей и у меня никогда не
отрастет ничего приличного.
Но ничего - все отросло, что и положено, в некоторых местах буйно
заколосилось и закурчавилось, но то, что я не
мальчик, дед понял только в тот день, когда на меня обрушились первые регулы, и
он, перепугавшись до икоты, вызвал
"скорую" из города, спасатъ меня от неведомого заболевания, и потом женщины из
его института тихо ржали над дедом и
пересказывали этот анекдот городским.
Иннокентий Панкратович Басаргин был картофельным гением, выводил и
районировал сорта в основном для
средней России, много потерпел еще молодым во времена борьбы с космополитизмом,
в раз-рад коего входило и учение
монаха Менделя, и в те же годы, когда гены объявлялись извращением буржуазной
науки и даже думать о них было
запрещено, втихую, на должности старшего лаборанта, вышибленный отовсюду и
только по случайности не посаженный,
колдовал над своей картошкой...
В чем и преуспел. Коровы, которых академик Лысенко кормил бракованным
шоколадом с фабрики "Красный
Октябрь" и поил сливками; чтобы они показывали невиданные достижения по
жирности, благополучно передохли или
были переработаны на микояновские котлеты, про академика Лысенко забыли, а мой
Иннокентий Панкратович гордо ездил
на чешской "шкоде", которую ему подарили народно-демократические чехи за
отстаивание достижений монаха Менделя,
стоял по праздникам на фанерной трибуне в центре города с лауреатской медалькой
на пиджачке и колдовал над новыми
картошками не столько за электронным микроскопом, сколько на опытных делянах, в
ватнике и резиновых сапогах, с
заслуженной, отполированной его мозолями лопатой в руках.
Но деда не было уже четыре года. Моего сухонького, как стручок,
стремительного и горластого матершинника,
который изумлял нерадивых сотрудников ругательствами на самой изысканной латыни,
до старости лет курил махру и
иногда запивал по-черному. Правда, в запое я его никогда не видела, потому что в
эти дни он скрывался в лесничестве у
знакомого лесника. Что-то ему не нравилось в ходе всей жизни в России, и иногда
у него это прорывалось. "Мне-то что,
Лизка! - говаривал он. - Я свое отжил. Мне тебя жалко". Как-то, я была уже в
девятом классе, он застукал меня с сигареткой
в зубах, накостылял по шее и заявил:
- Не курить по сортирам, мерзавка! И вообще - не курить! В конце
концов, ты у меня кто? Ты у меня должна быть -
леди!
- Леди-то леди... - мрачно огрызнулась я. - Только леди в таком тряпье
не шалаются! А мне и надеть нечего!
- Ну да? - удивился он.
Кажется, он считал, что школьные юбки, свитера и ботинки типа
говнодавов - именно; то, что мне надо.
Но тут возбудился, усадил меня в "шкоду" и свез в Москву. От нашего
городка до столицы два с половиной часа на
электричке, по шоссе можно домчать и скорее, но он вел нашу тачку часа три и все
допытывался, что именно входит в
гардероб современной девицы, леди, словом. Тогда еще существовали "Березки", но
уже появились первые вольные
лавочки, академик был заряжен какими-то чеками за иноиздания, пачкой
отечественных стольников и прибарахлил меня по
высшему разряду. То есть выпустил козу в огород с капустой и только с
любопытством следил, как я привередничаю.
Тогда я и купила первые мои "шпильки", две итальянские "грации",
мушкетерские сапоги типа ботфортов,
бельишко с кружавчиками, упаковки с колготами, три платья, какие-то кофточки,
короткую полушубейку из канадской
нутрии абрикосового меха и, в довершение ко всему, громадную шляпу из соломки с
цветком. Шляпка мне шла как корове
седло, но удержаться я не смогла, и когда я ее примеряла, делала для тренировки
элементарный "кокет" - глазками в угол, на
нос, на "предмет", дед пробормотал:
- Да ты у меня и впрямь... уже... леди! Очевидно, в его понимании
истинной леди надлежало изъясняться только
по-аглицки, потому что уже на следующий год он умудрился меня воткнуть на
всемосковскую фабрику невест, то есть в
иняз имени Мориса Тореза. И я пошла осваивать "инглиш".
Московской прописки у меня не было, с пропихиванием в институт были
сложности, но Панкратыч преодолел все,
поскольку, как я понимала, окончательно уверился, что, несмотря на его усилия, я
намерена перейти в ранг дамы и
мужественного наследника из меня уже не выкуешь.
Мне подыскали комнату у одной тетки в Марьиной роще, и я пошла брать на
абордаж Москву! Время было
веселое, то "гэкачеписты" со своими танками, то прибалты отваливают, то хохлы за
самостийность и жовто-блакитность
борются. А тут еще и картоха пошла маршем из-за бугра, то голландская, то
шведская, то еще черт знает откуда, мытая,
розовенькая, в сеточках. И наши российские плоды и овощи пошли сдавать к
чертовой матери все бастионы и крепостя. И
так же стремительно пошел скукоживаться и дедов НИИ. Возбужденное волей
колхозное и совхозное крестьянство пошло
растаскивать все, что можно, опытные дедовы деляны неубранной ушли под снег, все
его драгоценное вымерзло, и вот тогда
я впервые увидела дедульку в драбадане, он пил, уже не стесняясь, сидя в
разоренной теплице, и все спрашивал меня
растерянно:
- Ну, и зачем я жил, Лизавета? Потом было многое. Многое было. Но
потом.
..Я очнулась от того, что динамик под потолком буфета хрипел про то,
что пассажирский поезд "Архангельск -
Москва" отправляется через пять минут.
Поезд шел проходом, с северов, и это был мой поезд.
И вот тут-то впервые я по-настоящему испугалась. Я вдруг поняла точно,
что мне нельзя ехать домой. Потому что
если я доберусь до родного городка, то после первохода непременно вернусь сюда.
Меня вернут обязательно. В таком же
"Столыпине". Снова шить камуфлу в монастыре и считать дни. Только это уже будут
не дни, а годы. Потому что если я
вновь увижу те рыла, которые меня сюда законопатили, я не выдержу. Не смогу. Я
же там весь этот город сожгу к чертям
вместе с горсудом и судьей госпожой Щеколдиной Маргаритой Федоровной, я же
доберусь до дедова "бокфлинта" -
верхний ствол в чок, нижний в получок - раздобуду жаканы и картечь на дикого
кабана и перестреляю их всех - от Ирки
Гороховой до следователя Курехина, до этого сопливого Зюнечки, до каждого, кто
надевал на меня наручники, кто лупил
меня в камере следственного изолятора и кто превратил меня вот в такую. Этакую,
значит...
Но куда-то ехать было надо. Не все ли равно теперь, куда?
Я рванула на дощатый перрон, успела влезть в свой купейный, ткнув билет
проводнице. Она сказала:
"Занимай любое место. Пустыми идем".
Я и заняла одно из дальних купе. Совершенно пустое.
В вагоне было грязно и холодно, оконное стекло немытое, в потеках. Я
успела увидеть, как уехал назад деревянный
вокзал с электрическими часами без стрелок, с разбитым стеклом, как поплыли мимо
штабеля экспортного леса, весь этот
чертов кругляк, брус и пиленка, открылся порт с неподвижными кранами,
распахнулось и закружилось совершенно
сказочное от солнца и сверкающей зыби озеро, далеко всплыл плоский остров с
прижатым к земле монастырем и еле
видимыми сторожевыми вышками на стенах, - и заплакала.
Это было впервые. За все три года четыре дня и восемь часов.
Плакать - это было для них слишком. Плакать я себе больше не позволяла.
И вот - реву... Чего оплакиваете, леди? К
чему?!
"ПРЫГ-СКОК! ПРЫГ-СКОК! ОБВАЛИЛСЯ ПОТОЛОК!"
Летом девяносто шестого я получила диплом и вылетела из иняза, трепеща
крыльями, как вольная, гордая и
полностью независимая орлица. Домой я возвращаться не собиралась. Уже почти
внедрилась в одну небольшую турфирму
- оформлять путевки, крутиться с рекламой, а главное, и переводить, и
сопровождать группы россиян, в основном в
Грецию, Югославию и, вообще, по европейским югам. Но впереди явственно маячил
Лондон и, естественно, Париж, куда я,
как каждая созревшая в условиях "совка" девица, рвалась всеми фибрами.
Фирмочка была веселая - четыре наглых пацана, две девицы моего разлива,
офис в полуподвале на Поварской,
много бизнес-планов и мало денег. Но зато весело и, в общем, перспективно.
Поскольку босс, из бывших военных
переводчиков, Витька Козин, обладал энергетическими и взрывными возможностями
атомной бомбы средней мощности,
успел пошалаться по планете, навел мосты не только с греками и шел на запах
валюты, как акула на кровь. Но все вбухивав
в фирму, то есть в нас.
Но тут я получила письмо от Гаши, в котором она требовала, чтобы я
немедленно объявилась, потому что после
смерти дедули прошло какое-то положенное время и мне надо было вступать в права
наследования. Сама я
...Закладка в соц.сетях
