Жанр: Детектив
Леди-бомж 1-2.
...ами... Знаешь, до чего додумался? Если бы не ты, так его бы,
может, уже и на свете не было? Может
быть, он уже где-нибудь приютские макароны лопал! Думаешь, я не знаю, как она
тебе его подбросила? Я про тебя,
Басаргина, знаю все, что знаешь о себе ты сама, и немножечко больше... Только
вот вроде бы так все выходит, что пацан там
должен быть, где его нормальный дом. Нет, ты не думай, я от него не отказываюсь.
Только какой я ему папочка? Стыд
один... А пацан, он знаешь ведь какой! Он удивительный пацан!
- А как же... мутер? - спросила я.
- М-да... - почесал он затылок растерянно. - Мне она, конечно, врежет.
Только по-другому нельзя. Ты не думай,
Басаргина, я деньжат подбрасывать буду... Телка вот эта мордатая, которая его
зализала, обрыдала всего, это нянька, что ли?
Давай с этого и начнем: няньку я беру на себя! А вообще я знаешь как понимаю!
Тут, с тобой, у него совершенно другая
панорама перспективы. Москва же... Тем более ты с языком. Он у тебя в момент по
инглишу залопочет... А я мешать не
буду. Ну, может, только так, иногда... На часок закачусь... Если не прогоните!
Я молчала.
Конечно, я догадывалась, что дело было не только в Гришке.
В отличие от Щеколдиной-мутер, Зюнька, видно, не забыл то, что они со
мной сотворили когда-то. И кажется, я
сильно преувеличивала его дебильность. Всю жизнь мутер водила его на поводке, в
наморднике и приучала, как бобика,
выполнять ее приказы не раздумывая. Но что-то там в этом забалованном парне еще
оставалось девственно-невинным и
нетронутым, и, по-моему, Гришунькино одиночество, его ужас перед чужими, его
бездомность так бы не тронули его, если
бы когда-то в своем детстве он не переживал чего-то похожего. Если я не забыла
того, о чем сплетничала Горохова, то
сопливого Зюньку мутер, занятая учебой в юридическом, а затем судейскими делами,
держала на расстоянии от себя,
перебрасывая от одного родственника к другому, что-то там у нее не складывалось
в семье с мужем - лектором общества
"Знание", и несколько лет они жили отдельно друг от друга, хотя формально и
оставались семьей, поскольку развод мог
лишить их партийной непорочности.
Мое молчание Зюнька понял как-то по-другому. Он поугрюмел.
- Басаргина, Басаргина!.. Может, я сдуру к тебе? Может, тебя это не
устраивает? Тогда скажи - как? Главное, чтобы
ему было нормально! Скажи - я все сделаю!
- Балда, - сказала я наконец. - Ты же сделал!
И начала реветь.
...Мы просидели с ним в кухне до утра. Я все время бегала в детскую, я
боялась, что мне все это снится. Мальчонка
спал спокойно, дышал ровно. Пуделишка похрапывала, свернувшись в мохнатый
клубочек в его ногах, а нянька Арина,
разобиженная, лежала в дальнем углу на своей постели и, отвернувшись к стене,
делала вид, что читает при ночничке
"Лолиту". Наконец она не выдержала и сказала мне сипло:
- Что вы гоняете туда-сюда, будто меня нет?
По-моему, она считала, что я ее жестоко унизила при постороннем
симпатичном парне, и разделить нашу трапезу
категорически отказалась. Мне было как-то не до ее закидонов.
И Зюнька, и я, не сговариваясь, старательно избегали самой больной темы
- как они поступили со мной когда-то.
Мы словно переходили Волгу по первому тонкому льду, старательно обходя черные
плешки промоин и парящие полыньи.
Зюнька лишь мельком обмолвился, что Ирка Горохова уже уехала с кем-то на юга и
клятвенно пообещала больше вблизи
него не возникать. Так же вскользь он помянул Кена, в том смысле, что тот еще
при Туманских присматривался к местным
судоремонтным мастерским, заброшенным еще с девяностого года. Мастерские уже
растащили в куски, на стапелях еще
стояли не порезанные на лом две самоходные баржи, на которые не успели поставить
двигатели и которые его очень
интересовали.
Больше Зюнька ничего не знал, кроме еще одного: "По-моему, он под мутер
клинья бьет..."
Чему я, зная Тимура Хакимовича и его склонность к особам скандинавскоприбалтийского
типа не старше
двадцати пяти, просто не поверила.
Это было как бы совершенно ненужное упоминание имен, с которыми у меня
(возможно, и у него) были связаны
очевидные малоприятности, и мы торопливо переключились на более приятное. Более
приятным для нас с ним был наш
город, наше детство. Мы с Зюнькой долгие годы шлепали в одну школу, только я его
опережала на три класса. Учителя у нас
были одни и те же, и мы дружно ржали, вспоминая нашего физрука по кликухе Месье,
тощего, как жердь, престарелого
бабника, который красил волосы, усики и баки, изо всех видов спорта признавал
только фехтование на шпагах, рапирах и
эспадронах и жутко любил выступать на школьных вечерах самодеятельности, гикая и
сигая в летящем шпагате на учебный
манекен, который протыкал своей рапирой. Костюм для фехтования, узкий камзол и
короткие панталончики из белого
полотна, был уже старый, и он штопал его и подлатывал, потому что купить новый
по нынешним временам не мог.
Фехтовальные защитные маски он тоже чинил сам, затягивая дырки проволочками, и
мы боялись его фехтовальных бзиков,
потому что запросто могли получить в лоб укол или проткнуть глаз.
В каждом городе есть свой сумасшедший. У нас он тоже был -
привокзальный алкаш Насос, который,
наклюкавшись, забирался на постамент памятника Ильичу и произносил многочасовые
речи, как с праздничной трибуны,
приветствовал невидимые колонны трудящихся и орал: "Привет труженикам девятого
банно-прачечного комбината!
Пятилетку в четыре года! Ура-а-а!" Мильтоны его не трогали, потому что это было
бессмысленно: все знали, что у него есть
справка из психдиспансера, и, когда он засыпал, на площадь за ним с тачкой на
четырех колесах приходила мать, тихая
старушка. Она грузила сынка на тачку и везла домой.
Зюнька знал все, что знала и я, катался на ледянке с того же раската,
вылетая на лед Волги, ходил на "протыр" на
киносеансы для взрослых, в кинотеатр "Садко", он тоже застал времена, когда
никаких видиков не было, и малолеток по
вечерам в кино не допускали, "смыкал" на мормышку окуньков, когда Волга
заковывалась и весь город высыпал на лед,
крутил коловоротами дырки для подводного лова, помнил, как громкоговоритель на
набережной пел голосом молодого
Кобзона "Пока я ходить умею...".
Отцы и матери города, тогда исполкомовского и райкомовского разлива,
мормышками не баловались, но считали
своим долгом показать себя трудовому народу и прогуливались по набережной, чинно
беседуя о судьбах любимой Родины
вообще и вверенного им города в частности.
На лед выезжала гуманитарная автолавка, такой синий фургон, с которого
продавали, спасая от мороза рыбачков,
водяру в розлив, бутеры с колбаской и красной икрой (тогда она стоила копейки),
и отгуливающими выходные народами
овладевало всеобщее воодушевление. Я крутилась возле Панкратыча, который,
закутанный в тулуп, в меховом треухе,
валенках с галошами, сидел, как памятник самому себе, на ящике над дыркой во
льду, клюкал из фляжки и пытался
прогнать меня в тепло, домой. Выуженные полосатые окуньки, еще какая-то рыбья
мелочь прыгали по льду, я их собирала,
они пахли свежо и арбузно.
Во времена идиотской горбачевской борьбы с алкоголизмом автолавку уже
на лед не выпускали, закусь с колбаской
и икоркой тоже куда-то пропала, но все знали, что под старым мостом сидят с
пяток бабок с самогонкой в китайских
термосах и продают как бы чай. Иногда на лед выезжал местный грузин, дядя Левой,
у которого была будка по починке и
чистке обуви возле вокзала. Он вывозил якобы подышать свежим воздухом свою
бабушку, грузную старуху в черном,
закутанную в платки. Бабушка сидела в кресле, поставленном на лыжи, и даже менты
прекрасно знали, что под юбками у
нее громадная бутыль с чачей. Менты делали вид, что жутко борются, рыбаки делали
вид, что жутко их боятся, но морозище
и ветер равнял всех, и все алкали из одних и тех же источников. Правда, рыбаков
прибавлялось, и это было уже для многих
не зимнее развлечение, а рыбалка всерьез, продукты все дорожали и дорожали,
многое вообще куда-то исчезало из продажи,
и зимняя свежая рыбка становилась ощутимым подспорьем для многих семей.
А как-то даже я увидела нашего Месье, который неумело сверлил лед
коловоротом и, кажется, впервые
присоединился к добытчикам. Академик Басаргин, дедулька мой обожаемый, тихо
ржал:
- Мотай на ус, Лизавета. Чего там в Москве не придумывают, а Волга, она
все еще впадает в Каспийское море...
Любой указ на козе объехать можно... И Волге впадать туда же... Если, конечно,
ее каким-нибудь указом куда-нибудь не
прикажут повернуть! Перестройщики, мать их!..
Я досады и тревоги Панкратыча по малолетству не понимала Тогда больше
всего меня волновало то, что моя
соседка по парте, Горохова Ираидка, уже с гордостью напялила лифчик первого
размера, а на моей плоской грудке все еще
торчали два розовых прыщичка, что было по меньшей мере унизительно.
...Зюнька принес с собой то, что, казалось, осталось для меня далеко
позади: мой городишко, людей, которые знали
меня и которых знала я, времена, которые уже никогда не возвратятся. И
оказалось, что все это было для меня не просто
неповторимым, но самым главным, самым важным, и память о том, как я начиналась,
чем жила и о чем мечтала,
полыхнула вдруг остро и беспощадно, как будто я еще могла бы вернуться туда, к
самой себе, к живому деду, тогдашней
Гаше и тогдашней Гороховой, к Петьке Клецову, будто я уже не потрепанная особа
двадцати семи годов, которую вынесло
по кривой в столицу к делишкам, которые я не очень понимала и очень не любила, а
все еще та, прежняя, беззаботная и
простодушная, нетерпеливо ждущая, когда можно будет смыться в настоящую жизнь,
переступить порог дедова дома, за
которым - счастье...
О своих нынешних занятиях Щекоддин не распространялся, сказал только:
"Немножко "покрышевал" в Твери, в
одной команде... Но мутер дала по мозгам, когда в мэры нацелилась. Чтобы не
портил ей биографию. Так, кручусь по
мелочам..." И стал рассказывать, как все, кто знал внучку Иннокентия Панкратыча
Басаргина (а это был почти весь город),
пришли в восторг и изумление, когда на обложке дамского двухнедельника появилось
мое изображение. Кто-то
оборотистый смотался в Москву и прикупил несколько десятков экземпляров того
номера и толкал журнал с рук в три
цены, а вышибленный уже на пенсион по дряхлости Месье рассказывал всем, как
готовил из меня в школе классную
рапиристку, хотя это было полным враньем: в младые лета я бегала на городском
стадионе четырехсотку и прыгала в длину,
но даже до первого разряда не добежала и не допрыгалась.
Когда под утро он собрался уходить, сообщив, что должен встретиться с
каким-то московским приятелем, который
обещал ему новый двигатель для катера, я, совсем размякнув, сказала ему, что он
может приходить в мой дом к Гришке в
любое время дня и ночи. Он, подумав, отказался:
- Лучше не надо, Лиза, пока. Он же боится меня, как Бармалея. Дрожит
весь. Я позванивать буду. А там как
выйдет. Чего загадывать?
Он вынул из чемодана бумажник, хотел отстегнуть денег на Гришкино Я ДЕРЖУ УДАР...
...Меня не оставляло ощущение, что я все еще в "Системе "Т" и всех
прочих конфигурациях Туманских
посторонняя. Наверное, потому, что все эти деньги, акции, недвижимость,
транспорт, коммуникации были не мои. Я их не
выстрадала, не выстраивала, не собирала. Может быть, в делах Нины Викентьевны и
Сим-Сима тоже была большая доля не
только нормальной нудной работы, но и шалая удача, умение комбинировать, играть
напропалую, даже блефовать,
железная хватка Викентьевны тоже никуда не девалась, но это были - не моя удача,
не мое умение, не мои комбинации, не
моя игра...
И тем более хватка, которой у меня сроду не было. Единственное
серьезное, что было несомненно моим, - это
комплекс драной кошки, которую как ни молоти, как ни швыряй, а она всегда
приземляется на четыре лапы и умеет
вовремя смыться.
О том, чтобы смыться, теперь речи быть не могло.
Кен допустил ошибку. Я до сих пор не знаю, почему он так заторопился,
или кто-то, неведомый мне, и тогда и
сейчас заставлял его торопиться. Но то, что случилось вечером семнадцатого июля
на проспекте близ Речного вокзала,
одним махом все перевернуло. Как я ни любила моего Туманского, но, когда
стреляли в него, где-то в глубине души я
понимала, что он уже прожил крутую и вовсе не безгрешную жизнь, в которой он мог
(конечно, мог!) кого-то смертельно
обидеть, конкурентно выбить из седла, разорить, в конце концов. И если честно,
до этого дня я до конца не верила
Михайлычу, что за всем этим стоит Кен.
Но теперь-то стреляли в меня и хотели убить именно меня, хотя в общемто
вся вина моя состояла в том, что я
старалась просто жить, всерьез ни во что не вмешиваясь, ничего лишнего не
тратить из того, что мне досталось, все по той
же причине, что это не мое. Но оказывается, то, что на меня навалили кучу этого
барахла и проблем, уже не прощается, и то,
что мне досталась в действительности или в горячечном воображении посторонних
Большая Монета, - это уже смертельно
опасно.
Какой выбор мне оставляют? Плюнуть на все, только чтобы выжить, собрать
манатки, сказать любимому
Отечеству, которому все подыскивают и никак не найдут Великую Национальную Идею,
прощай? Оставить тут дедову
могилу, так и не отыскать и не дождаться из суверенной Моуравии хотя и
беспутную, но любимую мамочку, не видеть
больше Гаши, никогда больше не подседлать мою Аллилуйю да просто не поддать с
какими-нибудь мужиками и похлебать
ушицы на наших островах? Вообще не быть здесь больше никогда?
Вроде бы можно и так, благо и Гришке будет что оставить. Но ведь я же
не крыса, чтобы ушмыгнуть в нору,
обжираться любимым рокфором и все время принюхиваться, не запахло ли возле моей
норы отечественным котом,
который тебя вынюхивает, в общем, и там знать, что можешь получить именную пулю
в затылок. Просто за то, что ты - это
ты.
Я всегда боялась в себе этой белой ледяной ярости, которая приходила ко
мне только в минуты самой крайней
опасности и помогала выжить в самых безнадежных передрягах. В зоне со мной такое
тоже пару раз бывало. Когда я
посылала на хрен всех на свете, включая Главного Кукольника, обрывала все
веревочки и топала сама по себе, не
представляя, куда меня вынесет.
Прежде всего я устроила разнос Чичерюкину. Доказала ему, что он
занимается примитивной ерундой, то есть
печется о нашей телесной безопасности, как будто нынче главное оружие все еще
какой-нибудь "калаш" или гранатомет
"пчелка", а не точная информация.
Когда я попыталась разобраться, что у него есть о Кене за последние
месяцы, оказалось, что он отслеживал в
основном перемещения подконтрольного объекта, совершенно не интересуясь тем, чем
эти перемещения вызваны и чем
этот тип в действительности занимается. Кое-что мы нарыли почти сразу, и я
просто ужаснулась.
Сим-Сим предупреждал меня и предостерегал от опасности извне. Но вряд
ли даже он допускал, что Кен будет
выгрызать "Систему" изнутри, втихую, и кое-где уже прогрызся до скорлупы, до
оболочки. Оказалось, что тот литейный
заводик на Охте, во дворе которого и грохнули Туманского, за эти месяцы поменял
владельца, команда Кена методично
скупила акции, распределенные некогда среди работяг, довела пакет до
контрольного, управляющий, назначенный еще
Сим-Симом, в этом деле участвовал лично, и уже в августе они должны были
объявить о смене владельца.
Пошли всплывать и другие делишки. Присутствие Кена начинало
обнаруживаться куда ни ткнись, но мы явно
опоздали. Тимур Хакимович Кенжетаев уже абсолютно был готов к тому, чтобы
обрушить всю "Систему "Т", ободрать нас
до липки, с тем чтобы подгрести даже то, что останется, под себя.
Конечно, он был не один, кто-то его подпитывал, и схемы, по которым он
орудовал, были циничны, но почти
гениальны по задумке.
Но только проникать в их суть я стала слишком поздно, когда они уже
были приведены в действие.
Семнадцатого июля в нас стреляли, а уже двадцатого Кузьма Михайлыч
выложил мне на стол несколько
фотографий, на которых мой самый верный помощник и почти дружок Вадик Гурвич был
зафиксирован кем-то из людей
Чичерюкина в картинной галерее Гельмана, где он о чем-то толковал с вернувшимся
из Мюнхена Кеном. Вадик, судя по
склоненной хребтине и лакейскому выражению на молодой мордочке, изъявлял некую
готовность и преданность.
Я не знаю и, наверное, никогда уже не узнаю, кто из тех людей, что еще
оставались в офисе, предупредил Гурвича,
но на службу он больше не вышел, и в стенном шкафу в кабинетике на первом этаже
так и остался висеть классный
смокинг, вечерние брюки, несколько крахмалок и галстуков-бабочек, и остались
стоять лакировки, словом, полная
прекрасно сшитая где-то в Вене униформа для официальных приемов, в которую
Гурвич облачался, чтобы представлять
интересы Туманских на официальных толковищах. Квартира у него была в Мытищах, и
мотать туда, чтобы приодеться, ему
было не с руки. Приемы Вадим любил.
Больше я о Гурвиче никогда ничего не слышала.
Офис на Ордынке был, в общем, пуст, как барабан. Потому что именно по
совету Вадима я устроила на
европейский манер общий отдых для сотрудников и в Москве оставались только Белла
Зоркие, пара каких-то счетоводов,
охрана и шоферы, правда, тоже не все, в общем, в этом сонном июле и половине
августа ничего экстраординарного не
ожидалось, деловая жизнь в столице каникулярно замирала, и я только теперь
начинала догадываться, что офисная
безлюдность и отсутствие спецов, включая юристов, референтов и экспертов по
банковским операциям, не случайны и
продуманно организованы Вадиком, и ударила в бубны, предложив Белле немедленно
отозвать всех, кого только можно, из
отпусков.
- Это невозможно, деточка, - сказала Белла Львовна. - Все расползлись,
как тараканы, мы же сами всех шуганули до
августа... А это правда - насчет Вадика?
- Правда.
- Интересное кино. Значит, у нас был такой интеллигентный дятел?
Интересно, сколько он имел за стук? Впрочем, я
от него всегда ожидала какой-нибудь гадости! Он считал, что он гений и тут ему
некуда расти! Да черт с ним... Через пару
недель я выстрою перед вами штук двадцать таких Вадиков! С настоящими дипломами,
этикетом и языками... Только
выбирайте!
- Вы хотя бы представляете, сколько он скачал информации, Белла
Львовна? - обозлилась я.
- Да что с нами сделается? Летом в Москве никто серьезно ничего не
делает. Все только потеют. Дела пойдут в
сентябре. А к тому времени любая информация зачерствеет...
Мадам Зоркис засыхала, как пальма в аравийской пустыне. То есть худела.
И кроме этого процесса ничего ее не
волновало.
На следующее утро даже она поняла, что происходит что-то неладное.
Непонятности, если их можно назвать просто
непонятностями, пошли накатом, одна за одной. Элга Карловна только распечатала
официальный пакет из налоговой
инспекции, где сообщалось, что, по их расчетам, "Система "Т" недоплатила за
прошлый год какие-то совершенно
немыслимые суммы и что в течение трех дней мы должны отчитаться за то-то и тото,
а ежели этого не будет сделано, то к
проверке с изъятием документации в полном объеме приступит налоговая полиция,
как в мой кабинет не вошла, а почти
вползла, придерживаясь за стенку, Белла.
- Кажется, нам крышка, деточки... Хохлы погорели... А мы им всю
предоплату перегнали. Наличкой. В валюте.
Мелкими купюрами. Все шесть "лимонов"....
Оказывается, ей дозвонилась ее коллега с Украины, с какой-то станции
Акимовка, на юге, где торговая фирма
"Кобза" держала свою штаб-квартиру. С "Кобзой" Туманские имели дело все
последние годы, и фирма их никогда не
подводила. Каждое лето "Система "Т" забрасывала фирме наличку, которой "Кобза"
расплачивалась с поселянами за
кукурузу, то есть выдавала аванс и заключала контракты с предоплатой, исходя из
состояния посевов. "Кобза" арендовала
несколько элеваторов, откуда кукурузное зерно шло на переработку уже в Россию.
Но сегодня с утра украинская главбухша,
придя на фирму, обнаружила, что фирмы больше нет.
- Как это нет? - не понимала я.
- А я знаю? - обреченно сказала Белла. - Она только орет и плачет,
плачет и орет...
До Тулы, где на коммерческом аэродроме отстаивался наш вертолет,
старенький Ми-8, нас домчали на охранном
джипе. Экипаж уже нас ждал, и на этот раз ничего чинить не потребовалось и
лопасти крутились, как положено. Наверное,
потому, что в этот раз лететь нужно было Белле, а не мне. Летели вчетвером,
Чичерюкин и три бабы: Элга, Белла и я.
От Тулы до Ростова долетели без приключений, только всех тошнило от
трясучки и высоты. Эта чертова мельница
шла низко, внутри было жарко, пилоты сидели голые, в плавках, но в здоровенных
шлемах с ларингами и были похожи на
головастиков.
В Ростове не было топлива, и пришлось заночевать. Пытались заснуть
просто в вертолете на поле, потому что
бензовоз с керосином мог подъехать каждую минуту.
Пилоты, разобравшись, кто я такая, жаловались на жизнь и намекали на
премиальные за срочность и увеличение
жалованья.
Вспоминали Викентьевну, как она гоняла вертушку на охоту и добиралась
чуть не до Таймыра. Мне даже обидно
уже не было - ну летала, ну стреляла, только ее уже нет, а я их делишки
расхлебывай!
Чичерюкин молчал - видимо, чуял беду.
Из Ростова взлетели на рассвете, еще и солнце не поднималось, мелкое
море внизу было как серый шелк, местами
его пятнали длинные зеленые полосы гнилых водорослей, и пару раз я видела
маленьких черных дельфинов-азовок. Где
кончилась Россия, с чего началась суверенная Украина, черт его знает, до
пограничных столбов пока не додумались, но
скоро Азовщина осталась позади и пошли черноземы вдоль лиманов и озера Молочное.
Здесь и впрямь все было в кукурузе, поля ее лишь изредка перемежались
желтыми пятнами цветущего подсолнуха.
Кукуруза, казалось, никогда не кончится.
Но задрожал в раскаленном мареве силуэт элеватора, прорезалась линия
железной дороги, замелькали крыши
жилых домов. Долетели.
- Вечерять уходила - так они усе были. Утром пришла - ах ты боже ж мий
- ни одного чоловика! Того - нэмае,
цього - нэмае, компьютера - чорты унесли. - Симпатичная полная тетка в ярком
сарафане утирала платком слезы.
Это и была главный бухгалтер "Кобзы". Она привела нас в их офис -
кирпичный сарайчик, пристроенный к
пакгаузу, с решетками на окнах, голыми столами и сейфом в углу.
- Во, бачите, даже телефон срезали, - ткнула она дрожащим пальцем. -
Тут одна дама вечером с кавалером гуляла,
так бачила - на грузовик усе грузили! На грузовик... С ненашими номерами! Може,
кыивськими?
- Деньги давно получили? - закурив, остановил ее Чичерюкин. - Когда наш
инкассаторский броневичок у вас был?
- Та з мисяць уже...
- Деньги кому-нибудь платили?
- Та ни... Не сезон еще...
- В каком банке держали?
- Який там банк? - удивилась она. - Вот туточки усе було. Руководство,
управляющий наш Павлин Трохимыч,
менеджеры, уси, кто до охвису были допущены, вот туточки ночами по двое
дежурили... И охрана булы... с полиции...
Только снаружи!
- Ключи есть?
- А як же... - Она вынула ключи из сумки, покрутила и сказала: - Только
Павлин Трохимыч открывать в одиночку
не позволял. Только со свидетелем. Такие ж суммы!
- Да будет вам...
Чичерюкин отомкнул сейф, кивнул:
- Ну ясно...
Сейф был совершенно пуст. Вообще ни одной бумажки.
- Де ж воны? Выходит, и их забрали? - пробормотала тетка.
Михайлыч послюнил палец, потрогал полку в сейфе, посмотрел на
запачканный палец и покачал головой:
- Судя по пылюге, их уже как с месяц тут и нет. А может, и не было
никогда?
Женщина смотрела перепуганно, моргала очумело. Чичерюкин вынул из
бумажника фотку, показал женщине. На
снимке был Кен. Снимок был давний, он стоял на ступеньках перед домом Туманских
на территории и улыбался.
- Этого... знаете?
- Ну чтобы знать - так ни... А бачить, то есть видеть, это ж было. Вот
тут, в охвисе... Той зимой бывал. Этой тоже.
Завлекательный мужчина, даже ручки целовал. Все точно, недели три назад, как
заезжал. Управляющий сказал, что это его
дружок, специалист по вычислительной технике. Он в наш компьютер все лазил...
- Да уж, считать он умеет, - вздохнул Чичерюкин. - Все просчитал.
Действительно, другого такого специалиста
нету...
Тетка все интересовалась, кто ей будет зарплату платить и что теперь
будет вместо "Кобзы", но нам говорить уже не
хотелось. Когда возвратились к вертолету, Карловна задумчиво сказала:
- Если это то, о чем я могу логично думать, то завтра к нам придут
прекрасно проинформированные джентльмены
из коммерческого банка "Пеликан" и потребуют немедленно вернуть целевой кредит,
выданный под конкретные закупки,
которые мы исполнить уже просто не имеем возможности. Шесть миллионов. В
баксах...
- Ты про проценты забыла, Элгочка... - добавила Белла. - Двенадцать
процентиков. Плюс проценты на проценты.
Они и пришли. Правда, не завтра, а дня через четыре, два вежливых
мальчика с кейсами, и я вспомнила, что это
именно они Восьмого марта вносили ко мне в кабинет громадную корзину с чайными
розами и бронзовую статуэтку фавна,
играющего на свирели, старинной чеканки, "Е. С. Туманской от банка "Пеликан".
Они были достаточно сдержанны и не стали меня тыкать носом в документы,
которые готовил Вадим и которые я
подмахнула почти не глядя. Там была в текстах такая почти незаметная
загогулечка, набранная мелким шрифтом, в которой
говорилось, что банк "Пеликан" вправе востребовать кредит в случае
необходимости. Эта самая необходимость, видно, их и
припекла. На все про все мне отводилось семь дней.
Зоркие мобилизовала все свои связи и двинула по другим банкам. В смысле
перезанять. Но волна была уже
пущена, "Система "Т" стремительно теряла лицо, и в одном торговом доме, который
запросто мог нас выручить, вежливо
поинтересовались, когда у нас отберут и пустят на торги офисное помещение на
Ордынке, с гаражом, конечно, и как гараж
будет продаваться, со всем автопарком или без.
Мы с Элгой вылетели в Ригу. Мне было жаль Карловну: города, в котором
она когда-то жила и который обожала
Закладка в соц.сетях
