Жанр: Детектив
Леди-бомж 1-2.
...рии у местных властей. Значит, у Щеколдиной? Кажется, там
была какая-то нелепица. Здание можно
было купить, а землю нет. Только в аренду.
Когда я доплыла до дебаркадера, врубив все свои мощности и чувствуя,
что безнадежно потеряла прежнюю
пловецкую форму, яхты на реке уже видно не было. На дебаркадере сидел пьяный в
дымину дед и ловил на удочку что-то.
- Эй, дедулька, куда "Хантенгри" ушла? Которая тут стояла?
- А хрен его знает... Они теперь никого не спрашивают. Приходят,
уходят... Куда схочут! Хозяева! - сплюнул он в
воду.
В Москву я вернулась поздним вечером на электричке. "Дон Лимона" со
стоянки в Дубне забирать не стала,
осознавала, что, если сяду за баранку, расшибусь. Посмотрела в квиток,
оказывается, я заплатила вперед за три дня. Ну и
черт с ним, с "Дон Лимоном". Вообще со всем.
Домой идти и не думала. Дома была привычная Арина и щенок, от которого
будет еще поганей.
Элга?
А кто я ей? Кто она мне? Тем более у нее свой свет в окошке - Михайлыч.
А у меня в моих окнах - тьма.
Я полезла в сумку. В сумке было мокро. Оказывается, я в нее сунула
мокрый купальник. Деньги были тоже
мокрые, но червонец, он и мокрый червонец, доллар тем более.
Я выкинула купальник в урну, хотела выкинуть и черные очки, но
передумала. Напялила на нос. Чтобы глаз никто
не разглядел. Я сама удивилась: глянула в зеркальце, а они - белые. Будто я
здорово нарезалась.
А что? Это мысль.
Что мне еще остается?
Может, к художнику Морозову в Пушкино махнуть? Продолжить толковище по
поводу проекта "Кваджи"? Далеко.
Да и напугаю мужика.
Я оглянулась. Оказалось, что я стою на площади перед Ярославским
вокзалом и сама с собой разговариваю.
Это мне не понравилось.
В голове постукивали молоточки, и я испугалась, что вот-вот опять
придет это - зеркальное мелькание
скрежещущих осколков.
Я нашла аптечный киоск и купила аспирин.
Потом подумала и взяла презервативы. Тридцать штук в единой упаковке.
Продавщица глаза вылупила, но мне
было плевать.
Я спустилась в метро и куда-то поехала.
Все равно куда.
Потом ездить раздумала и выбралась на поверхность.
Оказывается, меня вынесло из Кропоткинской. Белым видением вздымался
новый храм Спасителя. Народу здесь
было - не протолкнешься. Мне это не понравилось. Я купила в ларьке водку,
пластмассовый стаканчик, затем, у
"тележницы", пару чебуреков, прошла по бульвару в сторону Арбата, нашла
свободную скамью и запила аспирин водкой.
Стало тепло и покойно. Чебуреки были отвратные, одно масло и тесто. Я
покрошила их голубям.
Подошел парень с гитарой, сел рядом, ударил по струнам и запел:
- "Как по морю синему плыли две букашки, плыли две букашки на одной
какашке..." Поэзией не интересуетесь,
девушка? Знаете, это чье? Неизвестный, но тем не менее великий поэт Владлен
Гаврильчик! Вот, представляю... - Он снова
запел: - "Вот пришли они в кабак, чтоб исполнить краковяк, после звуков
краковяка им на блюде дали рака..."
Я посмотрела на него. Он был очень молодой, но сильно поношенный, с
мордой, как башмак, и мокрыми губами.
- Я сама псиша... - сказала я. - Отвали!
- Вы не поняли. Это не мое. Я только издаю. - Он полез в сумку,
висевшую на плече, и достал ксерокопированную
книжку-самоделку. - Единственное издание за все времена... Обхохочетесь! Вот,
пожалуйста: "Молодые организмы
залезают в механизмы, заряжают пулеметы, отправляются в полеты и растаивают в
дали, нажимая на педали..."
- Это про Афган, что ли? Или Чечню?
- А бог его знает! Возьмете? Десятка - штука. Если две - по пятерке...
- И берут?
- Не очень, - признался он. Какой-никакой, а это был собрат по бизнесу.
Я дала ему десять долларов, и он стал
заикаться. Прилип...
Я еле ноги унесла.
Шла пешком, подсаживалась в троллейбусы, ехала, не зная куда, и
сходила, не ведая где.
Что-то на ходу клюкала, жевала.
Хорошо помню, что под утро я сидела в полном одиночестве на бордюре,
кажется, вблизи Девичьего монастыря,
рисовала кирпичом какие-то рожи на асфальте.
Что-то мощно загудело, зарокотало, ударил свет множества фар, мимо меня
понеслась стая рокеров на мотоциклах.
Они гоготали и что-то орали мне. И почти у каждого за спиной маячила подруга.
Последний из кентавров не уехал, дал
кругаля и тормознул. Он был без шлема, светловолосый, с бородой. В поношенной
косухе, выгоревшей бандане, в огромных
ботинках.
- Есть проблемы, девушка? - спросил он. - Об чем тоскуем?
- Вдовеем мы, понял? - ответила я.
Он не поверил, заржал и сказал благодушно:
- Садись. Подброшу. Куда надо?
- Понятия не имею, - призналась я искренне. Я села позади него и
ухватилась за его плечи. Он пригнулся, гикнул и
газанул Я завизжала.
....Это был мой первый. После Сим-Сима.
Он оказался неутомимым. И в ту ночь это было много раз. И это было
хорошо. Даже очень. Только я никогда не
могла вспомнить, как его звали.
ЛОВУШКА ДЛЯ ДУРЕХИ ИЛИ КАК?
Наверное, у каждого человека бывают дни, когда он становится сам себе
противен. Умишком я еще понимала, что
не просто балансирую на краю пропасти, еще одна моя выходка - и я полечу в такую
бездну, откуда мне уже никогда не
выкарабкаться. Я уже сравнялась с Иркой Гороховой, во всяком случае, в смысле
секс-похождений, кажется, даже
превзошла ее.
Я впала в состояние амебности, когда уже ничто не колышет, все по фигу,
когда любой, кто пытается тебя понять
или чем-то помочь, вызывает не просто отторжение - почти ненависть. И ты как бы
спишь наяву, отгородившись от всего
на свете и испытывая бесконечную жалость к себе, такой разнесчастной и
неудачливой, никого не любящей и никем не
любимой, и мечтаешь только о том, чтобы никто к тебе не прикасался, не лез к
тебе даже с сочувствием.
Элга пыталась узнать подробности о моей поездке на Волгу, Чичерюкин
просто покрыл меня последними словами,
когда до него дошло, что я выкинула такую штуку в одиночку, его не спросясь,
Белла Львовна пыталась затащить меня на
какой-то идиотский симпозиум или коллоквиум, имеющий место быть в кругах,
приближенных к комитету (или фонду?)
по развитию малого и среднего бизнеса в Нечерноземье, Гурвич планировал срочную
командировку в Архангельск, где
якобы намечались какие-то дела со стройлесом, но я больше всего хотела одного:
чтобы меня оставили в покое.
Так что я довольно талантливо изобразила недомогание и отправилась ко
всем чертям, от всех подальше. Хотя бы
на несколько дней. Но всерьез "подальше" у меня не вышло, потому что Михайлыч
приставил ко мне все того же Костяя, да
и на дальние передвижения меня не очень тянуло, потому что мне просто надо было
где-то себя припрятать, но чтобы там
не было скопища людей, постороннего любопытства.
В конце концов я прибилась к Цою. Разыскала нашего бывшего кулинарного
гения в его новой ресторации в
цокольном, вернее, полуподвальном помещении бывшей заводской столовки. Сначала
Цоюшка решил, что я заявилась с
инспекцией проверять, как он осваивает кредит на его кабачок, но понял, что мне
просто тошно.
Он ничего выяснять не стал, и я ему была за это благодарна.
Еще, конечно, меня почти до слез тронуло то, что он исполнил мое
пожелание - назвать его кабачок "Сим-Сим". В
честь Семена Семеныча Туман-ского, получившего от меня некогда такое прозвище. В
связи с тем, что именно он,
наподобие сказочного Али-Бабы, распахнул передо мной ворота своей сокровищницы.
Вывеска из неоновых трубок, имитировавших арабскую вязь, была уже
готова, но еще не повешена, а стояла на
полу в ресторанном зальчике на дюжину столиков. Отделку только что закончили, в
кабачке пока все сохло, на окнах не
было штор, на невысоких черных столиках - скатертей, но мне здесь нравилось. Цой
привез из Азии несколько старинных
светильников из вощеного пергамента с иероглифами на бронзовых подвесках, у
входа с улицы на красного цвета стене
извивалась парочка дракончиков с вылупленными глазами. Я ему пообещала к
открытию перевезти из моего кабинета в
офисе бонсаевские деревца в напольных вазах, чему он страшно возрадовался.
Цоевы компаньоны курсировали где-то в районе Кзыл-Орды и под Ташкентом,
занимались заготовкой каких-то
специй, на фарфоровом заводе где-то в Корее была заказана и фирменная посуда, но
Цой сказал, что открываться они будут
не раньше осени, когда в Москве появится солидная клиентура, отдыхающая, как
водится, летом.
Я нашла себе занятие - он заготовил пару рулонов прекрасной толстой
ткани на оконные шторы, гранатового цвета,
с розовыми фламинго, пожилая кореянка кроила и сшивала полотнища на ручной
швейной машинке, и я тут же уцепилась
за это - сказала, что буду помогать.
Цой был удивлен, но не возразил.
Я, как на службу, стала приходить к ним и была при кореянке как
подручная. Цой в ресторанчике почти не бывал,
мотался где-то по делам, кореянка была тихой и безмолвной, по той причине, что
не знала почти ни слова по-русски. Она
приветливо улыбалась мне и время от времени уходила на кухню заваривать
божественно вкусный чай. Мы пили его с
цукатами из хурмы. Я была счастлива оттого, что меня никто не тормошит, никто ни
о чем не спрашивает, не требует
решения как оперативно-тактических, так и стратегических вопросов относительно
"Системы "Т".
Костяй тоже блаженствовал. Телоохранительные функции он с удовольствием
исполнял, поставив на тротуаре
перед входом столик под большим полосатым зонтом от солнца и целый день дуя
пиво, которое он коробками покупал в
ближайшем киоске.
Кореец мою историю с Гришкой прекрасно знал, в нашу бытность на
территории он готовил для него отдельно,
баловал какими-то особенными оладушками, ну а насчет того, как у меня умыкнули
парня, его, думаю, ввел в курс Костяй.
Как-то он, смотря на меня из своих щелочек, спросил:
- Прохо тебе, Ризавета? Все проходит, - помолчав, сказал он. - Совсем
прохо не бывает. Всегда бывает кто-то, кому
еще хуже. Вот, смотри...
Он кивнул за окно. На той стороне улицы стояли мусорные баки. На баках
сидели голуби. Драная кошка таскала
туда-сюда масленую бумажку и вылизывала ее. Аккуратненькая старушонка в линялом,
теплом не по лету платьишке
ковырялась палкой в баках, выуживая пустые бутылки и складывая добычу в авоську.
Она старалась как-то ужаться, было
ясно, что ей очень стыдно заниматься тем, чем она занималась. Старушка была
очень похожа на учительницу географии из
моей школы. Жалко смотрелись на ее тонких, как палки, ногах огромные драные
баскетбольные кеды, явно подобранные
тоже на какой-то свалке.
- Она приходит каждый день, - сказал Цой. - Живет где-то рядом.
Наверное, нет детей. А может быть, есть, но
нехорошие. Она старая, почти как я, Ризавета. А ты мородая. Ты хорошо кушаешь
каждый день, носишь хорошую одежду.
Ты здоровая. Надо радоваться. Приходит день, и ты живая - уже хорошо. Прошел
день, и ты живая - совсем хорошо. Чего
ты боишься?
- Я не боюсь, - разозлилась я. - Я просто не знаю, на кой я хрен на
этом свете. Зачем я, понял?
Тебя послушать, так самая счастливая на свете какая-нибудь репа! Сидит
себе в грядке и блаженствует, пока ее не
выдернут. И вместо того чтобы тут мне философские антимонии разводить, ты бы
лучше эту бабку накормил.
- Всех не накормишь. - Он вдруг засмеялся. - Я ей как-то десятку хотер
дать... Она обидерась: "Я москвичка, а ты
откуда приперся, чернозадый?"
Старуха ушла.
- У них все подерено, - помолчав, добавил Цой. - У каждой мусорницы -
свои баки. Есть даже бригадир. Она
сказара - такая у меня работа...
В конце концов кореец выставил меня из своей едальни.
Я рисовала форменки для официантов (предполагалось, что здесь будут
вкалывать его юные соотечественники,
исключительно мужчины) - черные кители со стоячим воротником плюс пилотки. Я
даже притащила купленный в
Мосторге образец ткани...
Но Цой сказал, что у меня есть мое дело, моя работа, а со своими
проблемами он справится сам.
Выходило, что даже ему я больше была не нужна. Гораздо позже, когда я
вновь обрела способность ясно мыслить,
отличать друзей и врагов, когда то, что осталось от корпорации, стало
действительно делом не Туманских, а моим Делом, до
меня дошло, что эти несколько почти бездумных дней у Цоя как бы завершали какойто
этап моего преображения,
взросления, что ли, какого-то неумолимого отвердения, когда ты уже можешь
упрятать все живое, нежное, уязвимое и
наивно-беззащитное под непробиваемой жесткой, почти бронированной оболочкой,
когда понимаешь, что не имеешь права
на слабость. И речь уже идет не о том, чтобы спасти крохи, оставшиеся от Большой
Монеты, но просто о том, быть тебе или
не быть. Наверное, в чем-то я начинала повторять судьбу Нины Викентьевны, во
всяком случае, только после всего того,
что преподнес мне этот самый суматошный и пестро расшитый лоскутами радостей и
печалей поворотный год, я впервые
поняла, что основательница Дела и моя предшественница не просто так время от
времени исчезала неизвестно куда,
отсекала от себя всех и вся, включая даже Сим-Сима, но просто брала передышку,
чтобы прийти в себя от постоянного
нервного, доводившего до полного истощения напряга, и где-то у нее тоже была
своя берлога или берлоги, где она
скрывалась от всех, зализывала раны, лечила себя одиночеством и покоем, чтобы
сызнова выстрелиться в эту бесконечную
драку, как снаряд. Впрочем, не знаю, чем бы закончилась моя отчаянная попытка
взять штурмом бизнес-вершины (в
общем, даже мне было понятно, что я делала только то, что мне позволяли делать),
если бы не неожиданное чудо,
явившееся оттуда, откуда я его и ждать не думала.
Двенадцатого июля я вернулась домой поздним вечером. Сопровождавший
меня Костяй уже проверил подъезд и
помахал мне рукой.
Я пошлепала домой. Идти не хотелось, дома меня ждала только Арина, с
которой даже говорить было не о чем, все
уже говорено, оплакано и частично обсмеяно.
Звонить я не стала, отперла суперзамки ключами и отмычками с секретом и
вошла в переднюю. В кухне горел свет,
работал магнитофон - это Арина закатывала до рванины кассету с английскими
"Спайс герлс", от которых она тащилась
последние дни. Но негромко - я ей делала втык, чтобы не будила соседей.
В передней было кое-что непонятное, под вешалкой стояла большая
плетенная из ивняка корзина (на юге их
называют "сапетками"), заполненная здоровенными сочными помидорами. Под вешалкой
же стояло ружье для подводной
охоты, к которому была приторочена маска для ныряния и запасные гарпуны. На
вешалке висела низка копченых лещей и
чебачков. Вкусно пахло рыбой.
Я задохнулась от негодования: деваха явно подцепила какого-то парня и
затащила сюда, чего я ее просила покуда
не делать. Наш дом - наша крепость, и Михайлыч постоянно талдычил: "Никаких
амуров, девки, без меня!.."
Я вошла в кухню.
Арина была в полной боевой готовности: напялила, как всегда без спросу,
мой самый любимый домашний халат
цвета гнилой вишни, чуть-чуть распахнув так, чтобы просматривалось тугое вымечко
в черном развратно-кружевном лифе,
- сидела за кухонным столиком.
Глаза ее сияли. Она смотрела в спину парню, который, посвистывая,
положив поперек раковины доску, разделывал
рыбу.
На парне были только выгоревшие до белесости короткие джинсовые шорты и
растоптанные, бывшие когда-то
белыми кроссовки без шнурков.
Спина была крепкая, с игрой мускулатуры, переливавшейся под
отполированной солнцем кожей, широкие плечи
его пятнали отметины солнечных ожогов, в общем, он был прокален, как глиняный
горшок, который только что вынули из
обжиговой печи.
- Что это за номер? - рявкнула я.
Парень обернулся, почесал нос тыльной стороной ладони и сказал:
- Здорово, Лизавета... А это вот тебе! Подарок из Ростова-папы...
Ничего судачок? Лично наткнул... Еще утром в
Дону плавал!
Тут-то я его узнала.
Зиновий Семеныч Щеколдин, по кличке Зюнька-Гантеля, сыночек
Щеколдинихи, несостоявшийся супруг Ирки
Гороховой, последняя гнусь и скотина, стоял передо мной собственной персоной!
Этого борова я хорошо запомнила еще с того дня, когда он подпоил меня в
квартире судьи Щеколдиной, подбросил
мне ее драгоценности, а потом вместе с Иркой разыграл этот подлый спектакль на
следствии и в суде.
Он был моложе нас с Иркой года на три, и тогда у него была щекастая
откормленная ряшка невинного младенца.
Но людей не проведешь. Они знали ему цену. Передо мной всплыла картина суда, как
он, верный сын Щеколдинихи,
заученно твердил гнусную ложь, что я вторглась в их квартиру, обманом заставила
открыть сокровищницу семейства
Щеколдиных, дабы грабануть оную... И все скулил, жаловался: "Перед мамой я
виноват... Маму мне жалко!" В том смысле
виноват, что привел в дом воровку...
Он, конечно, здорово изменился за эти годы, ряха опала, молочный
сосунок превратился в молодого мужчину,
глаза его потеряли пуговичную бессмысленность, когда главным для него было
только одно - тяпнуть, закусить и трахнуть!
- что они и отражали, и смотрели теперь на меня почти растерянно, с какой-то
неясной печалью и виноватостью. Но все это
я разглядела только потом, а в первый миг моя ярость обрушилась не на него, а на
эту кретинку, которая посмела открыть
двери моего дома, моего убежища, моей крепости этому гаду. Я, задыхаясь, начала
орать на нее.
Она залилась слезами.
- Вот всегда так... Всегда! Хочешь как лучше! Да что я вам, рабыня?!
Зюнька с силой воткнул ножик в доску, поморщился и сказал:
- Кончай эту оперу, Лиза... Пацана разбудишь! Тут я и заткнулась.
Просто поверить в такое было нельзя.
Но уже шлепали где-то по коридору босые ножки, на пороге, сонно
морщась, встал Гришунька, в своей байковой
ночной рубашонке, спросил:
- Мамочка, где мой горшок?
Я молчала, разглядывая его.. Он был какой-то квелый, с бледным, почти
серым, заострившимся личиком. Его
зачем-то совсем коротко остригли, отчего ушки казались большими. Ручки и ножки
истончились, и он был похож на какойто
увядший росток, который пересадили из теплицы на неухоженную землю.
И глаза были перепуганные, наплаканные и какие-то повзрослевшие.
- Он хреново самолет перенес. И вообще с животиком что-то. Видно, съел
не то. Я читал в справочнике... - пытался
что-то объяснить Зюнька.
Но я его уже не слушала, подхватила Гришку на руки, ткнулась лицом ему
в маковку и утащила в ванную. Усадила
на горшок и села рядом, на пол, взяв его руки в свои.
Он сидел сгорбившись.
- Ну и где же ты был, Гришка? - Наверное, я спросила то, чего
спрашивать не стоило.
Он отвернулся и, помолчав, сказал:
- Я не знаю... Мы ехали-ехали, потом плыли-плыли, потом летелилетели...
Скрипнула дверь, и в ванную протиснулась пуделишка. Она присела у
порога и деловито сделала лужицу.
- Вот видишь, ты просил собачку. Теперь у тебя есть собачка, - сказала
я.
- Я больше не хочу собачку... - Он наморщился и только тут бросился ко
мне, крепко обнял за шею и прижался,
шепча:
- Я буду слушаться... Только ты меня больше не отдавай!
От него пахло чужим. И я его мыла, усадив в джакузи, налив в воду
пенящийся детский шампунь, дала ему выпить
таблетки, немножко угля. Потом закутала в мой банный махровый халат, который он
особенно любил, и отнесла в детскую.
Варечка скулила и царапалась коготками, намереваясь взобраться на его кровать. И
в конце концов я ее пожалела, уложила
в его ногах. Щенок почти сразу заснул. И он тоже заснул почти сразу. Я долго еще
не могла от него уйти, потому что он
вцепился в мои руки сильно, почти до судороги, будто боялся, что я снова куда-то
денусь.
Когда я вернулась в кухню, оскорбленной Арины уже не было. Только тут я
разглядела стоявший у окна кожаный
чемодан, детский яркий рюкзачок и пару новых игрушек для Гришки: надувной
крокодил для пляжа, собранные в башню
яркие кубики "Лего".
И не без удивления увидела, что Зюнька продолжает деловито готовить
судака. Довольно умело переворачивает
лопаткой на сковороде шкварчащие сочные куски с коричневой корочкой и посыпает
их крошевом из синего южного лука и
еще какой-то зелени. Он уже извлек из багажа чистую футболку с эмблемой "харлеядэвидсона"
на груди, видно, для
приличия.
Он вел себя так, будто находится в собственном доме, и в этом было чтото
от прежнего Щеколдина, который
всегда считал, что если не весь мир, то как минимум наш город - это его епархия,
где никто не смел ему возразить и где он
творил все, что ему вздумается.
- Трескать будешь, Басаргина? - спросил он. - Учти, рыбка азовская,
такие в нашем водохранилище вымерли...
Чуешь, как пахнет?
Я была так ошеломлена, что с трудом понимала, что происходит. Я
пережила две недели одиночества, Гришка снова
со мной... Но что все это должно означать? Что за этим кроется? И что дальше?
Какой-то их расчет, их выгода, их условия.
- Откуда вы взялись, Зюнька? - как можно спокойней спросила я.
- Круиз по Волге. Скатились вниз, потом по каналу до Ростова... Мутер
хотела, чтобы я парня родичам показал. В
Таганроге и Мариуполе Щеколдиных - не считано! Дядьки-тетки, даже одна прабабка
есть, Федора Юхимовна...
Трухлявенькая такая! Девяносто три года. Я ее и сам не видел никогда. В общем-то
классно прокатились. Теплынь, на Волге
пусто, как вымерло все. Корыто это, яхта, ходкое, только качало все время,
укачивало мужичка. Он совсем раскис, ничего не
ел. Ну а потом затемпературил... Ну куда мне с ним? Так что я его за шкирку и в
Ростовский аэропорт...
Он все бубнил, как-то нехотя, через губу, явно недоговаривая, и вдруг
сказал угрюмо:
- Может, нальешь капелюшечку? Со свиданьицем? Все-таки сколько не
виделись?
Я молча ткнула пальцем в шкафчики.
Он оглядел коллекцию в "винном" отделении, буркнул: "Ни хрена себе
батарея..." - выудил бутылку натурального
"Порто", посмотрел на просвет, вышиб пробку.
Отхлебнул из горлышка.
- Ты ж не на скотном дворе, Зиновий. В приличном доме у приличной дамы.
Привыкли вы там у себя из корыт
лакать! Извольте вести себя пристойно...
Я отобрала бутылку, выставила на столик посуду, фужеры, усиленно
изображала гостеприимную хозяйку, а в
висках все билось горячо и смятенно - что дальше-то?
- А ты все такая же, Басаргина, - ухмыльнулся он. - Все тебе не так.
Все по-своему гнешь.
Наверное, мне надо было бы поосторожничать, изобразить полную приязнь к
нему, может, даже кокетнуть слегка,
тем более что я всей кожей ощущала, как он посматривает на меня, хотя и как бы
мельком, вскользь, не прилипая зрачками,
но с тем удивлением, кое безошибочно свидетельствовало о том, что он сравнивает
меня теперешнюю с той тощей
дылдообразной особой, которую они с мамочкой отправили на отсидку. И если
честно, мне было приятно это его обалдение.
Но это был хотя и изменившийся, но тот же Зюнька, который никогда
ничего не делал без выгоды для себя и своей
мамочки. Но в мой дом его привел Гришунька. Если бы не он, Арина вряд ли
впустила бы Щеколдина сюда. И выходило
так, что Гришкой они воспользовались, как отмычкой, как поводом, чтобы подойти
ко мне впритык, и ничего, кроме какойто
неведомой мне пока, но явно продуманной и новой подлянки, за этим актом мне
ждать не следует. И та волна почти
безумного счастья, которая накрыла меня, когда я ткнулась лицом в макушку моего
солдатика, вдохнула его запах, когда он
прижался ко мне всем своим тельцем, уже опадала, и все более нарастало мое
недоверие, мои страхи, тревожное
предчувствие, что вот-вот начнется еще неизвестный, но, как всегда у меня бывало
со Щеколдиными и Кеном (а я не
сомневалась, что он ко всему этому причастен), торг.
На этот раз они все просчитали безошибочно, они знали, что ничего
дороже Гришки у меня нет. Но что они мне
готовят еще? Я отодвинула от себя тарелку и сказала:
- Вот что, Зиновий Семеныч... Лопать твоего судака мы будем потом.
Давай телись. Что все это значит? Что вы там
с мамочкой еще надумали? Ты же по своей воле и пукнуть не можешь! Или это все
игрушечки Тимура Хакимовича? Это же
он тебя с Гришкой на своем корыте по Волге прогуливал.
Зюнька бледнел медленно, загорелое лицо его становилось серым, он долго
жевал сигаретку, потом выплюнул и
вздохнул:
- Вот черт! Я же знал, что все так и будет... Дура ты все-таки,
Басаргина! И между прочим, полная... Может, для
тебя я все еще полено дубовое... Только не полено я! И если хочешь знать, я сам
себя все эти дни, как вон того судака, на
сковородке поджаривал! Пока не дошло - поздно все... Опоздал я...
- Куда опоздал?
- Да всюду! Его ж для меня никогда как бы и не было. Тем более мутер
все зудела: "Не твое!" Через Ирку, мол;
полгорода прошло! Губошлеп ты, мол, которого на крюк цепляют... Так что я и
думать про него забывал. Ну шевелится там
что-то вроде головастика... Что-то такое, еще безмозглое, которое ничего не
знает и не понимает! Да еще и Ирка издеваться
стала, когда дошло до нее - захомутать меня у нее не выйдет: "Может, твой, а
может, и не твой..." А тут недавно заявилась
расфуфыренная, где-то бабок, видно, нагребла, с мутер пошушукались, а у нас как
раз этот самый Кен вокруг мамочки
вертелся. В общем, я не знаю, что там за толковище у них шло... В общем,
приволакивает она его, перепуганного до икоты,
и заявляет: "Твой!" А он уже не головастик, в пеленках, он же уже человек,
понимаешь! И ее в упор не видит, "тетей"
зовет... А она ему ухо выкручивает: "Мама я, а вот это - папочка!" А он ее
боится, меня боится, всех боится... Мы его
игрушками заваливаем, а он по ночам под кроваткой прячется и плачет. Мутер
говорит: "Привыкнет!" Но я-то не слепой,
без очков вижу - до лампочки ей пацан... Опять она какую-то свою игру играет,
только на этот раз перед этим косоглазым
хвостом виляет.
- А что ему от нее надо?
- Не знаю. У моей мутер знаешь как? "Делай это!", "Не делай того!". "Я
лучше тебя знаю..." Вот и на этот раз:
"Свези его куда подальше! Ну нашим покажи..." Вот я его и поволок... Только
замолчал он!
Зюнька налил вина, выпил и вздохнул:
- Как немой... Молчит и молчит. И даже не плачет. У нас одна каюта
была. И как-то ночью слышу, бормочет:
"Мама, мама..." Я сунулся, а он горит весь. Ну что я, зверь, Басаргина? На хрен
мне все эти родственные церемонии с
таганрогскими шашлык
...Закладка в соц.сетях
