Жанр: Детектив
Леди-бомж 1-2.
Дарья Истомина
Леди-бомж 1-2.
1. Леди-бомж.
2. Леди-босс.
ЛЕДИ-БОМЖ - 1
Дарья ИСТОМИНА
ЛЕДИ-БОМЖ
Ее прошлое - тюрьма и сума.
Ее настоящее - отчаянная жизнь авантюристки, которая выходит сухой из
воды даже там, где сделать это
невозможно.
Ее работа - заменять в крупных аферах женщину, которой уже нет на
свете.
Ее девиз - пробиться любой ценой, несмотря ни на что.
Ее будущее может оказаться КАКИМ УГОДНО...
Часть первая
НА СВОБОДУ - С ЧИСТОЙ СОВЕСТЬЮ
...Из колонии я вышла ночью. Могла бы еще и не выйти. Я пересиживала
четверо суток и считала каждый час,
который наматывался сверх приговорного срока. Канцелярия волынила со справкой об
освобождении и бумагами на
бесплацкартный проезд по железной дороге до родного моего города На руки выдали
только справку из санчасти, из
которой явствовало, что в моем организме за три года существенных изменений не
произошло. Что было полным враньем.
Потому что, по-моему, от той, что вошла сюда три года назад, не могло остаться
ни молекулы.
Дедуля у меня был большой величиной по генетике, и я понимала, что ни
одной клетки из прежних в моем теле
быть не может. Вытеснились новыми, распались и сдохли клеточки Все прочее - я
имею в виду душу и то, что под
черепушкой, - тоже, по-моему, сдохло.
В казарме среди прочих я уже как свободная жить права не имела, и меня
переместили в медицинский изолятор в
монастырском здании. Я валялась на койке, накрытой солдатским одеялом, втихаря
покуривая (бабы снабдили меня на
прощанье "беломором") и смотрела сквозь решетку на озеро. Разогретое первым
июньским теплом озеро парило, над водой
клубились и орали чайки, и далеко смутно просматривалась пристань и долговязые
портовые краны - там была воля.
Еду мне приносила санитарка, старая жилистая тетка из крутых,
пристроившаяся при санчасти. Она была синяя от
наколок и походила на смирную сонную лошадь.
Но она-то и дала мне дельный совет:
- Толкнись к Бубенцову, девка! Иначе они тебя будут мурыжить до
скончания века...
Бубенцов у нас в колонии был замом по воспитательной работе. Раньше их
называли замполитами. Такой
лысоватенький кругленький майорец, похожий на доброго пупсика Только глазки у
него были навыкате и холодные Долбил
он нам по мозгам постоянно, в основном о том светлом будущем, которое последует
после того, как каждая из нас искупит
вину.
Ходили слухи, что как мужик Бубенцов не имеет равных, с ним можно
столковаться на предмет забеременеть, что
сразу переводило ту или иную разнесчастную долгосрочницу в разряд льготников. Ее
освобождали от тяжелой работы,
переводили в отдельный барак и ставили на доппаек, в котором случались даже
сливочное масло и кое-что мясное. Ну, и
после родов тоже случались просветы.
Тетка сработала как надо - к Бубенцову на последнее "собеседование"
меня отвели в ту же ночь.
Он начал долдонить что-то про мою будущую жизнь, но я его оборвала:
- Я готова! Где?
Он заюлил глазками, морда стала красной, посопел, раздумывая. - видно,
все-таки осторожничал, - но потом увел
меня из своего кабинета с портретом обожаемого президента и триколором, распятым
по стенке, в каптерку. Я знала: Бубен
распоряжался всей гуманитарной помощью и все наши вольнонаемные, отиравшиеся при
канцелярии и иных службах,
щеголяли в одинаковых розовых куртках, легоньких, из синтетики, шведских,
кажется.
Он включил электричество, стеллажи были забиты картонками с барахлом,
на вешалках аккуратно размещены
платья, кофты, пальтуганчики и куртки. Отдельно стояли туфли, кроссовки, ботинки
и сапоги на каблуках, заведение у нас
дамское - гуманисты из Европы это, видно, учитывали.
Габаритами меня предки обеспечили немалыми, росточек под сто
восемьдесят, обувь - тридцать девять, ну и так
далее. Когда-то в прошлой жизни мне не раз вонзали в спину: "Во, кобылища!" А
как-то клеился какой-то тип,
занимавшийся модельками и уверявший меня, что я - именно то. Но я-то понимала,
что со своей рожей на Линду
Евангелисту не потяну, а на меньшее - к чему кувыркаться?
Так что с подбором барахлишка вышли кое-какие проблемы. К тому же мне
не хватало до нормы килограммчиков
двенадцать, так что я представляла из себя нечто дрынообразное. Но в конце
концов я подобрала кое-что, в чем на той самой
свободе, на которую "с чистой совестью", можно было бы смотреться не совсем
чучелом: белый летний пыльник-плащ до
пят из плотной ткани, с пояском, черную юбку с боковым разрезом из рыхлого
вельвета, кремоватую кофточку коротким
рукавом, черные туфли на низком каблуке, на липах. Все это было уже ношеное,
"секонд хенд", но стерильно отчищенное и
пахло химией. Правда, здесь попадались и совершенно новые вещи - бельишко в
целлофане и все такое, и я сгребла
гарнитурчик из бюстгальтера и трусиков, две пары колготок я слаксы в
геометрический рисуночек - черные и красные
квадратики и треугольнички.
Бубенцов сидел за столом, поглядывал молча и что-то помечал в амбарной
книге.
Я подумала, сняла с себя казенную куртку из дерюги, стянула сатиновое
платье, короткую рубашонку и скинула
трусики и бюсик.
Скинула какие-то тюки со стеллажей и уселась на них.
- Без резины не буду! - сказала я.
- Не боись... - поднялся он. - Все продумано, С учетом пожелания...
- И свет выключите! Я со светом не умею...
- Понимаешь... - фыркал он, прыгая на одной ноге к выключателю. Потому
как путался в штанинах. Единственное,
что я разглядела, что ноги у него как столбы и волосатые.
А потом я закрыла глаза и заставила себя отключиться. Пусть делает что
вздумается. Меня это как бы не касается. В
общем-то, не очень противно было. Просто я изо всех силенок изображала из себя
бесчувственную колоду. Вроде как бы это
все и не со мной.
Впрочем, я и выжила, наверное, здесь потому, что с самого начала
решила: все, что происходит, происходит еще с
кем-то посторонним, а я так, как бы смотрю со стороны. Что-то там, в глубинах,
вздымалось нетерпеливое, как-никак три
года без подобных процедур не хухры-мухры, и если я сама забыла, как это
делается, то что-то во мне все это прекрасно
вспоминало, Но меня душил мутный запах какого-то одеколона, отталкивало
неустанное обшаривание потных рук, и я,
собравшись, кусала губы и старалась не отвечать.
Бубенцов остался недоволен.
Когда я одевалась уже в новое, он проворчал:
- Поактивнее бы надо, Лизавета! Разве я вам враг, Басаргина?
- Какая есть... - стыдливо сказала я. - Такая я. Не такая...
Больше всего я боялась, что он меня задержит до утра.
- Ну, с новой вас жизнью! Успехов в труде, и все такое... - сказал он.
- В два тридцать катер! Можете успеть...
У него, оказывается все было при себе - конверт с сопроводительными
документами и даже какие-то небольшие
заработанные мною деньги.
Через полчаса служебный катерок уже отваливал от бревенчатого причала
между ледниковых валунов, я стояла на
корме и смотрела на остров. У нас тут - севера, и в июне ночи почти не бывает,
небо было гнойно-желтого цвета, серая вода
озера стыла, как зеркало, и в ней отражался весь громадный и плоский монастырь,
с белыми низкими стенами, до половины
заставленными гигантскими поленницами дров (в бывшей трапезной, кельях и службах
отопление было печное), с
невысокими шатровыми башнями, сложенными из природного камня, и мне было как-то
дико и странно, что ничего этого я
больше не увижу и ничего подобного со мной больше не будет - ни страшных зим,
когда по льду озера вздымаются хвосты
метелей, ни холода, от которого не согревает ничто, ни бесконечного стука
швейных машинок в цехах, где мы шили
камуфлу армейскую, и истерик, и временами вспыхивавших бессмысленно жестоких
скандалов и разборок.
Я уже знала, что сделаю прежде всего. Едва катерок приткнулся к
причалу, я прошла мимо сонных складов и
штабелей кругляка - отсюда на баржах лес отправляли к финнам, - спустилась на
берег и добралась до закраины сосняка.
Огородики закончились, и здесь было совершенное безлюдье, только плоские скалы,
уходившие в озеро, и навороты
ледниковых валунов.
Вода была чистая, как слеза, прозрачная, и даже на глубине
просматривались четко, как сквозь оптическое стекло,
коричневые бороды водорослей, белый донный песок и серебряная рыбья мелочь.
Я разделась донага, зажмурилась и прыгнула в воду. Это была не вода, а
жидкий лед. Ощущение было такое, будто
с меня одним махом содрали кожу. Чего я и добивалась. Чтобы все, что было, -
содрать! Плаваю я как рыба, благо родилась
и зрела на Большой Волге, но все-таки понимала, что меня может стиснуть
судорогой.
Набрала воздуху, нырнула и сумела ухватить со дна горстку искристого
песку.
Вылезла я на берег, только когда учуяла, что начинает отмерзать самое
дорогое.
Поскуливая, открыла хозяйственную сумку из коричневого дерматина (такие
выдавали всем освобожденным),
выдернула вафельное полотенце со штампом и растерлась докрасна. Волна горячей
крови ударила изнутри, раскалила кожу,
и мне вмиг стало тепло и радостно. Я будто смыла одним махом все - запахи тухлой
капусты, хлорки и копеечной
косметики, которая продавалась в лавочке в зоне, и ночные всхлипы и стоны
товарок по беде, которые самоудовлетворялись
на двойных койках, и бесконечные зимы, когда тебя загоняют в цех, когда еще
темно, а выгоняют, когда уже темно, и
кажется, что ни весны, ни солнца не будет больше никогда, и каптерку с сопящим
заместителем по воспитательной работе,
словом - все-все!
Я переложила кое-какую мелочевку из сумки в пластиковый пакет с мордой
патриотичного Газманова на фоне
золотых куполов, нагрузила сумку камнями и зашвырнула ее в озеро. По этому
коричневому дерьму здесь вольные сразу
определяли, что сударыня - только что с острова. Могли и прицепиться. Те же
менты на вокзале. И устроить мне что-нибудь
наподобие каптерочного Бубенцова. Пока я без паспорта, я кто? А паспорт мне
должны выдать только далеко отсюда.
Солнце наконец ударило сквозь кроны сосен, озеро вмиг заголубело, чайки
превратились в белоснежные хлопья в
перламутровых небесах, и я поняла, что дико хочу жрать, лопать, трескать, грызть
и высасывать!
К концу срока меня стало одолевать совершенно дикое желание - я хотела
пива. Не вонючего самогона, который
втихаря гнали у нас в пищеблоке, не политуры из мебельного цеха, от которой не
отказывались матерые долгосрочницы, и
даже не нормальной водки, что иногда приносили охранницы, а именно пива -
такого, что обожал дедуля и каковым
отпаивал меня лет в двенадцать, когда понял, что моя скелетина никак не решается
нарастить плоти. Горьковатого,
соломенно-рыжего, холодного, в запотевшем тонком стакане. И чтобы была воблочка
с твердыми брусочками соленой
икорки, вкусной хребтинкой, лупастая.
Что и свершилось! Правда, в вокзальном буфете стеклянных стаканов не
оказалось - были бумажные стаканчики.
Но пиво было классное, не "жигули", но чешский "Будвайзер". Вместо воблы я
обзавелась хвостом копченой, скумбрии.
Взяла еще горячую сардельку с горчицей. Вокзал я видела впервые, меня с прочими
привезли в "Столыпине" и разгружали
на дальних путях, а потом, с овчарками, прогнали на пристань. Но здесь было по
ранности еще безлюдно, довольно
чистенько, а буфетик был забит импортом, который докатился и досюда.
В буфете шуровал пацаненок, у которого я вызвала явное любопытство. Но
прикид у меня был приличный, к тому
же я прикупила и зажигалку, и пачку дорогого "Ротманса", что свидетельствовало о
моей высокой покупательной
способности. И он явно раздумывал, куплю ли я еще чего или нет. Я тоже
прикидывала, сколько у меня осталось, после того
как я, как нормальная, взяла купейный билет в кассе. В комендатуру, где могли
выписать бесплатный литер, и соваться не
думала.
Над буфетом висел портрет Ельцина - предвыборный плакат с призывом от
девяносто шестого года. Его уже
засидели мухи. С господином Ельциным наши пути разошлись как раз в девяносто
шестом. Или девяносто пятом? В
общем, он пошел на новый срок в президенты, а я - на свой первый в колонию.
"Кин сав!", как говорят японцы, "Йедем дас зайн!", как говорят
германцы, или "Каждому свое!", как сказала мне
судья Маргарита Федоровна Щеколдина, когда я, ничегошеньки не понимая, сидела в
клетке в нашем горсуде и на меня с
любопытством пялились полгорода, сбежавшиеся на экзотическое зрелище.
Пора было производить инвентаризацию. Я посасывала пивко и прикидывала.
На данный момент мы имели не то
чтобы невинную, но так и не сумевшую накопить хотя бы приличный секс-опыт
незамужнюю девицу Лизавету Юрьевну
Басаргину, двадцати шести годов от роду (уже это свидетельствовало о
надвигающейся старости!), бесправную,
безработную, без определенного места жительства, с трудом соображавшую - куда
крестьянину податься?
То есть, конечно, подаваться мне надо было на родину. Только что там
меня ждет, а главное, кто?
Я вынула из пакета зеркальце и оглядела себя. Мордень была почти
приличная, только бледные губы,
потрескавшиеся и сухие, потому что помадой на острове я не пользовалась (не для
кого!), а крем закончился Блекло-синие
глаза под бесцветными бровками казались безразличными. Зеленеют они у меня почти
до черноты, только когда я в психе -
в стрессе, значит. Реснички ничего, мохнатенькие и длинные, но без подмазки их
почти не видно. А вот скулы обозначились
неожиданно резко и грубо, и стала ясна заметная раскосость моих глазенапов - это
у меня от азиатских предков.
Дедуля мне как-то поведал, что где-то когда-то чуть ли не во времена
питекантропов или нашествий Мамая на
Москву кто-то приволок не то из Казани, не то из еще какой-то Шемахани в виде
военной добычи не то шахиню, не то
рабыню, она и наградила бесчисленное потомство Басаргиных крутыми скулами,
свирепым темпераментом, а главное,
гривами совершенно черной, вороненого отлива, волосни. Каковая в виде короткой
щетинистой стрижки венчала и мою
башку.
Хорошо еще, что шахиня не наградила меня генами кривоногости, которыми
славятся кочевники, - с ходулями у
меня более чем в порядке.
Вообще-то дед утверждал, что я являю собой образец той общности,
которая в недавние времена именовалась
"советский народ". То есть во мне намешано столько кровей, что я запросто могу
считать своим любого бога - от Будды до
Христа или Магомета. Католическая Дева Мария мне тоже не чужая со стороны
польской прабабки, где-то там во временах
маячили и какой-то грек, сосланный в Джамбул из Черноморья, и даже казаки,
переселившиеся с Кубани на Алтай на сто
лет раньше.
В общем, я на это дело плюнула и объявила как дедуле, так и всему
свету, и прежде всего себе, что я - Лизавета
(тоже мне имечко сыскал дед!) Басаргина по кличке "Дрына" была, есть и останусь
на веки вечные волжанкой, то есть
совершенно российской, русской девицей - и катитесь вы все ко всем чертям!
Мамулечку все это не волновало. Мамулечка к пяти моим годам подкинула
меня деду и умотала в солнечную
Моравию с очередным мужем, кажется, все-таки последним. Я его не помню. Вроде бы
это был веселый и толстый грузин с
роскошными усами, директор плодоовощного совхоза под Гори, проходивший
стажировку в институте у деда. Пару раз в
год через Москву к нам на Волгу его люди привозили посылки из Грузии: вино в
бочонках, чурчхелы, гранаты и
потрясающее варенье из незрелых грецких орехов и лепестков роз. С посылками
мамулечка передавала писулечки - в них
мне рекомендовалось чистить зубы два раза в день, учиться на "отлично" и
слушаться дедушку.
Кто был моим папулечкой, я так до конца и не выяснила. По одной из
версий - военный моряк с атомной подлодки,
который вроде бы служил на Чукотке и познакомился с мамулечкой в военном
санатории в Алуште, будучи в отпуске. В
первом классе я рисовала его рядом с чумом и моржами, с большим пистолетом в
руках. По моему разумению, таким
образом он подводно стрелял моржей и китов. Возможно, мать ждала более удобного
момента для объяснений. Словом,
когда я созрею. За одно я ей была благодарна. Несмотря на свои бесконечные
замужества, она сохранила девичью фамилию,
каковой наградила меня. Иначе я бы свободно могла быть какой-нибудь Алибабаевой
или Махарадзе.
В девяносто первом все накрылось - и вино в бочонках, и писулечки, и
варенье из лепестков роз. Грузия стала
заграницей.
В общем, дед для меня был всем - и мамкой, и нянькой, и кормилицей.
Муштровал он меня свирепо, вовсе не как
девицу, а как пацана. Видно, ему не хватало не внучки, а внука. Так что к
четырнадцати годам, тощая, как глиста, но
мускулистая, я запросто переплывала Волгу в самом широком месте, там, где она.
впадает в водохранилище, наматывала на
стадионе при школе километры (я предпочитала длинные дистанции, а не спринт),
пробовала толкать ядро, но потом
остановилась на волейболе, лупила дичь на пролете из любого из дедовых
дробовиков и бокфлинтов из его коллекции и
даже как-то завалила под Тверью кабанчика, дралась всерьез с пацанами из
слободы, которые исконно враждовали с
"институтскими", из НИИ, и не до первой кровянки, а так, чтобы улепетывали. Не
раз получала и сама, но дед к моим
фингалам относился с одобрением. Освоила его трофейный мотоцикл с карданной
передачей, "бээмвэ" образца сорок пятого
года, и действительный член академии сельхознаук, руководитель самой мощной
селекционной структуры по пасленовым
культурам, к которым относилась и картошка, даже не догадывался, что в
одиночестве я раздевалась, в тоске разглядывала
острые кукиши на плоской грудке и с ужасом думала, что я на веки вечные останусь
плоской и тощей и у меня никогда не
отрастет ничего приличного.
Но ничего - все отросло, что и положено, в некоторых местах буйно
заколосилось и закурчавилось, но то, что я не
мальчик, дед понял только в тот день, когда на меня обрушились первые регулы, и
он, перепугавшись до икоты, вызвал
"скорую" из города, спасатъ меня от неведомого заболевания, и потом женщины из
его института тихо ржали над дедом и
пересказывали этот анекдот городским.
Иннокентий Панкратович Басаргин был картофельным гением, выводил и
районировал сорта в основном для
средней России, много потерпел еще молодым во времена борьбы с космополитизмом,
в раз-рад коего входило и учение
монаха Менделя, и в те же годы, когда гены объявлялись извращением буржуазной
науки и даже думать о них было
запрещено, втихую, на должности старшего лаборанта, вышибленный отовсюду и
только по случайности не посаженный,
колдовал над своей картошкой...
В чем и преуспел. Коровы, которых академик Лысенко кормил бракованным
шоколадом с фабрики "Красный
Октябрь" и поил сливками; чтобы они показывали невиданные достижения по
жирности, благополучно передохли или
были переработаны на микояновские котлеты, про академика Лысенко забыли, а мой
Иннокентий Панкратович гордо ездил
на чешской "шкоде", которую ему подарили народно-демократические чехи за
отстаивание достижений монаха Менделя,
стоял по праздникам на фанерной трибуне в центре города с лауреатской медалькой
на пиджачке и колдовал над новыми
картошками не столько за электронным микроскопом, сколько на опытных делянах, в
ватнике и резиновых сапогах, с
заслуженной, отполированной его мозолями лопатой в руках.
Но деда не было уже четыре года. Моего сухонького, как стручок,
стремительного и горластого матершинника,
который изумлял нерадивых сотрудников ругательствами на самой изысканной латыни,
до старости лет курил махру и
иногда запивал по-черному. Правда, в запое я его никогда не видела, потому что в
эти дни он скрывался в лесничестве у
знакомого лесника. Что-то ему не нравилось в ходе всей жизни в России, и иногда
у него это прорывалось. "Мне-то что,
Лизка! - говаривал он. - Я свое отжил. Мне тебя жалко". Как-то, я была уже в
девятом классе, он застукал меня с сигареткой
в зубах, накостылял по шее и заявил:
- Не курить по сортирам, мерзавка! И вообще - не курить! В конце
концов, ты у меня кто? Ты у меня должна быть -
леди!
- Леди-то леди... - мрачно огрызнулась я. - Только леди в таком тряпье
не шалаются! А мне и надеть нечего!
- Ну да? - удивился он.
Кажется, он считал, что школьные юбки, свитера и ботинки типа
говнодавов - именно; то, что мне надо.
Но тут возбудился, усадил меня в "шкоду" и свез в Москву. От нашего
городка до столицы два с половиной часа на
электричке, по шоссе можно домчать и скорее, но он вел нашу тачку часа три и все
допытывался, что именно входит в
гардероб современной девицы, леди, словом. Тогда еще существовали "Березки", но
уже появились первые вольные
лавочки, академик был заряжен какими-то чеками за иноиздания, пачкой
отечественных стольников и прибарахлил меня по
высшему разряду. То есть выпустил козу в огород с капустой и только с
любопытством следил, как я привередничаю.
Тогда я и купила первые мои "шпильки", две итальянские "грации",
мушкетерские сапоги типа ботфортов,
бельишко с кружавчиками, упаковки с колготами, три платья, какие-то кофточки,
короткую полушубейку из канадской
нутрии абрикосового меха и, в довершение ко всему, громадную шляпу из соломки с
цветком. Шляпка мне шла как корове
седло, но удержаться я не смогла, и когда я ее примеряла, делала для тренировки
элементарный "кокет" - глазками в угол, на
нос, на "предмет", дед пробормотал:
- Да ты у меня и впрямь... уже... леди! Очевидно, в его понимании
истинной леди надлежало изъясняться только
по-аглицки, потому что уже на следующий год он умудрился меня воткнуть на
всемосковскую фабрику невест, то есть в
иняз имени Мориса Тореза. И я пошла осваивать "инглиш".
Московской прописки у меня не было, с пропихиванием в институт были
сложности, но Панкратыч преодолел все,
поскольку, как я понимала, окончательно уверился, что, несмотря на его усилия, я
намерена перейти в ранг дамы и
мужественного наследника из меня уже не выкуешь.
Мне подыскали комнату у одной тетки в Марьиной роще, и я пошла брать на
абордаж Москву! Время было
веселое, то "гэкачеписты" со своими танками, то прибалты отваливают, то хохлы за
самостийность и жовто-блакитность
борются. А тут еще и картоха пошла маршем из-за бугра, то голландская, то
шведская, то еще черт знает откуда, мытая,
розовенькая, в сеточках. И наши российские плоды и овощи пошли сдавать к
чертовой матери все бастионы и крепостя. И
так же стремительно пошел скукоживаться и дедов НИИ. Возбужденное волей
колхозное и совхозное крестьянство пошло
растаскивать все, что можно, опытные дедовы деляны неубранной ушли под снег, все
его драгоценное вымерзло, и вот тогда
я впервые увидела дедульку в драбадане, он пил, уже не стесняясь, сидя в
разоренной теплице, и все спрашивал меня
растерянно:
- Ну, и зачем я жил, Лизавета? Потом было многое. Многое было. Но
потом.
..Я очнулась от того, что динамик под потолком буфета хрипел про то,
что пассажирский поезд "Архангельск -
Москва" отправляется через пять минут.
Поезд шел проходом, с северов, и это был мой поезд.
И вот тут-то впервые я по-настоящему испугалась. Я вдруг поняла точно,
что мне нельзя ехать домой. Потому что
если я доберусь до родного городка, то после первохода непременно вернусь сюда.
Меня вернут обязательно. В таком же
"Столыпине". Снова шить камуфлу в монастыре и считать дни. Только это уже будут
не дни, а годы. Потому что если я
вновь увижу те рыла, которые меня сюда законопатили, я не выдержу. Не смогу. Я
же там весь этот город сожгу к чертям
вместе с горсудом и судьей госпожой Щеколдиной Маргаритой Федоровной, я же
доберусь до дедова "бокфлинта" -
верхний ствол в чок, нижний в получок - раздобуду жаканы и картечь на дикого
кабана и перестреляю их всех - от Ирки
Гороховой до следователя Курехина, до этого сопливого Зюнечки, до каждого, кто
надевал на меня наручники, кто лупил
меня в камере следственного изолятора и кто превратил меня вот в такую. Этакую,
значит...
Но куда-то ехать было надо. Не все ли равно теперь, куда?
Я рванула на дощатый перрон, успела влезть в свой купейный, ткнув билет
проводнице. Она сказала:
"Занимай любое место. Пустыми идем".
Я и заняла одно из дальних купе. Совершенно пустое.
В вагоне было грязно и холодно, оконное стекло немытое, в потеках. Я
успела увидеть, как уехал назад деревянный
вокзал с электрическими часами без стрелок, с разбитым стеклом, как поплыли мимо
штабеля экспортного леса, весь этот
чертов кругляк, брус и пиленка, открылся порт с неподвижными кранами,
распахнулось и закружилось совершенно
сказочное от солнца и сверкающей зыби озеро, далеко всплыл плоский остров с
прижатым к земле монастырем и еле
видимыми сторожевыми вышками на стенах, - и заплакала.
Это было впервые. За все три года четыре дня и восемь часов.
Плакать - это было для них слишком. Плакать я себе больше не позволяла.
И вот - реву... Чего оплакиваете, леди? К
чему?!
"ПРЫГ-СКОК! ПРЫГ-СКОК! ОБВАЛИЛСЯ ПОТОЛОК!"
Летом девяносто шестого я получила диплом и вылетела из иняза, трепеща
крыльями, как вольная, гордая и
полностью независимая орлица. Домой я возвращаться не собиралась. Уже почти
внедрилась в одну небольшую турфирму
- оформлять путевки, крутиться с рекламой, а главное, и переводить, и
сопровождать группы россиян, в основном в
Грецию, Югославию и, вообще, по европейским югам. Но впереди явственно маячил
Лондон и, естественно, Париж, куда я,
как каждая созревшая в условиях "совка" девица, рвалась всеми фибрами.
Фирмочка была веселая - четыре наглых пацана, две девицы моего разлива,
офис в полуподвале на Поварской,
много бизнес-планов и мало денег. Но зато весело и, в общем, перспективно.
Поскольку босс, из бывших военных
переводчиков, Витька Козин, обладал энергетическими и взрывными возможностями
атомной бомбы средней мощности,
успел пошалаться по планете, навел мосты не только с греками и шел на запах
валюты, как акула на кровь. Но все вбухивав
в фирму, то есть в нас.
Но тут я получила письмо от Гаши, в котором она требовала, чтобы я
немедленно объявилась, потому что после
смерти дедули прошло какое-то положенное время и мне надо было вступать в права
наследования. Сама я как-то об этом
не очень задумывалась.
Гаша - Агриппина Ивановна - была дедова домоправительница. Еще в
девчонках она крутилась на дедовых делянах
и там же как-то осенью, когда убирали картошку, попала под картофелеуборочный
крейсер на гусеницах, такой монстр,
величиной с дом, творение некоего машиностроительного НИИ, которому надлежало
заменить трудовые лопаты на
механическую копку. Монстр картошку жевал, как динозавр, толку от него не
оказалось никакого. Но он успел прихватить
стальными челюстями оплошавшую Гашу, но всю не схарчил, а похрустел ее ногой. С
тех пор она и хромает со своей
палочкой, тихая, как мышка, аккуратненькая и без памяти обожавшая Панкратыча.
Дед, видно, отчего-то чувствовал себя
виноватым, выволок ее из их деревеньки и пригрел. Но к воспитательному процессу
(я имею в виду себя) ее не подпускал, к
тому же домом она правила только пять дней в неделю, а по субботам и
воскресеньям отправлялась на спецвелосипеде
(одна педаль короче другой) в свою деревеньку, где у нее был какой-то тихий муж
и регулярно появлявшиеся дети. А что
касается стирок-прачек, готовки, приборки - это она проворачивала
безукоризненно.
В общем, Гаша выдернула меня из Москвы. Поскольку всерьез к работе на
фирме я не приступила еще, Козин
отпустил меня на сколько потребуется, я села в электричку и направилась "в
пенаты".
Но на вокзале меня встречала не Гаша, а Ирка Горохова, и, если бы я не
была такой дурой, уже одно это должно
было бы меня насторожить. Но моя школьная подружка, ходячий сейф для сердечных
тайн, обладала совершенно
невероятным нюхом на любое событие, а то, что мы свиделись, было событием
несомненным, так что ее
информированность о том, когда я прибываю и зачем, меня не удивила. Значит, у
Гаши узнала. А вот Ирку я узнала с
трудом.
Последний раз я ее видела на похоронах Панкратыча. Тогда рядом со мной
суетилось что-то в картинно-траурном,
даже в монашеском платье и черных чулках, хлюпающее слишком усиленно. А тут
стояла загорелая молодка, стриженная
под "солдатика", с щетинкой крашенных под солому волосиков, в модных
противосолнечных очках, на пробках, в красной
кожаной юбчонке почти до пупа и малиновой футболке, помахивала мне пучком
садовых ромашек и скалилась
голливудской улыбочкой. И первое, что сказала:
- Видала, какую мне пасть смастрячили? Пятьдесят баксов каждый зубик!
Годится?
- Нормально, - согласилась я. То, что она заменила свои редкие зубики,
каждый из которых рос кто в лес, кто по
дрова, меня порадовало. Но, вообще-то, это была не совсем та Горохова, с которой
мы сидели на одной парте ряд лет и
зрели. Ирка всегда работала под дурочку. Не просто изображала наив, хлопая
рыжими ресницами и пялясь оловянными
глазищами, но добивалась впечатления полной, до абсолютной беспомощности,
дебильности, когда каждому хочется такой
недотепе помочь.
Мы и помогали. Я в том числе. Писали для нее контрольные, готовили
шпаргалки, хором вдалбливали в ее
черепушку "инглиш" и перетаскивали из класса в класс. Ирка вечно ныла и поносила
предков, мол, батя, стивидор в нашем
речном порту, опять в запое, маманя убежала от него в деревню, и как-то так
постоянно оказывалось, что мы ее по
возможности и прибарахляли кто чем может, хотя для наших девчонок это было
проблематично: Горохова была
коротконогая, низкий зад таскала почти по земле, а впихнуть ее мощное, не по
возрасту, вымя в нормальный бюсик - тоже
была мука. Кличка у нее была Кубик Рубика, в общем, хоть ставь, хоть положь. Но
каталась она на своих подставках
неутомимо и всегда знала, кто с кем, когда и отчего не только в школе, но и в
городе. Я имею в виду дискотеки, поездки на
казанках на острова и прочее...
Она часто бывала у нас дома. Панкратыч ржал, слушая ее глубоко
философичные рассуждения типа:
"Американский империализм только с виду добрый. Мать говорит - они нам
еще дадут!" Я терпеливо решала за
нее уравнения, и, в общем, мы дружили.
Но не постоянно, а с некоторыми паузами. Она таскалась за мной на
прицепе даже на свиданий. И пару раз
оказывалось, что, пока я еще размышляла, стоит ли тот или иной субъект моего
гордого внимания, Ирка уже умудрялась
снять трусики.
А потом ревела и каялась:
- Так вышло!
Ну мало ли чего было в детстве и отрочестве? А тогда на перроне передо
мной стояла молодая особа двадцати двух
лет (мы с ней ровесницы), свеженькая, похудевшая, каким-то чудом подтянувшая
свои задницу и передницу до
приемлемых габаритов, умело подмазанная, с безукоризненными белоснежными
образцами стоматологического искусства,
вся такая грустно-ласковая.
И сказала именно то, что я хотела услышать:
- Сходим к деду?
Панкратыча в знак заслуг похоронили на старом кладбище, которое было в
черте города и где никого за просто так
не хоронили. Оградок, похожих на кроватные спинки, тут не было, одни памятники,
и деревья лет за сто вымахали какие
надо - крепкие липы, елки и дубняк. Ирка положила ромашки на травянистое
надгробие, а я поплакала. Какой-то служитель
мне сказал, что могила уже устоялась и можно ставить памятник. Памятник у деда
уже был - за городом на задворках НИИ
лежал здоровенный иссиня-черный с красной искрой валун из какой-то редкой
породы, который дед раздобыл и приволок
из Карелии и, ткнув в него тростью, сказал мне:
- Когда сандалики откину, придавишь меня вот этим, Лизавета! Чтобы не
вылез и не сказал всем этим мудакам, что
я о них в действительности думаю...
И я решила, что в Москву не вернусь, пока все тут не оборудую как
положено.
Мы пошли с Иркой с кладбища, и тут я узнала, чем она занимается. У нее
был свой киоск, на главной улице, между
бывшим гадючником, ныне пивным баром "Русская забава", и гастрономом, который
теперь именовался "супермаркет".
Местные власти объявили тут пешеходную зону и даже воткнули шесть фонарей на
фигурных столбах, вроде как Новый
Арбат. Они тут все пытались догнать столицу - там городили Христа Спасителя, а
тут, у нас, пытались залатать крышу на
самом главном заброшенном соборе. Городок мой некогда был сапожной столицей
царской империи, ботфорты и
армейские бахилы тут тачали для казны еще при Петре Первом, воровали, как
водится на Руси, прилично и во искупление
грехов отгрохали собор. Потом его частично разбирали на кирпич для свинарников,
и было понятно, что строиться ему по
новой еще долгие лета. Во всяком случае, до лужковской Москвы было скачи - не
доскачешь.
А киоск у Гороховой был беленький, с крестиком, аптечный. Она гоняла в
Тверь и Питер, скупала лекарства у
оптовиков и толкала с наценкой.
- Ты замужем, Ирка? - спросила я.
- Уже нет... - пожала она плечами.
Что уже само по себе было удивительно - по-моему, замуж Горохова
захотела еще в тот миг, когда ее несли из
родилки, и хотелочки у нее в этом направлении были настроены в полной
готовности, постоянно. И в тот год, когда я
просочилась в иняз, она захомутала какого-то лейтенантика из военного городка
ниже по Волге. Но уточнять, с кем она
нынче, я не стала, после кладбища было как-то не по себе, мы дошли до дедова
особняка, но она заходить к нам не стала,
чему я, если честно, обрадовалась. Хотелось побыть одной. Ну в крайнем случае с
Гашей.
При Никите-кукурузнике академику Басаргину за особые заслуги перед
Отечеством был выделен гектарный
участок под застройку и теплицы прямо на берегу Волги, вблизи тогдашней окраины,
которая все еще по старой памяти
называлась "слобода". Вообще-то земля предназначалась изначально какому-то
генералу времен Великой Войны, но
военачальник на нее чихал, и когда все это передали деду, тут были джунгли!
Березняк напополам с сосенками, сирень,
бузина, сорняк в рост человека.
Дедуля землю понимал и взялся за дело ретиво. Сейчас вместо слободы
стояли девятиэтажки, ближе к центру
города сохранились "хрущевки", а как раз между ними и воткнулись мы, такой
зеленый оазис с пробуренной скважиной
артезиана, из которой вода водопадом, по выложенному природным камнем ложу,
изливалась с обрыва в Волгу. Забора
фактически не было, вместо ограды плотные кулисы из японской вишни, облепихи и
черной рябины. Теплиц дед не
поставил, вместо них возвел английские горки, разбил цветники - с таким
расчетом, чтобы цвести начинало в начале мая и
цветение шло до первого снега.
Деревья вымахивали вместе со мной, я их помнила хлыстиками, но
Панкратыч сохранил и старые сосны, и немного
берез, но навтыкал и голубых тянь-шаньских елей и кедрача, хотя тот рос
медленно. Птицы тут развелось без всяких
скворечников и кормушек, и по утрам нам никаких будильников не требовалось -
орать птахи начинали с рассветом.
Сколько себя помню, всегда были птицы и цветы.
Дом Панкратычу задолго до моего рождения поставили, с кирпичом тогда
было туго, но один из его учеников
"трубил" директором лесхоза где-то под Селигером, и оттуда на грузовиках с
прицепами привезли громадные срубовые
стволы корабельного сосняка, и зимой, когда топили печи, запах смолы был явствен
и на гладко оструганных стенах
проступали янтарные капельки. В общем, это одноэтажное строение с огромной
открытой верандой вдоль всего фасада было
сплошь деревянным, даже крышу покрыли осиновыми плашками-дранками. Если,
конечно, не считать печной трубы и
очага-камина, сложенного из гранитной плитки.
Сколько в доме комнат, спаленок, кладовок и чуланчиков, я никогда
толком не знала. Но самой большой была не то
кухня, не то столовка, где Панкратыч рулил застольями. Его кабинет с библиотекой
был для меня долгое время закрытой
зоной, но потом, покидая свою спаленку, я его освоила...
Любимая дедова дворняга здорово постарела, морда седая, лапы еле
держат, но меня узнала, и мы с нею
полизались.
На нашу возню вылезла Гаша и очень удивилась. Больше не тому, что я
приехала, а тому, что меня встречала Ирка,
которой она и словом не обмолвилась о том, что я буду.
Мы сидели на кухне почти до утра. Поплакали всласть, помянули
Панкратыча наливочкой с вишней: округлое
личико Гаши, похожее на печеное яблочко, раскраснелось, и мы начали вспоминать
смешное: как дед чистил зимой
дорожку от снега на обрыве, поскользнулся и улетел на заду почти до середины
заледенелой Волги; как, собираясь на
деляны, сунул ногу в сапог, а там оказалась мышка, и он хохотал от щекотки,
вопил и катался по полу, дрыгаясь, а мы
решили, что он сдвинулся. Ну, и так далее...
Потом Гаша затревожилась и серьезно сказала, что ее одолели скоробогачи
из наезжих москвичей и местных, все
интересуются участком и домом, в смысле когда я буду их продавать Предлагают
совершенно дикие суммы, потому что при
небольшой доделке особняк запросто можно довести до кондиции загородной
резиденции для какого-нибудь "нового
русского". До Москвы на иномарке скоростной не так уж долго и ехать, в смысле
экологии воздух еще чистый, и Волга по
причине близости водохранилищ, из которых пьет вся столица, еще не окончательно
засрана, а глубины под обрывом
приличные, так что можно легко оборудовать стоянку для возможной яхты или
мощного катера.
Продавать я ничего не собиралась, но Гаша открыла мне глаза на то, что
я, оказывается, богатенькая. Панкратыч
завещал мне все - землю, и домостроение, и старинную мебель, в которой понимал;
он обставил карельской березой и
мореным дубом большинство комнат, библиотеку в полторы тыщи томов. Он начал
собирать ее еще студентом. В ней были
очень редкие книжки, включая те манускрипты и фолианты, которые он умудрился
привезти солдатиком-молокососиком в
сорок пятом и которые собирал в развалинах Кенигсберга. К сему прилагалась
коллекция из восьми ружей, включая
редкостную трехстволку "пэрде".
Я и помыслить не могла, что в дом могут войти чужие люди, здесь каждая
щербинка была родной, и продать дом
было почти то же самое, что продать деда. К тому же как ни прыгай, а род
придется продолжать, и у меня, гипотетически,
тоже будут дети, и именно для них и сохраню я это теплое гнездо. В общем, мы с
Гашей прикинули, что часть дома
придется сдать каким-нибудь приличным людям, с тем чтобы плату Гаша пускала на
поддержание строения и кормовые для
себя.
На следующий день мы сгоняли к нотариусу, я подписала какие-то бумаги с
гербовыми печатями, сняла с дедовой
сберкнижки часть денег и занялась обустройством могилы Панкратыча. Нужно было
делать каменный цоколь, перевозить
валун из опытного городка, частично обтесывать его и врубать в камень надпись.
И тут снова возникла Ирка, бегала со мной по точкам, суетилась и
помогала. Лето раскалилось, на горпляже возле
нового моста народу было как маку, Крымы и Сочи были трудовому народу уже не по
карману, и население ловило кайф без
отрыва от места жительства.
Горохова и познакомила меня со своим очередным бой-френдом, которым
помыкала как хотела. Зиновию - Зюньке
Щеколдину, сынку нашей горсудьи, - было всего-то лет двадцать, каким-то образом
мамаша отмазала его от армии, и он
третий год пытался поступить в институт физкультуры в Москве, но все не поступал
и, в общем, шалался без серьезного
дела. У них был катер с могучим мотором, легонький и скоростной, и он гонял на
нем по Волге и водохранилищу с
дружками. Но больше торчал на пляже возле прыжковой вышки и прыгал с трамплина и
десятиметровки.
Он был белобрысый, смазливенький, загорелый, как негр, и в своих белых
планочках с выпирающими
достоинствами, бритой по-модному башкой, с серьгой в ухе, сложенный как бог,
накачанный и мускулистый, смотрелся
завлекательно.
Для Ирки он был слишком молод, такой соплячок, гогочущий на каждую
хохму, с почти детскими глупыми
глазками, и я решила, что она держит его как постельного мальчика, не более
того. А иначе на кой ей этот шмат плоти на
сто кило с полутора извилинами? То, что с извилинами у него в полном порядке и у
них с Иркой отработано не только
постельное единство, я поняла слишком поздно.
И дела у него все-таки были. Потому что он то и дело пропадал на своей
красной "восьмерке" и гонял то в Питер, то
куда-то аж в Выборг.
Я уже прикидывала, что через недельку смогу вернуться в Москву, когда
как-то под вечер навестила Ирку в ее
санпалатке. Горохова давеча обожралась слив на нашем участке - как раз созрел
дедов "ренклод", нежно-желтый, сочный,
величиной с куриное яйцо, - и мучалась животом. Ближайший туалет был за бывшим
горисполкомом, ныне мэрией, и она
засадила в палатку меня, а сама умчалась.
Я продала какой-то бабке аспирин, двум пацанам - жвачку, когда в заднюю
дверь палатки поскреблись. Я отворила
дверь. За нею стояли две девчонки, мочалочного типа, перемазанные, в цепях и
кольцах, и мне показалось - пьяные. Но хотя
лица у них были мучные, глазки стеклянно блестели, перегаром от них не пахло.
Сейчас это трудно определять -
акселерация и все такое, но, по-моему, им было не больше, чем по четырнадцать.
Первая поддерживала другую под острый
локоток. Та мучительно кашляла. Первая протянула мне пачку десяток и сказала:
- Ей - ширнуться, а мне - "колеса"...
- Чего? - обалдела я.
- Это не та... - сказала вторая девочка, разогнувшись. - Та крашеная...
- Извиняюсь...
Девахи сгинули в вечерней мгле, и я запомнила только глаза той, что
кашляла. Вместо зрачков - точки.
- Чем ты занимаешься, Ирка? Наркотой приторговываешь? - в упор спросила
я Горохову.
- Ошиблись девки... - отмахнулась она. - Сейчас этих придурков
развелось, как перед потопом! Лезут и лезут...
Только потом, когда я не раз проворачивала в мозгу те деньки, до меня
дошло, что я попала точно. Это была их
точка - эта палатка, Зиновий где-то добывал дурь, Ирка фасовала и толкала. Был,
конечно, еще кто-то, кого я так и не узнала.
И еще я поняла, что в тот вечер, когда девчонки толкнулись в палатку, я сама
ускорила события и заставила их действовать.
Впрочем, сама комбинация отношения к наркоте не имела, и я лишь невольно
заставила их торопиться. Но, в общем, еще
беззаботно чирикала и не замечала силков.
На следующий день я провозилась на кладбище, Ирка была со мной,
материла крановщика, который никак не мог
точно установить камень, потом мы с нею что-то оформляли в кладбищенской
конторе, и она совала мои стольники
служителям, чтобы они блюли могилу Панкратыча, я лично давать в лапу совершенно
не умела, мне почему-то всегда
бывало стыдно самой, и когда мы выбрели к вечеру с кладбища, у ворот стояла
красная "восьмерка" и нас, покуривая,
дожидался Щекблдин.
День был жуткий, душный и липкий, собирался ливень, но все не мог
обрушиться, хотелось пить и холодненького,
а Зиновий и сказал:
- А я вас жду, девочки! Мороженого хотите? И шампузы? Ледяной!
Ирка хотела, я тоже не отказалась, но выяснилось, что вся эта роскошь
ждет нас в холодильнике на квартире судьи.
Квартира оказалась в самом центре нашего городка, в кирпичной двухэтажке для
начальства, и по тому, как Ирка повела
себя - скинула туфли и пошлепала босиком по паркетам прямо в кухню, было
понятно, что она у Зюни не первый раз и все
здесь знает.
Мамани не было, и всем занялся сынок. Холодильник был классный,
"Сименс" с морозилкой, мороженое оказалось
громадным тортом от "роббинса", скомпонованным из шести видов - включая
манговое, мы уселись к столу в гостиной и
начали расслабляться.
Зиновий выставил не только шампузу, но и коньячок, врубил
звукоустановку, но крутил только танго и фокстроты
сороковых годов и военные песни, которые, как выяснилось, обожала маманя.
Квартира была странная, какая-то помесь между комиссионкой и кабинетом
партполитпросвещения: книжный
шкаф забит томами Маркса и Энгельса и еще какой-то мурой, как выяснилось,
оставшейся от Зюнькиного папочки, каковой
был лектором от общества "Знание". А все остальное было под завязку забито
дефицитным некогда хрусталем,
фарфоровыми собачками и кошечками, мягкая мебель была в аккуратных чехлах, а
тяжелые хрустальные люстры висели,
кажется, даже в ванной, где я умывалась.
И еще были ковры, в совершенно фантастическом количестве, которые не
только завешивали все стены почти
сплошь, но и лежали на полу и, судя по тому, что рассказывал мне о своем дареном
коврике Панкратыч, все это было не
синтетическое и фабричное, а серьезное, дорогое и подлинное - больше всего мне
понравился казахский ковер нежноабрикосового
цвета, с белоснежным орнаментом, толстый и мягкий, лежавший на полу
в гостиной.
На который меня и попробовал уложить Зюнечка. Но это было позже, когда
Ирка почему-то смылась, оставив нас
одних. А для начала прыгун с вышки начал восторгаться цветом моих глаз, сказал,
что мне в тон с ними обязательно нужно
носить бирюзу, приволок из мамашиной спальни шкатулку из самшита и заставил меня
примерить потрясающей красоты
армянское ожерелье из крупных, в грецкий орех, бирюзин.
Ну, какая дева откажется пообезьянничать перед зеркалом? Я цепляла на
себя ожерелье, примеряла тяжелые
браслеты из тусклого серебра ручной ковки, тоже в бирюзе, и даже поясок из
серебряных колец, в пряжку которого были
вделаны какие-то самоцветы. Оказалось, что сколько-то там лет назад судья
Щеколдина вытащила из кодексной ямы
армянина, который у нас рулил универмагом, за этот подвиг ее возили в Армению,
откуда она и приволокла этот сувенир.
В мамашиной шкатулочке было много чего - поддавший Зюнька раскрывал
коробки с бархатным нутром, и мне в
глаза брызгали искрами брюлечки, желтели какие-то золотые цепочки, сережки и
прочее. Но все это были ювелирные
новоделы, которыми обожали себя увешивать торговые труженики, и меня это как-то
не колыхало.
Пару раз Ирка звала меня в кухню, помочь отбивать и жарить вкуснейшее
мясо, и когда я, возвращаясь, отпивала
из своей рюмки коньячок, мне казалось, что он становился все более и более
сладким, чем в начале.
Ирка смылась бесшумно около часа ночи, когда я сидела в кресле "с
ногами" и пыталась понять, на кой я черт здесь
и что делаю. В голове было мутно, все гудело, плыло и покачивалось, и я никак не
могла понять, с чего меня так развезло.
Зиновий изъяснялся мне в высоких чувствах, а я пыталась с достоинством
предлагать ему чистую дружбу. Потом
он попер на меня, как бычок, выставив свою бритую башку, и совершенно нагло
стал, извините за выражение, лапать
слабую девушку. Это была его ошибка, хотя позже до меня дошло, что никаких
ошибок они не сделали. Но все-таки когдато
я толкала ядро. Я и толкнула.
И уже оказавшись на ночной улице, все пыталась понять, что это могло
хрустнуть в его плавках, когда я ему
въехала коленом промежду ног. Меня жутко мутило, я была до озверения зла на
Горохову и до сих пор смутно помню, как
добралась домой. Гаша по случаю субботы не ночевала, я нашла ключ под ступенькой
и с трудом добралась до своей
спаленки.
Но предварительно сунула палец в рот и освободилась от всего, включая
мороженое "роббинс".
Я не заснула, а словно рухнула в черную яму в своей спаленке, а
очухалась от того, что кто-то трясет меня за плечо.
В окно лепило уже не утреннее, а полуденное солнце, над тахтой стоял какой-то
юнец в черной футболке и джинсах и
разглядывал меня острыми, как шильца, глазками.
- Ну что, гражданка Басаргина... - дружелюбно сказал он. -
Чистосердечное признание оформим или дурочку валять
будем?
- Ты кто такой? - удивилась я.
- Дознаватель Курехин... - пояснил он. - Вы бы оделись, а?
- А эти - кто? - ничего не понимая, я пялилась на каких-то двух теток,
которые топтались в дверях.
- Понятые... - пояснил он.
В доме было уже полно ментов.
Цацочки нашли почти сразу - они были упакованы в пластиковый пакет и
спрятаны в нижнем ящике письменного
стола в дедовом кабинете: то самое армянское серебро с бирюзой, что я примеряла,
плюс, как было сказано в протоколе:
"изделия из желтого метала в виде цепочек, кулонов, колец общим весом в пятьсот
сорок три грамма".
В общем, обобрала некая Басаргина Лизавета разнесчастную судью
Щеколдину на мощные суммы. Я пыталась чтото
лепетать, но моя роль в этом идиотском спектакле была определена не мной, и
только такая дура, как я, могла думать, что
вот-вот все это объяснится и прекратится.
Подставили, сыграли, "кинули", как говорится, меня четко. Тем более что
и в судейской квартире, и на шкатулке
зафиксировали мои пальчики. Шарили, они, значит, не там, где надо.
Сам суд я помню плохо, потому что в грязной одиночке нашего
следственного изолятора, куда меня сунули,
отделив от остальных подследственных, я не спала почти три недели, так только,
урывками, похожими на беспамятство,
никого ко мне не допускали, даже Гашу, и все кружилось, как на карусели,
постепенно ускоряясь и размазывая рожи.
Судья Щеколдина суд не вела как потерпевшая. Делом рулила какая-то
другая дама. Я ее, Маргариту Федоровну, и
увидела-то впервые в суде - здоровенную крепкую тетку в сложной прическе с
кандибобером, холеную, в скромном
костюмчике, нестарую еще, лет сорок с небольшим. По-моему, она просто втихую
веселилась, как опытная кошка, которая
накрыла лапой мышь и играет с нею, прикидывая, сразу схарчить или оставить на
ужин.
Зал суда набивался под завязку любопытными - Панкратыча знал весь
город, а тут вляпалась его беспутная внучка.
Уже интересно. Ирка Горохова много плакала и делала вид, как ей трудно говорить
горькую правду о лучшей подруге.
Дело повернули так, что Ирка и Зюня собирались создать крепкую молодую
семью, а я, значит, втерлась в доверие,
проникла со злодейским умыслом, пыталась соблазнить невинного Иркиного амаранта,
но, споив его, удовлетворилась
изъятием матценностей.
Обвинитель напирал на то, что корни моей криминальности ведут в Москву,
где непорочную девицу морально
разложили, в этот всероссийский вертеп порока и организованной преступности. Где
я растеряла все, что вкладывали в меня
дед и школа. Адвокатша поминала мою "безматерность", требовала доследования,
чтобы выйти на те преступные элементы,
которые стоят за мной и которым я подчиняюсь.
В общем, хреновины поролось много. Но все было продумано и
предопределено, и мне впаяли, в общем, не так уж
много, с учетом первой судимости, но достаточно для того, чтобы спокойно
наложить лапу на все дедово имущество,
каковое подлежало конфискации и отчуждению в пользу потерпевшей и города.
Формул я точно не помню. Что-то там было не так, и адвокатша говорила,
что я могу взбрыкивать, но мне уже
было все равно. Меня оглушили, как белугу колотушкой по башке, перед тем как
распотрошить ее на предмет получения
икорки.
Через полгода, уже в зоне, я получила письмо от Гаши. Она написала, что
мэрия провела втихую какие-то торги, в
результате которых Маргарита Федоровна Щеколдина приобрела в собственность наш
участок вместе с домостроением,
какая-то оценочная комиссия оценила в копейки и наши мебеля, и оружие, и книги.
Так что, в общем, в доме все осталось
на месте, сменилась только хозяйка. Молодым, Ирке и Зюньке, она вроде бы
отстегивает свою казенную квартиру, где они и
будут жить.
Новая хозяйка предложила Гаше за харчи, крышу и небольшое жалованье попрежнему
вести дом, но Гаша,
конечно, отказалась. Гаша прислала и небольшую посылочку - сухие белые грибы,
банку своего варенья и кусок солонины.
Но я посылки так и не увидела, только расписалась за нее, все сожрали
канцелярские.
Вот с этого Гашиного письма, как из зерна, проклюнулась, начала расти и
набирать мощные соки моя тихая злоба.
До этого, по крайней мере душевно, я представляла из себя нечто желеобразное.
Ковырялась в тайниках своей души,
скорбела и беззвучно поскуливала. Как же так? Разве такое возможно? За что? Ну,
и тому подобное...
Что-то произошло со мной такое, что я поняла - могу переступить
последнюю грань. За все. А главное, за
несостоявшуюся жизненку. В которой у меня мог быть и беломраморный афинский
Акрополь, и Колизей, и, возможно,
даже Париж. И в которой никогда ни один чужой человек не мог бы как хозяин войти
в наш с дедом дом. И в которой я
просто была бы вольна. И может быть, уже бы втрескалась по-настоящему. И у меня
бы уже был муж. Не просто для
радостей, а - защитник.
Но все это у меня отобрали, нагло и бесстыдно, продали меня и предали,
проведя, как слепую, и подтолкнув к тому
краю, с которого проще всего меня было столкнуть.
И вот теперь я стала сама себя бояться. Того, что могу сделать. Того,
что случится потом. Меня словно разрывало
изнутри два желания: одно - неумолимо переть на родину, второе - удержать себя
от этого, не допустить бесповоротного.
...Мой поезд волокся уже третьи сутки. Оказалось, что он был почтовопассажирским
и шел на Москву каким-то
диким круговым маршрутом, через Вологду, Ярославль, подолгу стоял, пропуская
скорые, на полустанках и разъездах, в
вагоне изредка появлялись и сходили люди, пробовали заговаривать со мной, но я
или молчала, или огрызалась, и меня
оставляли в покое.
На третью ночь мы остановились возле платформы, на которой теснилось
множество солдат, расхристанных,
распатланных, хмельных, вопящих, с гитарами, чемоданчиками и бутылками.
Проводница прибежала и сказала испуганно:
- Запирайся, девушка! Дембелей сажают! Я только представила себя и всю
эту осатаневшую от свободы команду и
запираться не стала. Взяла свой пакет, напялила пыльник и спрыгнула из тамбура,
но не на платформу, а, наоборот, на
промежуток между рельсами, где стоял нефтяной эшелон из цистерн.
Пошла вдоль путей к светившейся синим стрелке, выйдя с разъезда на
неохраняемом переезде, свернула налево.
Могла и направо. Мне было все одно.
Ночь была теплая, здесь уже явственно чувствовалось лето, и по обочинам
проселка дурманно зацветала сирень.
Небо было светлое, мглы не было, и я видела, что за обочинами лежит только
плоское бесконечное поле в молодой озими,
которая казалась не зеленой, а шелково-серой от росы. Где-то орали петухи, но
жилья я не видела.
Через час проселок вывел меня на трассу с укатанным асфальтом. И ни
машины, ни человечка. Когда стояли в
Вологде, какой-то торговец с корзиной прошел по поезду, продавал кефир и хлеб.
Кефир я уже выпила, а хлеб оставался, с
полбуханки. Я села на столбик ограждения, вынула хлеб и стала есть.
Тут-то и появился этот грязный "КамАЗ" с прицепом. Он волокся натужно,
загруженный пиленым лесом под
завязку. Протащился было мимо меня, но потом тормознул.
Из кабины выпрыгнула тетка в спортивном костюме, сапогах и беретке,
пошла ко мне. Она была толстая, пожилая
и в очках.
Из-за баранки высунулся какой-то тоже немолодой водила и смотрел на
нас.
- Ты что тут делаешь, золотко? - изумленно сказала женщина.
- Ем.
- Далеко собираешься?
- Не знаю, - подумав, сказала я.
- Ты что? - помолчав, вздохнула она. - Из зоны, что ли?
- А заметно?
- Ага... И долго куковать собираешься?
- А вы далеко?
- До Калуги...
- Можно и в Калугу. Почему бы и нет? - сказала я.
БЕГИ, КРОЛИК, БЕГИ!
До Калуги я не доехала. Тетка - она представилась экспедиторшей фирмы
по торговле стройлесом - меня просто
напугала настырной проницательностью. То, что она угадала во мне сиделицу, она
объяснила тем, что когда-то сама тоже
хлебала в зоне:
"На бухгалтерии погорела, золотко!" Словом, сиделиц она вынюхивала, как
овчарка. Она выковыривала из меня
подробности, как изюм из булки, и я явственно учуяла, что под ее черепушкой
заработал невидимый калькулятор и она уже
четко встраивала меня в какую-то собственную систему дел и намерений.
- Твое счастье, что ты на меня нарвалась! - ласково оглаживала она меня
по плечу. - Паспортишко мы тебе
выправим, на любую фамилию... Деньжишек на обзаведение подкинем, ясное дело, под
процент... Отработаешь! Мы и в
Польшу пиленку тараним, и к прибалтам... Ну, сама понимаешь, переговорный
процесс! А ты с дипломом, как пульнешь
по-иностранному, сразу - доверие...
Может быть, я бы и клюнула, но от Софьи Макаровны явственно попахивало
нормальным криминалом. Она была
слишком липучей и ласковой той самой приятной скользковатой ласковостью, на
которую ловят полных лохов, а когда она
пульнула трогательно:
"Можешь от меня ничего не скрывать! Я тебе буду как матерь, золотко!" -
я поняла, что нужно делать ноги.
Обзаводиться еще одной мамочкой я не собиралась, с меня хватало той,
единственной...
К тому же на Калугу они погнали свой "КамАЗ" не через Москву, а какимто
сложным путем по проселкам, и я
поняла, что столичных ментов они стараются избежать.
Дважды мы останавливались близ дорожных трактирчиков и я бесстыдно
лопала за ее счет. Водила был угрюмый и
все время молчал, как партизан на допросе. Трещала только сама дама.
Может быть, я с ними покаталась бы еще, но когда ели во второй раз,
вечером, мадам сказала, что забыла сумочку в
кабине, ушмыгнула из-за грязного столика, и я явственно разглядела, что в кабине
грузовика она шарит не в своей сумке,
разыскивая деньги, а, включив свет, разглядывает бумаги, извлеченные из моего
пакета: справку из зоны, проездные и
прочее - удостоверяется, значит, что я есть я и ей лапшу на уши не вешаю.
Это уж мне совсем не понравилось. Выходит, ни одному моему слову она
всерьез не поверила. Обычно так
устроены люди, которые сами врут бесконечно и профессионально.
Так что когда часа в два ночи водила загнал лесовоз на заправку на
скрещении каких-то дорог и Софа,
проснувшись, отправилась с ним платить за бензин, я проверила свой пакет -
документы были на месте, тихонечко открыла
дверцу кабины и уткнулась онемевшими от сидения ходулями в землю.
Березняк начинался сразу за заправкой, и я неспешно потопала по
тропинке куда глаза глядят.
Лес скоро раздался, тропка влилась в поляну, на которой стоял початый
стог прошлогоднего сена, спать хотелось
убойно, потому что последние часы я только вид делала, что дремлю. Я разгребла
сено, закуталась плотнее в свой плащ и
воткнулась в дырку.
Проснулась от того, что мне жарко и потно, а где-то рядом трубит
электричка. Я выгреблась, постаралась
отчиститься, но пыльник замяло так, словно корова жевала, и я сняла его.
Вытряхнула из волос сено, посмотрелась в
зеркальце - рожа была страшная, сонная и немытая. Я отыскала под деревьями
лужицу и постаралась умыться. А потом
вышла на насыпь.
Железнодорожная платформа была недалеко, совершенно безлюдная, если не
считать пацана с велосипедом,
который продавал ландыши в кулечках из газеты.
Я спросила у пацаненка, где я, он сказал, и я почувствовала, что ноги
становятся ватными. Уже все поняв,
поплелась к расписанию. Здесь только что просвистела электричка из Москвы на
Дубну. Ну, а там и до моего родного города
- рукой подать. Во всяком случае, почти близко.
За что боролись, на то и напоролись. Все это время я старалась не
приближаться к дому, но, видно, какие-то бесы
куражились надо мной, подхихикивая. Нечистая сила кружила меня невидимо на
странной карусели, и каждый ее виток,
суживаясь, загонял меня именно к тому, от чего я бежала изо всех силенок.
Выходит, судьба?
Или что-то во мне самой отзывалось на почти магнитное притяжение к
месту, где ты родилась, где впервые
вдохнула тот особенный первый глоток воздуха и впервые увидела особенное солнце,
которого не бывает больше нигде на
земле?
Я поняла, что больше не в силах противиться. Черт с ним - пусть будет,
что будет!
Но представить себе, как я иду при солнечном свете по улицам в общем-то
небольшого городка, где каждая вторая
собака и третья пенсионерка знала в лицо не только Панкратыча, но и меня, где я
могу нарваться на кого-то из
преподавателей моей школы или просто кого-то из тех, кто видел меня в суде, поидиотски
размякшую, рассопливевшуюся,
лепетавшую какую-то чушь вроде "Не виноватая я!", когда все уже было решено.
Нет, на такое пойти я все-таки не
решалась еще.
Да и для этой команды сволочей незачем сразу же узнавать, что я пришла.
Вернулась, значит, Лизавета Басаргина.
Так что я дождалась последней электрички и в час сорок ночи высадилась
на родимом вокзале. Ментов я не
боялась, согласно справке прибыла именно в пункт назначения, но встречаться с
ними мне было вовсе не с руки, я сразу же
спрыгнула с перрона, обошла здание вокзала на расстоянии и вскоре выбралась на
главную улицу.
Здесь все было как прежде, но ничего, как прежде, уже не было:
наверное, от того, что прежняя Лизавета
окончилась. Я на все смотрела другими глазами, бредя, аки тать в нощи, по
неожиданно враждебному городу. Вокруг
фонарей роилась мошкара, помигивали светофоры ни для кого, потому что ни одной
машины я не увидела. Улицу недавно
поливали, и на асфальте блестели лужицы. По этой улице я шлепала миллион раз, и
горло горячо перехватило от
нахлынувших слез и горечи.
Но оплакивать себя я не собиралась. Нет, за эти три года здесь,
конечно, произошли изменения. Безобразные и
разнокалиберные будки мелких коммерсантов снесли - вместо них стоял ряд
одинаковых павильончиков, вытянутых в
торговый ряд. Аптечного киоска Гороховой тоже уже не было - его место и часть
ряда занимал новый длинный, сплошь
остекленный павильон уже приличной аптеки со светящейся вывеской и бело-зеленым
крестом. Процветает, значит, стерва!
Я надеялась, что, по ночному времени, улицы будут безлюдны, но у
киосков толклись и пили пиво какие-то
пацаны, с берега Волги, со стороны нашего идиотского, похожего на элеватор,
здания драмтеатра, который еще на моей
памяти прогорел и был закрыт, накатывались какие-то вопли, грохот рока - возле
театра была окруженная проволочной
сеткой летняя дискотека.
Народищу было как на стадионе, несмотря на глухую ночь, вокруг сетки
тесно стояли папаши и мамаши с букетами
цветов и барахлишком отроков и отроковиц, которые клубились в бешеном ритме и
оре на бетонке. Большинство отроков
было в черном, как официанты, девы - в основном белые, как невинные голубицы, и
только тут до меня дошло, что это
такое: финал выпускного бала, ну конечно же, экзамены в обеих школах уже
закончились, и эти сопляки и соплячки
праздновали свою зрелость.
Пожалуй, в этот миг я и поняла бесповоротно: старая я. И никогда больше
не буду, скинув шпильки, обтаптывать
босиком какого-нибудь симпатичного парнишку, как некогда, такой же теплой, как
молоко, ночью.
В сиренях вокруг дискотеки шел нормальный обжим, какая-то дева
попискивала близко от меня и просила: "Не
надо, Эдик...", но по ее голосу было понятно, что отнекивается она просто так,
для блезиру.
Нет, все здесь было уже чужое, и я была чужой на этом хмельном
празднике жизни.
Не думаю, что к нашему с дедом дому я двинула сознательно, просто
какая-то сила потащила меня сама собой в
наш проулок. На подходе к дому был поставлен новый уличный фонарь с мощным
плоским плафоном, и при его свете я
разглядела, что проникнуть к дому запросто, как раньше, я не смогу.
Наш участок был окружен сплошной дощатой оградой высотой метра в три,
крашенной свежей краской танкового
цвета, как какая-нибудь воинская часть. По верху ограды шла колючая проволока.
Судья Щеколдина отгородила от всего
света свое новое гнездо крепко, как будто постоянно боялась враждебного
вторжения. Только мохнатые верхушки елок и
кроны кленов смотрелись над забором по-прежнему.
Подъезд к воротам был выложен новыми бетонными плитками, и ворота тоже
были другими - не резные
деревяшечки на створках, которые никогда по-настоящему и не закрывались, а
тяжелые, стальные, в сплошную плоскость
которых была врезана не калитка, а входная дверь на заклепках.
Но больше всего меня потрясло то, что над воротами была закреплена
металлическая коробочка на шарнирах, с
объективом, камера наружного ТВ. Объектив поблескивал, как черный глаз, и я в
испуге присела, ругая самое себя, что
высунулась на свет бездумно.
Не знаю, может быть, если бы не было таких препон, я бы еще подумала,
стоит ли забираться мне вовнутрь, но то,
что наш с дедом нормальный и человечный дом превратился в бастион, привело меня
в странное состояние тихой и почти
веселой злости. В виски горячо ударила кровь, я беззвучно ругнулась и прикинула,
что вряд ли новая ограда поставлена и по
обрыву, над Волгой. Вторжения с воды судья Щеколдина навряд ли ожидает. К тому
же где-то же мадам купается и
плавает?
Я вернулась к началу проулка, свернула на тропку между заборами и
спустилась к Волге. В общем-то это была не
тропка, а скорее промоина, сходившая под обрыв.
Конечно, будь на моем месте какой-нибудь стратег или тактик, вроде
героического маршала Жукова, или просто
нормальный мужик с трезвым рассудком, он бы прежде всего хотя бы определил - а с
чего я туда лезу, чего добиваюсь или
хотя бы что я буду там делать, за этой оградой? Но я-то была все-таки девицей, и
меня несло, как кобылицу, которой вожжа
под хвост попала! Вперед, а там - куда кривая вывезет.
Кривая вывезла к точно такому же забору, сходившему по обрыву до самой
воды. Сплошному, заложенному
понизу кирпичной кладкой на растворе.
Я задумалась и пошлепала по берегу в сторону. Волга лежала тихая, как
черное зеркало, в котором лишь вдали
отражались огни противоположного плоского берега с пристанью для пассажирских
рейсов Москва - Астрахань и наоборот.
На нашей стороне на песчаной окраине берега обыватели держали мостки
для своих лодок, ржавые металлические
сарайчики для подвесных моторов, кое-где просто древние сортиры.
Старый дощаник лежал на песке вверх дном, какой-то лентяй сунул весла
под него, чтобы не таскать и прятать в
доме.
Я надела пыльник, который до этого таскала на плече, сунула пакет с
документами за пазуху, закатала рукава,
спихнула лодку в воду и погребла неторопливо.
Я оказалась права - на огороженном с двух сторон участке берега был уже
новый причал на бетонных сваях. К
причалу был зачален Зюнькин катер. Тот самый, на котором он катал нас с
Гороховой три года назад. Легонький, с мощным
стационарным мотором, с корпусом из белоснежной оборонной пластмассы, твердой,
как сталь. На нем этот гад обгонял
даже "ракеты" на подводных крыльях. Он даже давал нам с Гороховой порулить, но
Ирка отказывалась, а я гоняла в охотку,
вразрез волне, с виражами, тем более что у него тут вся машинерия была на
автоматике, нажал кнопку, врубил движок и -
гони!
Катер, видно, недавно облизывали ремонтники: от невысокой рубки несло
синтетическим лаком, ветровой козырек
был выше прежнего и с загибом над головой, видно, чтобы брызги не попадали,
кокпит расширен, а над ним натянут новый
же полосатый, как штаны у клоуна, веселый тент. На диване в кокпите, обтянутом
белой кожей, лежал чей-то махровый
купальный халат.
Все это я разглядела, чиркая зажигалкой. Справа от причала сверху, по
выложенному камнем ложу, рушился
небольшой водопад. Это дедов артезиан все еще бесконечно извергал из себя
ледяную, вкусную, чистую, как слезки
сиротки, воду. От причала наверх вела железная лестница с перилами - раньше туг
были просто ступеньки, врезанные в
глину.
Я подставила ладони под струю, пила долго и жадно. Это была наша с
дедом вода, другой такой во всем городе не
было.
Потом я полезла по лестнице наверх. И - задохнулась от растерянности.
Эта сука вырубила и выкорчевала весь наш
сад. Остались только несколько альпийских горок с цветами. И цепочка деревьев
вдоль ограды.
Фонарь из-за ворот светил мощно, и видно было все до травинки.
Цветочные горки сиротливо торчали там и сям на
плоской зеленой лысине с проплешинами, новый газон приживался плохо. По лысине
петляли дорожки из цветной плитки,
а на траве стояла мощная тарелка спутниковой антенны. Похоже, судья Щеколдина
контачит со всем миром. Совершенно
идиотские невысокие чугунные садовые фонари стояли, как солдатики, их стеклянные
кумполы не светились.
Неподалеку от запертых ворот просматривался новый кирпичный гараж на
две ячеи. Перед гаражом стояла белая
"Волга" последней модели, похожая на иномарку.
Но главное, что меня потрясло, - нашей громадной открытой веранды, на
которой обычно стояла плетеная мебель,
не было. То есть она, конечно, сохранилась, но в совершенно новом виде - как
террасная пристройка, остекленная похожими
на черные зеркала тонированными окнами и дверьми, такой стеклянный аквариум, в
который из сада поднималась новая
широкая мраморная лестница. Хозяйка как будто хвасталась - вот как я могу! Тем
более что и крыша уже была из красной
меди с медными же водостоками.
Было очень тихо, если не считать того, что в траве потрескивали лениво
кузнечики да время от времени издали
доносилось буханье дискотечного барабана.
Что меня по-настоящему взорвало и швырнуло в почти беспамятное
бешенство - были судейские дамские трусы в
кружавчиках, не менее шестидесятого размера, беленькие, бордовые и черные, в
большом количестве развешанные на
бельевой веревке перед гаражом, пара арбузоподобных лифчиков и кухонный халат,
которые хозяйка выставила на
просушку и, видно, на ночь забыла снять. Или - приказать прислуге, чтобы сняла.
В этом было что-то наглое и бесстыдное. Мой дом - хожу как хочу, хоть
голяком, делаю что вздумается. Поскольку
- мое жилище.
Трясущимися руками я начала выворачивать булыгу из цветочной горки, и
тут за моей спиной что-то забулькало. Я
оглянулась и похолодела - шагах в пяти стоял, напружинившись, ротвейлер, отвесив
здоровенную, как экскаваторный ковш,
челюсть, с которой капала слюна. В челюсти сахарно белели клыки. Кобель булькал
горлом, как закипающий чайник,
сдерживая рычание, шерсть на загривке стояла дыбом, и дергался короткий хвост.
- Собачечка... не надо, а? Я ведь своя, а? - прохрипела я.
Но уже поняла, что влипла. Похоже, он у них тут отдрессирован на
человечину. С таким никаких охранников не
надо.
Что было потом, я никогда толком вспомнить не могла, потому что все
делала одновременно: швырнула камень в
черные стекла веранды, он еще летел, когда я сорвала с себя пыльник и бросила
его на башку прыгнувшего кобеля, краем
глаза успела увидеть, как камень попал в переплет металлической рамы и пошли со
звоном рассыпаться стекла, открывая
темную пустоту веранды, в доме кто-то закричал неясно, кобель рвал мой плащ,
пытаясь высвободить башку, а я уже летела
кувырком с обрыва.
Что-то меня толкнуло не к дощанику, потому что я инстинктивно уловила -
на веслах далеко не уйти, а именно в
Зюнькин катер. Хотя, если бы в баках не было бензина, это была бы нормальная
ловушка. Но горючка была, и я - вернее, не
я, а мои руки вспомнили, что надо делать. Я воткнула палец в кнопку пуска, мотор
пару раз кашлянул и взревел, катер
дернулся, от этого толчка я свалилась, но дело было сделано - посудинка стала
отходить от причала, швартовый конец
натянулся и лопнул, катер начало разворачивать носом к берегу, но я сумела сидя
дотянуться до баранки типа
автомобильной и крутнуть ее.
И на ватных ногах утвердилась, только когда катеришко уже выходил на
фарватер, то есть на середину почти
двухкилометровой ширины Волги и мимо мелькнул оранжевый бакен, на котором
светился зеленый фонарь.
Где-то позади орал оскорбленным воем кобель, мечась по причалу, стал
хорошо виден сквозь редкую кулису
осветившийся дом, черные силуэты каких-то бегающих людей, что-то пару раз
треснуло мне вдогонку, но я уже стояла в
рубке, подворачивая посудинку на север, туда, где Волга смыкалась с
водохранилищем, и дрожала, как на морозном ветру,
явно чувствуя, что трусики на мне мокрые. В чем я, конечно, в дальнейшей жизни
никогда и никому не признавалась.
Минут через сорок огни города остались позади, катер выскочил с Волги
на простор водохранилища, здесь было
ветрено и по воде шла тяжелая зыбь, катер начал гулко хлопать днищем по валам, и
я сбросила скорость.
От предутренней свежести было зябко, плащ остался в распоряжении
кобеля, и я накинула белый купальный халат,
валявшийся в кокпите. Судя по размерам и пачке презервативов в кармане, халат
был Зюнькин.
Я прикинула, что, пока мадам поднимет тревогу, вздрючит по случаю угона
водоплавающего средства нашу
славную водную милицию, пройдет не меньше часа. Так что какое-то время у меня
было.
В общем-то я уже сообразила, куда рулить. Ближе к дальнему берегу
водохранилища были так называемые
"острова", куда мы школьниками линяли на конспиративные гуляночки. Хотя в
действительности они были не островами, а
полуостровами - в половодье промежутки между ними и матерым берегом заливало
водами, но летом вода спадала, и по
старым бревенчатым гатям на острова проходили даже машины с грибниками и просто
гуляками.
Когда-то, до того как построили канал Москва - Волга, там были
ухоженные деревни, но население выселили, избы
снесли, за десятилетия там поднялся настоящий лес, и только заброшенная церквуха
из белого камня, раскуроченная, без
купола, еще торчала на той поляне, где мы жгли костры, пекли картоху и стыдливо
осваивали амурные утехи.
Мальчики называли это место "трахплощадка". Мы никак не называли. Но в
общем-то, если дева принимала
приглашение от своего дружка посетить площадку, это означало, что она согласна
или почти согласна и на все остальное.
Горохова начала курсировать туда с седьмого класса, я дотерпела до
десятого, поскольку твердо усвоила постулат:
"Умри, но не отдавай поцелуя без любви!" Так что пришлось дожидаться ее, той
самой, которая любовь...
Правда, все случилось не так, как я ожидала. Наверное, у каждой это
случается совсем не так, как она ожидает.
Впрочем, это было так давно, что уже казалось неправдой.
Водохранилище у нас громадное, ветры разводят волну почти морскую,
глубины мощные, так что по фарватеру тут
запросто проходят суда класса "река - море", но, на мое счастье, я не увидела ни
одной посудины, только далеко у плоского
берега маячили лодки рыбаков, но катер они вряд ли могли толком засечь.
К тому же берега затягивало парным туманом, ветер рвал его и гнал
клочками на серые беспенные волны, солнце
уже начинало выползать на востоке и вдруг брызнуло таким ослепительным сиянием,
в котором вообще ничего не
разглядишь, и я почти успокоилась.
Когда навстречу катеру начали всплывать курчавые от крон острова, я
выцедила заросший камышами вход в одну
из проток, морщась от страха, что не попаду точно, и, стиснув зубы, все-таки
вогнала посудинку в казавшуюся черной
глубокую воду, сбросила обороты, и катерок, прошуршав носом по песчаной отмели,
воткнулся в берег. Здесь было тенисто
от ветвей, раскинувшихся над протокой, орали безмятежные птахи, приветствуя
солнце, я облегченно села на "банку"-
скамью, обтянутую роскошной белой кожей, и поняла, что жутко хочу курить. Мои
сигареты и зажигалка остались в
пыльнике, и я пошуровала в загашниках на катере. Этот гад, Зиновий, себя очень
любил и баловал: в открытой рубке у него
был устроен даже небольшой камбуз, с тефлоновой посудой, газовой плиткой на два
очка, питавшейся от большого баллона.
Я открыла стоячий рундук и обнаружила непочатый блок "Давидофф", батарею бутылок
- от "Золотой" текилы до джина
"Сильвер топ", банки с тоником и фантой и набор стаканов из толстого богемского
стекла. В нижнем отсеке рундука он
хранил белый хлеб в нарезке, в целлофане, салями, сардинки, банки оливок,
фаршированных анчоусами, еще что-то и
здоровенную банку копченых немецких сосисок.
На стеллаже стоял закрепленный намертво, чтобы не ездил во время хода,
новый японский радиоблок, что-то вроде
музыкального центра, и динамики стереозвука были натыканы по всему катеру.
Но мне было совсем не до музыки.
Первым делом я сняла трусики, простирнула их, свесившись за борт, и
повесила на кормовой флагшток
просушиваться.
Вскрыла банку с сосисками, выудила пару длинных, как собачий хвост,
плюхнула на сковороду и поставила греться
на плитку. Гулять так гулять!
И только потом закурила из Зюнькиного блока.
Я была как в заморозке, то ли с перепугу, то ли от злости, по хребтине
пробегала дрожь, и я все никак не могла
согреться.
Когда-то в Москве на турфирме Витька Козин учил нас пить текилу:
насыпать немного соли на сгиб между
большим и указательным пальцем, приготовить ломтик лимона, лизнуть соли, махнуть
напиток и засмаковать лимоном. До
появления нежного утробного тепла. Лимон тут был, соль тоже, но я дернула без
процедур, сковырнула пробку и отсосала.
Ничего, тепло стало и так...
Я почти мгновенно приятно подкосела, почуяла, что на меня нападает
зверский жрун (последний раз я лопала
больше суток назад за счет Софы), выключила плитку, на которой шкварчали
сосиски, и устроила себе мощный пир. В
общем-то, это был тот самый пир, который во время чумы, но думать об этом я не
хотела.
Откинула столик на ножке, подстелила какую-то газетку, валявшуюся на
банке, и, урча, шматовала вражеские
припасы.
Плакатик сразу я не заметила. Он был закреплен на дверце,
отгораживающей рубку, в деревянной рамочке и под
стеклом. Судя по дате, картиночка была прошлогодней. Помимо призыва "Достойных в
мэры!" на лакированной финской
бумаге было цветное изображение Маргариты Федоровны Щеколдиной.
Старая сучка была на нем молодой, хорошо отретушированной и почти
красивой - такая сестрица Аленушка на
возрасте, с мудрыми глазами, в блондинистой причесочке, в черном пиджачке и
скромной кофточке. На ее харе было
выражение высокой державности, ручонку она положила на книжицу с надписью
"Конституция". На трехцветной ленте
понизу была надпись "М. Ф. Щеколдина - законность, порядок и процветание!" И
еще: "Городу нужен не хозяин, а
хозяйка!"
Картиночка была завлекательная. Вряд ли ее мастерили наши местные
художники. Видно, мадам в хозяйки города
толкали какие-то потусторонние силы.
Про выборы мэра Гаша мне ничего не писала, и я прибалдела. Вот только
такого мне и не хватает! Впрочем, мадам
могли и прокатить наши сограждане, и плакат еще ничего не значил. Может быть,
Зиновий его пришлепал, чтобы доставить
удовольствие мамочке?
Я трескала на местной газетке, которая до сих пор называлась "Красное
пламя". Воткнула нос в строчки,
запятнанные жиром, и на первой страничке прочитала, что по распоряжению мэра
госпожи Щеколдиной начат ремонт
теплосети на улице имени Розы Люксембург.
Я протрезвела почти мгновенно. Одно дело разгрохать стекла Зюнькиной
мамочке и угнать его катеришко. И
совсем другое, когда замахиваешься на что? На власть!
Только теперь до меня дошло, что я покусилась не просто на наш бывший
дом, но на резиденцию. Что чревато.
Такое не прощается. Эта стерва уже не просто стерва, а слуга народа высшего
ранга. Не знаю, как там народ, но уж она-то с
меня шкуру спустит! В рамках кодекса и высокой законности. А может быть, и без
них...
Растерявшись и раздумывая, я расслышала, что в небесах что-то трещит.
Вылезла из катера на берег, пробежала до
мыса и, раздвинув ветви кустарника, разглядела: поодаль очень низко над
водохранилищем летает небольшой вертолетик,
типа досаафовского, зелененький такой. Он рыскал туда-сюда, то давал кругаля, то
скользил вдоль фарватера, словно
вынюхивал что-то.
Похоже, что это только начало.
Больше всего мне хотелось плюнуть на все, задрать подол и бежать.
Неважно куда. Лишь бы подальше.
Но я сама себя взнуздала - ловить еще не значит поймать. У меня тыща
дорог, а у них, этих летающих и
нелетающих, - лишь одна, которая за мной. Но ее-то они должны еще вынюхать.
Катеришко в протоке скрывали кроны деревьев, может, и не разглядят? Так
и вышло...
Вертолет носило над водами долго, потом он развернулся и затрещал над
фарватером, отмеченным бакенами, назад,
к городу. Которого отсюда, в общем, было и не видать.
Я поняла, что нужно прежде всего избавиться от катера. Ну, и о своем
светлом будущем подумать. Хотя бы на
день-два. В дальнейшее заглядывать пока просто не имело смысла.
Я собрала, расстелив Зюнькин халат, кое-что из консервов, сунула в узел
початый блок сигарет, хлеб, текилу, снесла
все на бережок. Сняла с флагштока свои просохшие трусики и разодрала, разбив
стекло, плакатик в клочья. Хотя последнее,
кажется, было лишнее.
Судя по датчику на панели управления, бензина в баке оставалось
немного. Но Зюнька был запасливый, в отсеке на
корме я обнаружила две полные канистры с горючкой.
Я разделась донага, оставила одежду под кустиком и сызнова забралась на
посудину. На часах на панели
показывало всего лишь полпятого утра, летом светлеет рано. Это было хорошо,
московские байдарочники, если такие
имеются, еще дрыхнут в своих палатках по берегам. И может быть, никто ничего не
засечет.
Я включила движок, сползла на заднем ходу с отмели на глубину,
развернула катеришко и потихонечку вывела его
из протоки на простор водохранилища. Отогнала от входа в протоку метров на сто,
заглушила мотор и занялась делом.
Конечно, я в диверсионных тонкостях не волоку, к спецназу, группе "Альфа" или
"Вымпелу" отношения сроду не имела, но
мозги-то у меня всегда были.
Так что кое до чего я додумалась совершенно самостоятельно. То есть
обильно полила бензином корму и кокпит,
вскрыла вторую канистру и поставила ее ближе к рубке и камбузу. Для надежности
включила газовую плитку и зажгла обе
горелки. Когда испарения бензина достигнут пламени, канистра рванет как надо.
Я закрепила баранку руля, чтобы катер уходил прямо, а не вилял или, не
дай бог, не развернулся бы и попер
обратным ходом, врубила мотор, и, когда катер двинулся, отбежала на корму,
подожгла зажигалкой давешнюю газетку, и,
когда она полыхнула, швырнула ее на настил, мокрый от бензина. Пламя рвануло
совершенно бесцветно, я оттолкнулась и,
заорав, сиганула в воду.
Возможно, я поставила олимпийский рекорд, буровя мощным кролем до
бережка, но, когда, задыхаясь, выползла
на мокрый песок и оглянулась - катер, совершенно целехонький, уходил от берега,
слегка покачиваясь, и никакого пламени
на нем я не видела.
Задуло его, что ли?
Я смотрела, разинув рот и обхватив голые плечи руками и ежась, а он все
отплывал и отплывал. И лишь слабый
дымок над рубкой показывал, что там все-таки что-то происходит. Не знаю, от чего
заработала звукоустановка, может быть,
там замкнуло какие-то прогоравшие провода, но вдруг изо всех Зюнькиных динамиков
рвануло мощно: "Осе-е-ень! В не-ее-бе
жгут корабли!" Хриплый голос катился, как шар, отскакивая от воды, а я
взвизгнула от испуга.
На миг мне показалось, что я свихнулась, что там, на катере, кто-то
есть. Потому что он безмятежно чапал,
удаляясь, и уже почти достиг первого бакена.
И тут наконец рвануло...
Наверное, сработал не столько бензин, сколько стационарный баллон со
сжиженным газом. Потому что рубку
разнесло вдрызг, и посудинка ушла под воду носом вперед, высоко запрокинув
корму, под которой крутился бешено винт.
Над водой поплыло облако редкого черного дыма, а на поверхности воды заплясало
пламя, - растекшись, догорала горючка.
Через полчаса, согнувшись под узлом, как вьючный верблюд, я улепетывала
что есть духу. И блаженно ухмылялась
- это тебе, Зюнечка, тебе, хитромудрый мой. От той самой Лизаветы. С приветом,
значит, и наилучшими пожеланиями, гад
ползучий!
Мне везло. По пути никто не встретился, только небольшое стадо коров
паслось на травке между мощными дубами
в сквозном дубняке, но они бродили беспривязно и пастуха при них не было. Да еще
раз я обогнула оранжевую палатку на
берегу протоки, возле которой лежала двухместная байдара.
Вскоре я вышла на нашу "трахплощадку". Церквуха была на месте, все та
же, с бескупольным барабаном верха,
осевшая в землю. Только окна и дверной проем были заколочены досками. На двери
было написано масляной краской:
"Побойтесь Бога, люди! Это храм, а не сортир!"
Поляна вокруг церкви была плотно вытоптана, испятнана черными следами
кострищ, но и здесь, слава богу, никого
не было.
Я обошла церквуху, отодрала доски на заднем оконном проеме, запихнула в
дыру узел и пролезла сама.
Дальше при дневном свете я идти не решалась. Отсижусь тут до новой
темени, а там решим. А что решим? А черт
его знает!
...Я как будто сиганула с высокого обрыва и все еще летела, обмирая от
ужаса и совершенно не ведая, что там,
внизу: бухнусь в ласковую глубокую воду или расшибусь вдребезги о камни. Но я
прыгнула. И я летела!
ВОЙ ВОЛЧИЦЫ
День прошел нормально. Почти. Я насадила трухлявые доски оконного
прикрытия на старые гвозди и подперла их
изнутри какой-то оглоблей. Видно, не совсем давно в церкви держали лошадей, в
яслях были остатки сена, а на стене висел
гнилой хомут. В углу были нары, на которых лежал старый солдатский ватник, и я
его скинула.
В полдень сквозь барабан засветило солнце, и особенно безобразными
стали стены с ободранной штукатуркой и
памятными надписями придурков. Наверху еще сохранились настенные фрески - черный
затемневший лик Спаса смотрел
на меня неодобрительно. Грешна, что поделаешь?
Я что-то ела, пила, но больше дремала. За весь день лишь один раз
появились люди, на поляне высадились какие-то
байдарочники, купались и, гогоча, играли в волейбол. В храм они не сунулись.
Сквозь полудрему я раздумывала над тем, кто я теперь. Народная
мстительница? Так не очень. Потому что просто
покуда напакостила по мелочам. Да и возлюбленному народу до моих печалей, если
честно, дел нету. Не до меня ему,
народу. У него и своих забот хватает. Это белорусским партизанам небось было
полегче. В их борьбе с оккупантами.
"Шумел сурово Брянский лес, чернели старые дубравы"... И все, как один, на
борьбу с захватчиками! Или тому же Фиделю,
когда он высадился на Кубе со своими бородачами. "Патриа о муэрте!" То есть
"Родина или смерть!" и все такое... Их хоть
население подкармливало втихую. А меня кто прокормит?
Хотя, конечно, война и объявлена. Только моя она, единоличная. Хотя и
смешно почти. Кто я такая? Забилась, как
мышь, в первую попавшуюся нору! А кто против меня? Какая-никакая, а система! И
ее верные слуги - начиная от
поисковиков-оперативников и кончая, как минимум, городским прокурором Нефедовым.
Я уж не поминаю всякие
ОМОНы, СОБРы, битюгов в бронежилетах и касках, всякие щиты, дубинки и "калаши"!
Куда девчоночке податься? И
защитить девчоночку кому?
Нет, наверное, не так мне надо было начинать. Хотя бы оглядеться
сначала. Во всех американских фильмах всегда
находится какой-нибудь парень, который заявляет: "У меня есть план!" Ну, и потом
они там, у себя, гвоздят друг дружку
строго по плану.
А я, как выясняется, какая-то совершенно бесплановая.
Впрочем, одно мне уже было ясно: замету следы, то есть уничтожу все
Зюнькины харчи и сожгу его халат, потом
доберусь до железки, сяду в электричку и сызнова, при свете дня, прибуду в
город, и даже зайду в милицию и доложусь,
что, мол, такая-то прибыла из мест отдаленных для вступления в новую, кристально
честную жизненку. Меня в городе еще
не было, а то, что случилось, это не мое... В общем, я не я, лошадь не моя, вот
она я, гражданин начальничек, выпрямленная
в зоне, как согнутый гвоздик на наковальне, и готовая торчать в любой доске,
куда меня забьете, - это в смысле работы,
если таковая найдется. Хотя куда я могу толкнуться? Учить "инглишу" с клеймом
меня даже к детишкам в детсад не
возьмут, турфирм в городе не наблюдалось, хоть в няньки подаваться или в какуюнибудь
столовку - посуду мыть. Или в
оранжевом жилете, с лопатой в руках, класть асфальт на улице имени Розы
Люксембург по указанию мэра Щеколдиной.
Чего она, конечно, хрен от меня дождется!
К ночи меня стала донимать луна. Ветер не просто утих, но все замерло
вглухую; мгновенно, как выключенные,
перестали орать лягушки и шелестеть с лепетом листья, притихла волна, черная
вода протоки стала похожа на неподвижную
смолу, и странное ощущение надвигающейся неведомой беды заставило меня бесцельно
бродить по церквухе.
Темное небо затянуло не облаками, а какой-то мутной пеленой, звезды
пропали, но зато бледная луна скалилась,
как череп с провалами глазниц, зависнув в провале полуразрушенного верха
церквухи. Пару раз над ним беззвучно
мелькали трепещущие тени - не то совы, не то летучие мыши вылетели на охоту.
И сразу стало понятно, что я совсем одна, далеко от людей и жилья и,
если что, даже заорать "Караул!" - некому. В
общем, я как-то осела душой, и мне жутко хотелось поплакать. Просто так, ни для
кого, а только для самой себя. И
подмывало повыть на эту странную бледно-серую луну.
А тут еще и Спас на росписи под куполом стад почему-то виднее, чем
днем, ореол вокруг его черной головы будто
высветился, и беспощадно белели глаза с выковыренными мародерами зрачками...
Когда-то дед попробовал мне объяснить принципиальную разницу между
мужчиной и женщиной, кажется, это
меня волновало в пятом классе. По Панкратычу выходило так, что мужчина - обычное
двуногое млекопитающее, по мере
созревания переходящее с млека на напитки покрепче, сменившее звериные шкуры на
пиджак, но в принципе остававшееся
в узком кругу одних и тех же забот, хотя сменил каменный топор питека на серп,
чтобы жать, молот, чтобы стучать, и
автомат, чтобы охранять территорию племени и родимую пещеру в хрущобе. Питать
детенышей добычей, лелеять подругу и
обеспечивать ее хотя бы на зиму, как во времена Великого Оледенения, теплыми
мехами, чтобы не застужалась и сохраняла
детородность, чтобы, значит, плодила и размножала наследников, носящих гордую
мужнюю фамилию, - вот задачи
мужчины.
Женщина, если исходить из умозаключений дедульки, по изначальной своей
сути есть не просто существо, но
явление природы. Сравнимое с восходами и закатами солнца, сменой времен года,
дождями, снегами, землетрясениями,
извержениями вулканов и прочими цунами. В общем, это что-то вроде ходячего
барометра или термометра, который чутко
откликается на малейшие перемены в окружающей среде и неразрывно связан с этой
самой луной, каковая есть светило
чисто дамское. Поскольку вызывает не только регулярные приливы и отливы в
океанах планеты, но и подчиняет себе
женскую суть, заставляя жизнетворные жидкости так же регулярно отливать и
приливать, преображать нежный органон,
очищая его от дребедени, и ежемесячно переживать новое рождение и преображение,
от чего любая самая глупая баба
ближе к бессмертию и продолжению рода человеческого, чем самый умный мужик.
Это, конечно, Панкратыч утешал сам себя. Поскольку мамочка выдала ему
не внука, а меня. Вселял в меня, значит,
гордость за то, что я не мужик. Но, кажется, не столько в меня, сколько в себя.
Принуждал смириться с неизбежным.
В девчонках я мало что понимала в его излияниях. Но уже тогда с луной у
меня были сложные отношения. Полной
лунатичкой я не была, но несколько раз Гаша и Панкратыч отлавливали меня во
время полнолуний, когда я, не просыпаясь,
бродила по дому и саду с открытыми, но ничего не видящими глазами.
Дед боялся, что это у меня от одной из прабабок, той самой персоны из
Речи Посполитой, которая, по его
утверждению, была одной из ведущих ведьм львовского разлива и летала на свиданки
со своими шляхтичами
исключительно на метле. Что для католички было не очень прилично.
Панкратыч, конечно, хохмил, но за содержимое моей черепушки молочновосковой
спелости тревожился всерьез и
даже таскал меня к психиатру. Тот успокоил его, сказав, что это - возрастное и
пройдет. Это прошло, конечно, но не совсем.
Бродить во сне я перестала, но полная луна каждый раз приводила меня в смятение.
В такие ночи я почти не спала, к горлу
поднимался горячий ком, по всему телу перебегали острые жалящие пульсики, соски
твердели, как каменные, неясный жар
стекал к низу живота, и летом я обычно спускалась к Волге и плавала до
изнеможения, а зимами носилась по ночным
улицам, не в силах усидеть в моей спаленке. То есть, чтобы избавиться от этой
дикой тоски и непонятной тревоги, я должна
была обязательно двигаться.
Вот и в ту ночь меня все-таки вынесло из моего убежища на волю В общем,
бояться мне было вроде бы некого.
Байдарочники отплыли еще при закате, от них оставались только угли костровые.
Они тут жарили шашлык, и запах
подгорелой баранины еще щекотал ноздри, да в темноте тускло светились красным
непрогоревшие угольки.
Я побрела вдоль берега протоки по тропе, натоптанной грибниками и
туристами у окраины леса. Луна светила
сквозь пелену смутно, но достаточно, чтобы я не заблудилась. От черной воды
несло теплом, и когда тропа сошла к
песчаному мыску, я скинула халат и плюхнулась в воду. Темный воздух, тени под
деревьями смыкались с темной водой, а я
словно висела в невесомости, и казалось, что подо мной бездонные глубины.
Плавала я долго. И неясная тревога и тоска
словно смывались сами по себе.
Я почти успокоилась, но, как оказалось, совершенно напрасно. Первое,
что я услышала, когда побрела назад, к
поляне, была неясная радиомузыка. Что-то арабское, заунывное, как молитва, ктото
выводил рулады нежным голосом
кастрата, и этот голос был диким и нелепым в ночи.
Я плюхнулась на карачки, чувствуя, как куда-то в район пяток покатилось
сердце. Пробралась через кустарники и
поняла, от чего над поляной такое мутноватое сияние: носом к церквухе стояла
какая-то иномарка, приплюснутая, с
мощными широкими колесами, полированно-алого цвета. Свет ее громадных, как у
стрекозы, фасетчатых фар шел низом,
упираясь в цоколь церквухи, и в нем плясала налетевшая мошкара.
Я в тачках не очень разбираюсь, но даже до меня дошло, что экипаж из
крутых, с наворотами, очень дорогой и, судя
по тому, что я сумела издали разглядеть за распахнутой дверцей, двухместный.
Кузов был заляпан жидкой грязью, видно,
автомобиль пригнали сюда по старой гати и бездорожью. Внутри свет включен не
был, только разноцветно светились точки
огоньков на панели. В общем, в машине никого не было.
Забраться сюда, в полную глушь, да еще ночью мог только или полный
псих, или - что было вероятнее - какаянибудь
парочка, использовавшая нашу тихую "трахплощадку" в тех же целях.
Я обомлела - если эти типы выбрали для своих секс-упражнений церквуху и
залезли внутрь, они разглядят и
остатки харчей и выпивки, и мой пакет с документами и кое-каким барахлишком. В
общем, поймут, что в этой берлоге на
этом топчане кто-то уже устроился.
Я, стараясь не дышать, дала кругаля и вышла к задам церкви.
Заднее окно было так же прикрыто, внутри тихо и темно - и я немного
успокоилась. Присела на корточки, нашарила
в халате сигареты и, закурив, стала ждать, пытаясь, насторожив уши, уловить хотя
бы какие-то голоса. Не могут же
пришельцы трахаться до бесконечности, вот-вот я услышу смешки, хлопнет дверца,
заурчит мотор и, они смоются, оставив
меня в покое.
Но что-то тут было не так. Время тянулось бесконечно и липко, как
патока, а ничего не происходило. Только
настройка в автомобильном приемнике сбилась, и то и дело возникал треск помех и
неясные обрывки уже новой заунывной
песни. Будто муэдзин вопил с минарета.
Ноги затекли, и я решилась - обошла церковь и приблизилась к тачке. Но
уже с другой стороны. И тут я увидела ее.
Женщина сидела прямо на траве, вытянув сухие длинные ноги и
привалившись спиной к переднему колесу. Голову
она свесила на грудь, и я видела только прическу, перьеподобную, с разноцветными
прядками, копированную, похожую на
меховую шапочку, аккуратно надетую на голову. Черная юбка сбилась выше острых
коленок, одна из туфелек свалилась с
ноги, и поначалу мне показалось, что она просто вдребезги, до полной отключки,
напилась. На траве лежала раскрытая
сумка из красной кожи, и в тон сумке поверх белой кофточки был надет такой же
красный болероподобный жилетик.
Мокрое на мокром не очень-то разглядишь, видно, она пролила на грудь
жилетика выпивку - тем более что
бутылка, почти порожняя, из-под водки, валялась у ее свесившейся руки, в
автомобильной красной же перчатке "без
пальцев". На руке синим отсвечивало кольцо с крупным сапфиром.
Плохо ей, что ли?
Ну, не бросать же такую знатную и прибарахленную даму в отключке. Всетаки
женщина...
- Перекушали, мадам? - Я присела на корточки и потрогала ее осторожно
за плечо. Я его еле-еле коснулась, но она
вдруг, как кукла, качнулась раз-другой и сползла еще ниже, отвалив нелепо голову
вбок.
И тут я увидела ее лицо - широко распахнутые, черные, как агаты, глаза
без зрачков были словно залиты чернотой,
это были сплошные зрачки, без белого. Они отблескивали, словно их покрывала
ледяная стеклоподобная корочка. Острое,
красивое, какое-то резное лицо с запавшими щеками было не просто белым, а
меловым. Из закушенного рта на подбородок
стекала струйка пенистой слюны. Нервные ноздри были в белой пудре. И только тут
до меня дошло, что она не дышит.
В общем-то, не совсем и дошло. Потому что я, как заведенная, еще успела
тронуть ладонью ее жилетик, испачкав
руку, разглядела пробоину в жилетике, напротив сердца, откинула полу, и на меня
пахнуло сладковатым парным запахом
уже начинающей чернеть крови, которая густо залила ее блузку под грудью и
блестела темными брызгами на траве.
Я могла понять, в чем дело, и раньше, но фары слепили меня, пока я не
присела.
В тот миг я не думала, что влипла. Просто перепугалась до помрачения
рассудка, отползла от нее и закричала в
тоске, завыла на эту идиотскую серую луну, которая все еще ползла невозмутимо в
лилово-мутных небесах.
Я тряслась и вопила, почему-то надеясь, что кто-нибудь придет и
поможет. Но не пришел никто.
Я не помню, когда поняла, что орать бессмысленно, и как нашарила ее
недопитую бутылку, тоже помню плохо. Но
выглотала все, что осталось, как воду. Водяра помогла - во всяком случае, до
меня дошло, что просто так уносить ноги -
глупо. Надо хотя бы понять, что тут случилось, а главное, замести все и
всяческие следы пребывания на этой поляне и в
церкви. Потому что нынче на любого даже из нормальных сограждан при небольших
усилиях можно навесить что угодно.
И в очередной раз доказывать законникам, что я не верблюдица, - на такое меня
уже не хватит.
Я собралась с силенками, подползла к ней и постаралась на этот раз
более или менее подробно рассмотреть, что это
за бедолага.
Сухощавая, чуть ниже, кажется, меня, какая-то ломкая, словно из одних
углов, но плотная в бедрах и груди. Даже в
меловой белизне угадывался прекрасный, почти летний, загар, хотя местное
население еще ходило в белокожести. Где-то
уже успела ухватить солнца. На первый взгляд лет тридцать пять, но могла быть и
гораздо старше - потому что за хорошо
вылепленным изящным ушком с такой же, как и кольцо, сапфировой подвеской были
еле заметны тонкие шрамчики
подтяжки, и кожа на горле предательски дрябловата.
Однако было понятно, что это не просто тщательно ухоженная, но дорогая
женщина. И не только по цацочкам или
машине - прическа явно салонная, сработанная персонально, под ее тип, каким-то
мощным визажистом, цвет помады на
узких губах, тоны маникюра и педикюра - все изысканно, со вкусом. И тонкий запах
каких-то совершенно неизвестных мне
духов явственно и мощно забивал запах водки и крови.
Господи, чего ее сюда занесло?! Или все-таки их? И она была не одна? На
миг мне показалось, что из ночи, из
глубины леса на меня кто-то смотрит, и я, вздрогнув, погасила зажигалку.
Но потом решила, что мне это просто кажется. Вообще-то где-то когда-то
я читала, что ни одна из женщин,
решившихся свести счеты с жизненкой, не стреляет сама себе в голову. Куда
угодно, только так, чтобы не попортить лицо.
Потому что даже после всего каждая женщина хочет выглядеть красивой. Во всяком
случае, не обезображенной. Если это
она сама себя - значит, где-то должен валяться пистолет, револьвер, в общем,
нечто огнестрельное. Может быть, под нею?
Но тронуть ее сызнова я не решилась. Она так и лежала на боку,
скорчившись, почти под машиной, и нелепо
выкинув руку в перчатке.
При отсвете фар я разглядела только пудреницу, такую золотую плоскую
коробочку, которая валялась возле сумки.
Я открыла ее. В пудренице была не пудра, а белый, как крахмал, порошок.
Как-то Козин, дурачась, угощал нас в педагогических целях на фирме
кокошкой. Так, для расширения кругозора.
Теперь я поняла, почему ноздри у нее были в белом. Это был кокаин.
Зачем же она еще и водяры добавляла? Чтобы оглушить себя до конца?
Чтобы страшно не было? Или ее кто-то
угощал?
Я осторожно положила пудреницу в траву, там, откуда взяла. Лучше ни к
чему всерьез не прикасаться, тем более
ничего не прихватить из чужого. Себе дороже. Так что я тщательно протерла
коробочку полой халата, чтобы пальчиков не
оставить.
Но любопытство в смеси с перепугом ожгло меня, как-никак я тоже Евина
дочка. Которую, как всем известно,
любопытство и сгубило. За что она и погорела в своем раю. Сагитировало ее
куснуть яблочко небезызвестное
пресмыкающееся.
Так что, поколебавшись, я все-таки сунула нос в сумку. В сумке была
обычная хурда-мурда: скомканный платочек,
какие-то ключи на брелках, помада, тяжелая зажигалка, початая пачка каких-то не
известных мне пахучих коричневых
сигарок, баллончик с дезодорантом и множество разнокалиберных визитных карточек,
будто она швыряла их в сумку, не
читая. Еще был мягкий бумажничек из змеиной кожи, но никаких документов в нем не
было, только кредитная карточка
"Мастеркард", приличная пачечка новеньких гринов в стольниках, пара тоже
новеньких рублевых пятисоток.
Я стала перебирать визитки, чтобы хотя бы по ним определить, кто ею
интересовался и чем она могла бы при
жизни заниматься, но тут расслышала мотанный настойчивый писк. Пищало в машине.
Я торопливо затолкала все сызнова в сумку и заглянула в салон. Приемник
мешал вслушиваться своим треском, и я
его выключила. Мобильник валялся на полу, под рулем, такая плоская коробочка с
коротким штырьком антенны.
Я долго колебалась, глядя на него и не решаясь взять в руки. Ответить -
означало засветиться. Но он все зуммерил
и будто умолял: ответь!
Я подняла его, разобралась с кнопками и прижала к уху. Кто-то там, мне
казалось - на краю света, тяжело и
настороженно дышал. Я кашлянула.
- О, черт! Наконец-то! - облегченно произнес сердитый низкий мужской
голос. С такой застарелой хрипотцой,
которая бывает только у заядлых курильщиков. - Куда тебя понесло? Охрана тебя
потеряла! Ты где? Ну, что ты молчишь?!
Я тебя прошу только об одном - не дури! Все будет хорошо. Ну?! Ты меня слышишь?
- Слышу... - машинально ляпнула я. Он молчал долго и потом уже
совершенно другим тоном, твердым и ледяным,
потребовал:
- Кто со мной говорит?
Я швырнула мобильник на сиденье, в нем еще что-то бубнило, но я уже
неслась к церквухе.
Нет, к чертям все это! И эту ухоженную упокойницу, которой уже ничем не
помочь, и ее роскошный дамский
будуар на колесах, и всех этих, упакованных по высшему классу, с их пачками
"гринов", охранами и мобильниками!
Кажется, я прикоснулась к чему-то такому, к чему при моей бомжовости и
бесправной задолбанности прикасаться просто
опасно. Если, конечно, еще и вспомнить то, что я натворила за прошлые сутки.
В храме было темно, хоть глаз выколи, луна ушла из проема наверху, и я
лихорадочно собиралась, спотыкаясь и
нашаривая вслепую барахлишко. Скинула зюнькин халат, надевала одежду прямо на
непросохший лифчик и трусики, чтото
сыпалось из пакета, куда я затолкала какие-то невскрытые банки, потом куда-то
запропастились туфли, вернее, одна из
них, и я, став на четвереньки, нащупывала ее под топчаном. И тут - началось!
Не думаю, что этих типов навел на нашу "трахплощадку" тот голос, что я
слышала по мобильнику. Наверное,
охранники вычислили и нащупали беглянку самостоятельно. На острова через гати
было несколько свороток, и, может
быть, они шарили тут не первый час. Но до этого я додумалась потом.
А тогда просто обомлела, услышав, как в лесу рядом с церквухой взревел
мощно мотор, послышался треск валежин
под колесами и в щели дверей, выходивших на поляну, хлестанул ослепительный,
почти прожекторный свет.
Я доползла до дверного проема, прильнула глазом к щели между досок. На
поляну выруливал здоровенный, как
черный короб, внедорожник с наворотами, в никелевой решетке-"кенгурятнике" на
носу торчали изломанные ветки
кустарника, двойные сверхмощные фары кромсали темноту, а с кабины светили еще
четыре дополнительных фонаря.
В их свете иномарка стала не красной, а белой.
Джип еще не успел остановиться, как из него посыпались какие-то
накачанные амбалы, четверо, в общем-то такие
аккуратненькие молодые мужики в странной форме - светло-серой, в высоких
шнурованных ботинках и беретках. Но все,
как один, при галстучках. На груди их курток были какие-то эмблемки, однако я их
не разглядела. Но вот коротенькие
черные автоматы я разглядела преотлично.
У старшего автомата не было, но поверх куртки был напялен белый
бронежилет.
Он что-то коротко приказал остальным, и они остались стоять у джипа, а
он пошел к иномарке, приглядываясь,
обошел ее, посветил фонариком и присел на корточки над женщиной.
Потом он сплюнул и тоскливо выматерился. Потом выпрямился и свистом
подозвал остальных. Они смотрели
растерянно, и было понятно, что увиденное их глушануло всерьез. Они о чем-то
почти шепотом начали переговариваться и
озираться.
Дальнейшего я дожидаться не стала. Сунула за пазуху кофточки пакет, он
съехал к пупку, и я стала похожа на
беременную. Плюнув на все, я оставила недопитую "фанту", недоеденные оливки с
анчоусами и все остальное, не дыша,
сняла заслон с заднего окна и протиснула себя в него.
Плюхнулась в густую, по пояс, крапиву, поползла, как черепаха, через
нее, обжигаясь. И минут через пять,
спустившись к берегу протоки, лупила что есть духу прочь, то и дело соскальзывая
с мокрого от росы откоса в камыши, и
чувствовала, что утопаю ногами в донном иле и грязи.
Юбка промокла до пупа и противно липла, потом я потеряла левую туфлю.
Искать не стала, сняла вторую и
зафуговала ее в воду. И дальше шлепала босая, стиснув зубы и постанывая, когда
острые лезвия осоки полосовали мои
разнесчастные ходули. Никто за мной не гнался, но остановиться я не могла.
Отдышалась я, только когда вышла к гати на матерый берег и под ногами
захлюпали, разъезжаясь, плохо
уложенные бревна. Добрела до суши, хлопнулась бессильно под дубом, хотела
закурить, вытащив сигареты из-за пазухи. Но
руки тряслись, как у припадочной, и сигаретки ломались.
Далеко предрассветно орали петухи, и пахло печным дымом. Где-то там
нормальные люди жили нормальной
жизнью. И какая-нибудь молодка моих лет уже жаловалась мужу на очередные
проблемы, а он с ласковой
пренебрежительностью гудел: "Не бери в голову... Это - мои дела!" А мне и
пожалиться некому. Хотя и очень хочется. Ну,
просто до невыносимой тоски. Чтобы был хоть кто-то, который хотя бы на миг взял
на себя все мои идиотские заботы и
думы. Кто сказал бы: "Не боись, Лизаветка! Прорвемся!" Но увы мне! Нету
такого...
И похоже, я преувеличила собственные возможности. Никогда не думала,
что могу так испугаться. Этой ночью
смерть посмотрела своими заледенелыми агатами в мои глаза. И, слюняво
оскалившись, спросила: "Ты что, всерьез хочешь,
чтобы я долбанула всех твоих обидчиков этаким манером?"
Что-то случилось со мной этой ночью Я еще не знала точно, что именно,
но, похоже, впервые всерьез разглядела ту
грань, которую переступать нельзя никому. Потому что возврата не будет.
Потому что, в общем, жизнь прекрасна и удивительна. Просто дышать,
есть, пить, плавать, ходить - это ведь тоже
счастье! Так, может быть, стоит плюнуть на все мои душевные и телесные раны,
принять все как неизбежное, что уже не
изменить? Залечить болячки где-нибудь подальше от этих мест, и, покуда
достаточно молодая, заняться решением главного
женского вопроса: выделить и захомутать, словом, найти если и неполную
половинку, любимую и единственную, то хотя
бы обычного нормального мужика, чтобы не особенно клюкал, не распускал рук и
имел пару извилин под черепком?
Ну, не торопиться, конечно, приступить к делу продуманно и четко. Но
чтобы в конце концов было самое главное -
горячее тельце ребеночка на твоих ладонях, жадный его ротик на твоем сочащемся
молоком соске. Колонистки на острове
рассказывали, что ничего сладостнее этого прикосновения нету. Когда впервые
кормишь, понимаешь: это твое творение,
частичка твоя, кровиночка, отныне и на веки веков.
А что касается истинной любови? В конце концов, каждая баба актриса,
может быть, даже покруче Мордюковой!
Изобразим чего-ничего, а там, может быть, если повезет и постельно совпадем и
раскроемся, чего не случается?
Так что самое мудрое, как всегда, одно: вовремя смыться. И бог с ним, с
этим городом, с этой Щеколдиной и ее
Зюнькой, с этой иудоподобной Гороховой и всем прочим!
Все решаемо, сажусь в электричку на Москву, добираюсь до своей бывшей
турфирмы, бухаюсь в ножки Витьке
Козину, пусть хоть уборщицей берет или на машинке отстукивать. А он жучок еще
тот, с ментами якшается, - пол-Москвы
в дружках, чего-нибудь да схимичит. Тем более что нынче, кажется, для столичного
местопроживания и прописка не
требуется.
А Москва она и есть Москва. Там все возможно. Даже самое невозможное...
Приблизительно так я раздумывала, бредя по проселку уже при свете дня и
радуясь, что в прошлогодних полях,
заросших бурьянами, не наблюдается ни одного человека и никто не видит нелепую
дылду, шлепающую босиком по теплой
пыли, с ободранными коленками и исцарапанными ходулями, в грязной непросохшей
юбке, которая облепила бедра и
задницу, в черной от ила, подранной кофтенке, с исполосованной крапивой до
багровых ожогов мордой и со все-таки не
потерянным пакетом с бумагами, слаксами, полбутылкой текилы и шматом
недоеденного Зюнькиного сервелата в ручонках.
Я то и дело бормотала, словно уговаривая самое себя: "Нет, все верно!
Как эти самые чеховские три сестренки: "В
Москву! В Москву! В Москву!"
А ноги сами собой вели меня совершенно в другом направлении.
ГОРОХОВА
Господи! До чего же приятно ощутить себя снова дитем! Когда я увидела
Гашу, она торчала над грядкой в огороде
за их избой и растыкивала в парную землю рассаду капусты. Я что-то прохрипела,
перебравшись через плетень, она
поглядела на меня издали из-под ладошки и закричала:
- Ефим! Топи баню!
И - началось! Как из-под земли, повылезали белоголовые ребятишки, как
оказалось, уже из Агашиных внуков, без
дополнительной команды накинулись на поленницу и потащили березовые дрова к
баньке на берегу, туда же трусцой
пробежал муж Гаши, выкатывавший из погреба какую-то порожнюю бочку из-под
солений, на крыльцо вылетела одна из
невесток с полотенцами.
Конечно, я догадывалась, что в своем дому Гаша держит себя по-иному,
чем с дедом, но чтобы по властительности
она была сравнима с крутизной и безапелляционностью Екатерины Второй, я и
представить не могла. Здесь все и вся
крутилось вокруг Агриппины.
- Где ж ты шалалась, деточка? Мы тебя уже неделю ждем! По всем срокам!
- неодобрительно заметила она. И мне
стало стыдно - я ведь и не собиралась к ней заруливать. По крайней мере с ходу.
Она обтерла черные от земли заскорузлые руки о брезентовый передник,
обняла меня, и мы, обнявшись, поревели.
Когда-то дед изредка навещал Гашино подворье и прихватывал с собой
меня. В детстве ее деревня казалась
громадной. А сейчас будто все съежилось, скукожилось, уменьшилось и оказалось,
что всей деревни - десятка три изб из
серого от возраста и непогод леса, отгороженных от речки Медведицы полосами
приусадебных огородов. На окраине
деревни стоял древний ветряк, но мельница уже лет сто не работала, сквозила
дырами, с ломаных крыльев свисали ошметки
парусины. Лес прижимал деревню к реке, и его зелень почти сливалась с садами.
Яблок здесь всегда было много, но
поздних, которые Гаша снимала, когда уже поджимали первые заморозки. Дед ругался
на селян и пробовал окультурить
сады, но все новое зимами тут вымерзало.
А вот пасеки были почти в каждом дворе, и воздух гудел и звенел от
пчел.
Самая мощная пасека была у Гаши, вернее, у ее супруга, тихого и
молчаливого, почти до немоты, мужика. На
Гашины повеления он лишь улыбался и кивал. Усы у него были седые, на голове -
плешка, но лицо крепкое, без морщин -
наверное, от настоечек, которые Гаша готовила на медах, пчелином молоке и своих
травках.
Вот этим лечебно-оздоровительным арсеналом Гаша и ударила по
запаршивевшей страннице. Для начала она меня
выпарила в бане, нахлобучив на мою стриженую башку шерстяной чулок, чтобы не
сомлела. Отхлестала вениками и размяла
как тесто то, что еще оставалось на моих мослах. Потом умастила какими-то
пахучими снадобьями из баночек и бутылочек,
смазала мне мордень белым, пахнущим липовым медом молочком. Выволокла в
предбанник, укрыла одеялом и заставила
отлеживаться.
Второй этап был - кормление. Но я его плохо помню. Потому что мне
казалось, что я еще маленькая, Гаша усадила
меня в ванну в нашем доме, отшоркала жесткими мочалами и вот-вот вернется,
закутает меня в простынку и отнесет в мою
комнату - дрыхнуть. Подует в углы, осенит меня крестиком, чмокнет и бесшумно
ухромает. И я буду спать. Бухнусь в
ласковую темень, без снов и голосов.
Я и спала, и лишь изредка открывала глаза, когда они пытались впихнуть
в меня что-то вкусненькое. Помню
только горячие пирожки с картохой, холодную ряженку из погреба и хлеб.
Хлеб был домашней выпечки, ноздреватый и необыкновенно сытный.
К вечеру я разобралась, что живут теперь Гаша с домочадцами натуральным
хозяйством, то есть в городе ничего не
покупают, поскольку просто не на что. Оба зятя были в отъезде - подрядились на
лето строить дачу под Костромой, ну а
остальные крутились как заведенные.
Я на них обрушилась как раз во время посадок, Гаша уже выгнала для их
двадцати соток рассаду капусты,
помидоров; повсюду стояли ящики с пророщенными семенами. Они уже взяли первый
укос с луговины, поставили стожки
сена для коровы и двух бычков, а так скотина паслась беспривязно. В хлеву
мычало, блеяло и хрюкало, к речке важно топали
белые гуси, и все это надо было кормить, обихаживать и следить, чтобы не уперли.
Но здесь каждый знал свое место и свою работу, от молчуна Ефима до
голозадого трехлетнего Аркашки, и все в
хозяйстве крутилось, заведенное неутомимой Гашей. Она сильно постарела, волосы
стали пегими, но голос оставался
командирским, и она никому не давала ни сесть, ни лечь.
Когда я отоспалась, меня как ожгло: не надо было мне сюда забредать. За
мной уже был мощный хвост всего того,
что я за последние дни натворила, и если менты меня вычислят и заявятся в этот
дом - весь ход здешней жизни будет
нарушен, хозяев начнут трясти за укрывательство, а то и соучастие пришьют, но в
любом случае у Гаши и ее родных будут
мощные неприятности.
Я ограничилась живописанием трехлетней житухи в зоне, без излишних
подробностей, особенно касающихся
замполита Бубенцова, и изобразила мою предыдущую жизнь в виде пребывания как бы
в санатории, только за проволокой.
И все больше старалась разузнать у нее, как там дела в городе.
Оказалось, что Гаша не выбиралась в город уже больше года, потому что
ей было туда просто незачем. Супруг раз в
неделю на их старом мотоцикле с коляской вместе с той или другой невесткой
вывозил на продажу зеленуху, в грибную
пору - свежие, в иное время - сухие грибы, лесную ягоду, банные веники, иногда
рыбу, отловленную на водохранилище
втихаря, но за рыбу сильно гоняли. А так они продавали преимущественно "с рук"
домашний творог, свежие яйца на
площади перед вокзалом пассажирам с электричек. Но и там надо было отстегивать
мзду местному рэкету, и прибыток был
невелик.
Про то, что Щеколдина вылезла в мэры, Гаша знала, но сельские жители за
нее не голосовали, а только горожане. В
общем, даже то, что дедов дом перестроен, она не видела. Единственное, что
успела для меня сделать, когда уходила из
нашего дома, прихватила здоровенный альбом с фотографиями, еще в плюшевом
переплете, корочки моего диплома и
никелированный кубок, который я выиграла на межшкольной спартакиаде по
километровке.
Я листала альбом, смотрела на свои детские снимки - на них было в
основном что-то тощее, с длинными ножками и
ручками, похожее на водяного паучка, разглядывала деда на каких-то идиотских
президиумных фотографиях, мамочкины
открытки с видами Гори, сухумскими пальмами и монастырем Мцыри и делала вид, что
они меня трогают до слезы.
Однако я все-таки слишком плохо знала Гашу, а она меня слишком хорошо,
потому что на глазах все хмурела и
наконец не выдержала:
- Вот что, девка! Если мы тебе теперь чужие - так и скажи. Значит,
напрасно я за тебя свечки ставила, во здравие и
исполнение всех твоих желаний и полное избавление... Но ты под нашу крышу
заявилась, туда, где тебя каждый день
ждали. Так что давай-ка выкладывай, все до последней точки, чего тебя мает, с
чего скрытничаешь и брешешь на каждом
шагу... Ну, если и не врешь в открытую, то темнишь молчком. Чего-нибудь еще
натворила?
Стыдно мне стало перед нею, как никогда, да и накопилось, распирая мою
черепушку, страстное и неумолимое
желание хоть с кем-то поделиться сокровенным. Так что я треснула, как глиняный
горшок на камне, и излила на бедную
Гашину головку все, что меня, как она выражалась, "маяло". Исключая, конечно, ту
бедолагу на "трахплощадке". Это было
бы для них слишком опасным. Даже знать!
Гаша слушала меня, поджав губы и стиснув сухие кулачки. В выцветших
глазках то и дело мелькала тревога.
Потом она позвала своего Ефима и сказала:
- Я все больше по домашности, а он у меня - дока! У него голова тверже.
Какой-никакой, а мужик... Давай,
разъясни и ему, что да как!
Я "разъяснила".
Он подумал, покурил и заявил:
- Тебе природа, Лизавета, на что две дырочки в носу провертела? Чтобы
ты сопела, сидела и помалкивала. Вот и
сопи и помалкивай... Чем дальше от ихнего дерьма, тем больше шансов, что сама не
подвоняешь! Сейчас тебе с тюремной
справкой к ментам в городе лучше не соваться. Отсидеться надо, пока там все это
не замылится само по себе. У нас тут наш
участковый раз в год заявляется, ну, а заявится - покажем, что ты сильно
утомленная в зоне, прихворнула и тут у нас
здоровье наедаешь. Отбрешемся. Сил наберешься, успокоишься, глядишь, к концу
лета и документ поедем выправлять. А
пока живи и ни про что не задумывайся! Главное, ты в городе еще не бывала, а
прямиком к нам пришлепала! И ни про что
такое - ни сном ни духом... Обойдется!
- Вот видишь, какой он у меня! Такой он у меня! - с усмешкой сказала
Гаша, когда он ушел. - Я б и без него
решила. Только все-таки положено, чтобы не обижался сильно - каждый мужик, он
как полагает? Что именно он всему
хозяин... Приличие должно быть!
Она начала по новой расспрашивать про веранду и катер, ахала, пугалась,
вздыхала облегченно, когда я уточняла,
как заметала хвостом следы и драпала...
- Не... Ты своей смертью не помрешь! - наконец убежденно заявила она -
То-то Панкратыч за тебя все так
тревожился. Как чуял!
Вроде бы все складывалось удачно - я действительно могла пожить у Гаши
хоть до конца лета, и не дармоедкой,
хлопотни по хозяйству тут было невпроворот.
Но я уловила озадаченность в глазах нашей бывшей домоправительницы и
то, как нехотя соглашался с ней ее
супруг, и поняла, что пришли они к решению через некоторое преодоление своих
сомнений и растерянности. С одной
стороны, конечно, заявилась к ним вроде бы та самая Лизка, которую они знали с
детства, как родную, но с другой - как ни
верти, а за спиной у нее три года чего-то такого, о чем они и представления не
имеют. И какая она теперь в
действительности, та, которую они безмятежно допустили в свое гнездо?
Срабатывал тот самый семейный инстинкт самосохранения, который не
принимает ничего непонятного и чуждого.
И я снова пожалела, что черт занес меня именно к ним. Жили они без меня хоть и
трудно, но без этаких тревог, а я
вторглась в их мирные небеса, как зеленый урод на летающей тарелке.
В общем, ушла я от Гаши на следующее утро, когда они всем семейством
отправились ворошить сено на луга и в
доме никого не осталось.
Одежонка у меня была уже отглажена после стирки и даже подштопана,
вместо туфель я надела новые кеды Ефима,
который отдал мне их без всякого сожаления. Так что я оставила записку насчет
того, что ухожу в город решать свои
проблемы, добралась до профилировки и голоснула какой-то военный грузовик с
шофером-солдатиком.
Начальница паспортного стола была коротенькая толстая тетка с жидкими
прямыми волосами, форменная рубаха с
майорскими погонами лопалась под ее объемами, глаза от очков со сверхмощными
диоптриями казались по-лягушачьи
выпуклыми, но проницали все. Во всяком случае, меня она как рентгеном
просветила, почти не заглядывая в справки из
колонии.
За барьером сидели две паспортистки, малолетние крыски, которые делали
вид, что заняты своими бланками, но то
и дело шептались, косясь на меня с любопытством.
- Когда изволили прибыть на родину? - спросила майор.
- Сегодня. Можно сказать, только что, - твердо соврала я.
- Долгонько добирались... - заметила она.
- Как вышло, - пожала я плечами.
- На чем приехали?
Я насторожилась. Что-то эта кадушка в погонах слишком безразлично это
спросила.
- До Дубны на электричке. А оттуда на попутках.
Похоже, я попала точно. Позже близ вокзала я увидела толпу ругающегося
народу. Оказалось, что из Москвы
электрички не приходили, и на Москву не отправлялись, потому что где-то была
авария и электропоезда отменили на сутки.
Так что если бы я ляпнула, что только что сошла с электрички на нашем вокзале,
она бы меня поймала на липе.
Но ее усиленное внимание к моей особе меня, если честно, озадачило.
Кажется, меня здесь уже ждали.
Майор подумала, сняла трубку, сказала кому-то:
- Дай-ка мне мэрию...
Потом спохватилась и кивнула мне:
- Подождите в коридоре!
Я вышла и села на дубовую скамью. Прикинула: может быть, сразу задать
деру? Но единственное, что
удостоверяло, что я есть я, были мои колонистские бумажки.
Минут через десять меня позвали.
Я уже просчитала - раз звонит в мэрию, значит, кому? Только незабвенной
моей крестной мамочке, освятившей
мой светлый путь на три года отсидки, госпоже Щеколдиной.
Морда у майора была чугунная, она смотрела куда-то поверх моей головы,
и я поняла, что ничего хорошего ждать
мне нечего.
- Как у вас с жилплощадью? - сказала она.
- Никак.
- Хм... Где же вы жить собираетесь? Кажется, родственников у вас в
городе больше нету?
- Комнату сниму. Или в общагу устроюсь. На обувной фабрике, где
кроссовки шьют. Там всегда люди нужны.
- Отстала от жизни! - Она закурила сигаретку и разогнала пальцем дым. -
Обувную давно обанкротили. Стоит
фабричка. Три сторожа остались, и никаких кроссовок. Кому они были нужны? У них
на третий день подошва
отваливалась...
- Значит, еще какую-нибудь работу найду!
- На работу возьмут только с паспортом, где будет указано
местожительство. Без прописки кто возьмет?
- Ну, так Пропишусь...
- Прописать я вас могу, гражданочка, только в том случае, если вы
укажете, где работаете... - с сочувствием сказала
она. - Мэрия дала специальное предписание - фиксировать только приличных
граждан. Работающих. Или хотя бы временно
безработных. Зарегистрированных.
- Я зарегистрируюсь... - послушно сказала я. - Как временная.
Крыски с трудом сдерживали смех. Это был спектакль, который они с
наслаждением наблюдали.
- А кто тебя без паспорта зарегистрирует, золотко? - уже переходя на
"ты", ухмыльнулась она.
- Выходит что? - вздохнула я. - Чтобы работать, нужен паспорт. Чтобы
получить паспорт, нужна работа. Так кто я
теперь? Бомжиха просто? Вообще-то, я думаю, все это незаконно. Согласно
конституции!
- Конституция - это в Москве, - сказала она, вздохнув. - А мы наш
родной город чистим от посторонних. Швали
развелось выше крыши! Бродяг, беженцев, черт знает кого! Но, в общем, я могу
пойти тебе навстречу!
- За сколько? - невинно спросила я.
- Здесь в лапу не берут! - побагровела она.
- Да я ведь так... Чисто теоретически. Поскольку пустая, как барабан.
Пожрать, и то не на что...
- Ну, вот что! - похлопала она ладонью по столу. - Ты мне тут наивную
дурочку не строй! Твой дед на кладбище
отдыхает, так что никакие академики тебе больше не помогут... А я - могу! Просто
так, по человечности.
- Я - всегда за гуманизм! - бодро сказала я.
- Тогда делаем так. - Она порылась в кошельке и шлепнула на барьер
купюру. - Иди к вокзалу, там моменталкаавтомат,
принесешь паспортные фотки, к шестнадцати ноль-ноль я тебе вручу
паспортишко! Со всеми штампами! Но с
одним условием...
- Век за вас буду бога молить! - проникновенно сказала я. - А что за
условие?
- Даю тебе сутки, понимаю, не зверюга, - тебе на могилку к деду
сходить надо. Но чтобы завтра с утречка, - она
посмотрела на свои часики, - и духу твоего не то что в городе, а и в районе не
наблюдалось! Отваливай, Басаргина. Если,
конечно, по новой загреметь не хочешь.
- За что загреметь? - наивно ужаснулась я.
- Была бы шея, статья найдется! - сокрушенно вздохнула она. - Времена
такие! Выйди на улицу, ткни пальцем в
любого, бери и сажай! Потому как крутится народ, химичит, не нарушишь - не
проживешь... Господи, да что тебе в нашей
занюханной дыре делать? Молодая еще, подкормить, так, может, и в красотки
выйдешь! А тут что? Своему "инглишу"
пенсионеров учить? Или к фирмачам в секретутки? Так у нас на каждого крутого
этих секретуток немеряно! На доллар идут,
как щучка на живца... С заглотом!
Крыски захихикали.
Все было ясно, майор провентилировала вопрос с мэром Щеколдиной, меня
здесь ждали, может быть, уже не
первый день, и меня выставляют за дверь, покуда не пинком в зад, а почти
"человечно", и надеются, что, если я не полная
дура, соображу - выхода у меня нету.
С одной стороны, это говорило о том, что новоиспеченная мэрша, Зюнька и
эта подлая Горохова и не подозревают о
том, что я уже пошустрила на их территории, иначе этой душеспасительной беседы
не было бы. Но с другой стороны, это
свидетельствовало и о том, что Маргарита Федоровна все-таки до конца не уверена
в своих возможностях и решилась на
крайность - выдернуть меня, как занозу из задницы, чтобы больше никогда ничего
не свербело.
- За денежки спасибо! - Я повертела купюру и положила ее сызнова на
барьер. - Только карточки у меня есть...
Я выудила из пакета фотографии, которые мне сделали еще в колонии,
когда я готовилась к исходу. Замполит
Бубенцов лично снимал каждую из отбывших срок. Подозреваю, что он просто собирал
снимки баб, которых трахал. Для
коллекции. На фотке в четырех экземплярах я была похожа на сыпнотифозную
скромницу с испуганной физией.
- Ты все поняла? - вздернула она бровь.
- Вы на вашу монету персонально для Маргариты Федоровны подтирочки
купите! Тут на пяток рулонов как раз
выйдет! Может, ей и хватит, раз она так мощно обделалась. Это я в аспекте кошки,
которая все никак забыть не может, чье
мясцо слопала! - заметила я.
Они замерли.
- И вот что, мадам! - Я с трудом сдерживалась. - Я домой вернулась!
Понимаете? Домой!
- Да нету у тебя тут никакого дома! И не будет, - медленно сказала
она. - А я-то хотела по-доброму.
Лицо у нее шло пятнами, зрачки за окулярами сузились до точек.
- Я ведь к прокурору пойду, - пообещала я.
- А зачем к нему идти, к Нефедову? - пожала она плечами. - Он тебя и
сам найдет. Если не смоешься...
Я глазом моргнуть не успела, как она смяла в ком все мои справки с
печатями, бросила в пепельницу, чиркнула
зажигалкой и подожгла. Я остолбенела. Как в России положено, хоть прежней, хоть
нынешней? Без бумажки ты букашка...
Теперь я не просто беспачпортная бомжиха, теперь я вообще нечто неопределенное,
которое может сгрести любой патруль и
засунуть в каталажку до выяснения личности.
- Иди, дурочка! - тихо сказала она. - Пока я наряд не вызвала.
Физия у нее была печальная, крыски уткнулись в свои бумажки испуганно.
- А мы ничего не видели! И не слышали тоже! - вдруг, не поднимая
головы, пролепетала одна из них.
- Швабры! - последнюю точку все-таки умудрилась поставить я, а не они.
И вылетела пробкой...
Швабры-то швабрами, но "сделали" меня толково. Так выходило, что нету
для меня правды на этой земле.
Возможно, она есть где-нибудь повыше, но до высот надо еще добраться. К тому же
что я там, на высотах, скажу? Кому?
Мало ли безвинных бедолаг колотятся лобешниками в окованные статьями из УК
чиновные ворота?
Выходило так, что я сама подставилась. И моя малая родина с этой минуты
для меня становилась просто опасной.
Так что, топая по главной улице, я настораживалась при виде каждого разморенного
жарой мента с рацией на боку. Но это
были всего лишь гаишники, которые пригнали свои мотоциклы и "жигулята" к
цистерне с квасом и дули его, спасаясь от
неожиданно жгучего для июня солнца.
В заначке у меня еще оставался стольник, из кровных, заработанных на
камуфле. Я потопталась близ аптечного
павильона, пытаясь разглядеть сквозь толстые стекла Горохову. Павильончик был
похож на аквариум с рыбами, внутри
медленно передвигались покупатели, а обслуживал их парнишка в белом халате и
шапочке. В углу сидела немолодая
кассирша за аппаратом. Может быть, если бы у меня не задымился хвост, я бы не
решилась действовать внаглую, но мимо
моего виска летели, как пули, те самые секунды, о которых не положено думать
свысока, я должна была взять за глотку
подлую Ирку Горохову, пока меня не зацапали. В общем, я вошла.
Отобрала зубную щетку, пасту и как бы мельком спросила парнишку:
- А Ирина Анатольевна когда будет?
- Какая... Анатольевна? - удивленно уставился он.
- Ну, главная ваша... Хозяйка?
- Да нету у нас такой. Вы что-то путаете. Платите в кассу.
Кассирша прислушивалась, искоса поглядывая на меня. Когда давала сдачу,
вдруг сказала негромко:
- Здравствуй, Лиза... Не узнаешь? Я пожала плечами.
- Петюню Клецова не забыла?
Только тогда я ее узнала. Это была маманя Петьки, парнишки из нашего
класса. Того самого, который у меня
первая любовь. Ну, если и не любовь, то первый. Который распечатал мой конверт
на "трахплощадке". Кажется, недели две
я его действительно любила. Во всяком случае, жалко его мне было до ужаса.
Поскольку весь класс хихикал над Петюней.
Потому что в паре мы с ним могли бы выступать в цирке, как Пат и Паташон.
Петька был тощенький и коротенький, его макушка едва достигала моего
подбородка, и я его отшивала года два и
всерьез не принимала. Но он таскался за мной всюду, как привязанный, и отшивал
от меня всех, кто проявлял интерес, и с
течением времени я поняла, что парни его просто побаиваются, потому что,
несмотря на свой росточек, гибкий, прыгучий и
злой, он метелил моих возможных дружков на их мало известных девам разборках,
где они решали свои проблемы.
Однако в то лето, когда я выкинула белый флаг капитуляции, Петро
нарвался на дискотеке на какого-то отпускного
курсанта танкового училища, который имел наглость пару раз протанцевать со мной,
у курсанта оказались дружки, и они
всей командой отметелили Клецова, спустившись под обрыв к Волге.
Я и рухнула, когда увидела его с заплывшими от отеков щелками вместо
глаз, в глубине которых поблескивали его
черные искристые антрациты, со свороченной скулой, правой рукой в гипсе,
скособоченного от боли в ребрах, но тем не
менее словно светившегося гордостью от того, что он не отступил и выдержал бой с
превосходившими силами противника,
включая и этого самого бугаистого танкиста. Что-то дрогнуло в моей мятущейся
душе, жалко мне его стало до слез, а на
этой жалости мы, дуры, и гибнем.
Однако продолжалось это недолго, прежде всего потому, что Петро, как
альпинист, достигший заветной вершины и
воткнувший свой стяг в ее нетронутые льды и снеги успокоился, теша себя
уверенностью, что отныне эта вершина только
его и никто на нее не покусится, а мои таинственные территории, так толком и не
оттаяв, требовали неустанной разработки
и постоянного открытия все новых и новых заветных уголков, чего я так от своего
малыша и не дождалась.
К тому же, когда прошел первый угар, улеглось испуганное любопытство,
какой-то бесенок в глубинах моей души
начал хихикать, разглядывая нас с ним в самые жаркие моменты как бы со стороны.
Как-то я видела по телику, как
невероятных габаритов сверхмощный транспортный самолет "Мрия" перевозит на себе
куда-то космический "Буран",
закрепленный сверху, крохотный по сравнению с этой громадой. На какой-то миг эта
диспозиция напомнила именно ту, в
которой мы то и дело находились.
Любовь кончается тогда, когда становится смешно. Она и скончалась.
Поскольку, как я поняла гораздо позже, ее и
не было.
В то лето, после выпуска, Клецов уехал в Ленинград, то есть в СанктПетербург,
поступать в какое-то подводное
училище, прислал пару открыток. Я не ответила. На том и - гуд-бай, Петюнечка...
А теперь его мать с жалостливым интересом разглядывала свою бывшую
гипотетическую невестку.
- Где Ирка Горохова? То есть она теперь Щеколдина? Она же всеми
клистирами тут занималась! Или ей теперь не с
руки за прилавком стоять? Не по чину?
- Т-сс... - испуганно зашептала кассирша. - Слушай сюда...
Она начала наборматывать секретно мне в ухо, то и дело озираясь, а я
слушала и почти не верила. Может быть, я бы
из нее выудила более интересные подробности, но тут откуда-то из глубины
павильона, отворив дверь, вышел Зиновий
Щеколдин. На плечах его внаброс болтался глаженый белый халат. Он был в
роскошных зелено-желтых "бермудах" и
футболке с кроликом "Плейбоя" на груди. Голова нынче была не бритой, ее, как
плотный шлем, облегали белесые волосики,
за эти три года он раздался в плечах, обзавелся сильными руками и был вальяжен и
значителен. Он нес стопку каких-то
коробок с лекарствами, прошел к стеллажу и начал лениво выкладывать их, лишь
скользнув по мне своими прозрачными,
как вода, глазами.
Но тут же вздернулся, резко оглянулся, изумленно уставившись.
Но я уже вылетела прочь, пнув дверь ногой.
...Ниже по течению Волги, уже за чертой города, близ закрытого
разделочного цеха нашей судоверфи был затонотстойник
для отходивших свое судов. Когда-то они становились тут в ожидании
ремонта, но с девяносто первого года
никто ничего не ремонтировал, и, затон был забит проржавевшими коробками
брошенных буксиров, самоходных и
обычных барж, прочей плавучей рухлядью. Кое-что тут уже было порезано на
металлолом, кое-что просто притонуло без
присмотра.
Я отмахала пешком почти десять километров, пока не добралась по берегу
до затона. Вода в искусственном заливе
была зеленая и тухлая. В ней развелась, видно, уйма мальков, потому что стаи
чаек клубились над водами, рассиживали на
ломаных снастях, трубах и мачтах, белых от птичьего помета.
Двухпалубник, пассажирский теплоход "Федор Достоевский", из тех, что
когда-то возили круизных россиян на
Астрахань и обратно, стоял, перекосившись, у рабочего причала. Здесь было полное
безлюдье, глухая тишина, только
горячий ветер гудел в кабелях высоковольтной мачты, с которой провода
протягивались аж на тот берег Волги, в сторону
Твери.
Я покурила, разглядывая "Достоевского". Похоже, кассирша ошиблась.
Теплоход выглядел совершенно
заброшенным, белая краска на его бортах и надстройках облупилась, ржа проступала
бурыми пятнами и подтеками,
множество окон в палубных каютах и иллюминаторах ниже побиты, леера порваны и
свисали со стоек, капитанский мостик
изрисован матерными словами и граффити, изображавшими разнообразные секспозиции,
виднелись и лозунги типа
"Спартак - чемпион!", "Ельцина под суд!", "Мужики, у Юльки - гонорея!" и "Ай лав
Филю!".
Мазута на надписи творцы не жалели, благо железнодорожная цистерна на
рельсах причала источала его так, что
между шпалами стыли черные лужи.
С теплохода на причал был спущен шаткий трап, и я поднялась на палубу.
Палуба тоже была в птичьем помете,
выбеленная солнцем, как кость.
Какой-то неясный звук, не то мурлыканье, не то бульканье, слабо донесся
с кормы. И я пошла на звук.
На корме была распята, как навес, застиранная простынка, а под нею
разложен обыкновенный детский манежик, из
деревянных планочек, в манежике стоял голозадый пацаненок и что-то пел
бессмысленно-счастливое, пританцовывая и
пытаясь выломать планку из стенки манежа. У него была замурзанная мордочка,
одуванчиковые светлые волосики,
безмятежные большие глазищи серо-оловянной расцветки. Увидев меня, он выплюнул
соску-пустышку, болтавшуюся на
веревочке, протянул руки и требовательно сказал:
- Дай! Дай!
Дать ему мне было совершенно нечего, я порылась в карманах и протянула
ему тюбик зубной пасты. Он был яркий,
как игрушка, и дите явно обрадовалось. Клычками он только начал обзаводиться, и
я решила, что новую игрушку он вряд ли
прокусит.
Вообще-то я ничего не понимала - насчет ребенка кассирша мне не успела
сказать. Мальчик был крепенький, в
перевязочках, оснащен мощной мужской аппаратурой, обещавшей в грядущем многие
радости и беды девицам, которые,
вероятно, еще сидели в колясках и манежах на просторах родины чудесной.
Под палубой звякнуло, я спустилась по трапу на уровень ниже, в коридор,
куда выходили двери заброшенных кают.
По коридору, озираясь, я добралась до большого помещения с громадными
электроплитами, ржавыми шкафами и
стеллажами.
В глубине помещения какая-то женщина стирала в большом тазу,
отключенные давным-давно плиты не работали,
но в углу стояла чугунная печка-буржуйка, в которой горела щепа, на печке что-то
варилось в большой кастрюле. Пахло
рыбой.
Под ноги мне попалась порожняя бутылка, бутылок из-под выпивки здесь
вообще было много, и когда она
зазвенела, женщина обернулась и выпрямилась, устало утирая лоб тыльной стороной
ладони.
Это была Ирка. Но, честно говоря, я ее узнавала с трудом. Она была
какая-то усохшая, полуощипанная, с редкими,
плохо стриженными волосиками на голове, между ввалившихся щек торчал ставший
костистым великоватый нос, губы
серые. Горохова всегда старательно занималась раскраской, каждое утро готовя
свое лицо к трудовому дню, но сейчас на ней
не было ни миллиграмма косметики, и лицо казалось туго обтянуто бесцветной
кожей.
Она уставилась на меня совершенно безразлично и пробормотала, отжимая
ползунки:
- Ага... Заявилась, значит... Я молчала, раздумывая.
- Бить будешь? - спросила она нехотя. - Делай что хочешь... Мне все
одно. Только чтобы Гришка не видел.
- Чей пацан-то? - наконец спросила я. - От кого?
- От Зюньки, от кого же еще... - пожала она плечами. - Только он его не
признает.
- А что ты тут делаешь?
- Живу. Сказали небось уже, иначе не заявилась бы... - нехотя сказала
она. - Предки меня из дому выставили, из
родилки вышла, даже на порог не пустили. Помоталась туда-сюда, а с прошлого года
в сторожихи тут определилась.
Железяки сторожу. Да нет, летом тут ничего, жить можно... Зимой погано. Но тут
стационарная сторожка есть, с печкой,
уголь завозят. Двести рублей в месяц.
- Так ты все еще Горохова? - удивилась я. - А мне Гаша писала, что ты в
судейские хоромы въехала! На счастливую
и долгую жизнь!
- Я тоже так думала... - ухмыльнулась она. Вот зубы у нее остались те
же, сияюще-белоснежные, Голливуд. Только
они теперь казались нелепыми на этом изможденном лице.
- Ошиблась твоя Гашка...
Она выудила откуда-то из-за печки початую бутылку и отхлебнула не
морщась.
- Будешь? - поинтересовалась она.
- Ты что, Ирка, пьешь, что ли? - потрясение сказала я, потому что сразу
все как-то совместилось и стало
объяснимым: и ее налитые кровянкой глаза, и неверная походка, и то, как она все
не могла отжать колготы в тазу.
- Погорела я, Лизавета... - вдруг тихо сказала она, осела на пол и
заплакала: - Ну прости! Прости, если можешь...
Я смотрела на это повизгивавшее, скулящее существо в каком-то идиотском
линялом сарафане, и злоба не то чтобы
уходила, но как-то отодвигалась и становилась нелепой.
Я ее представляла в наглой победной сытости, вошедшей в тесный круг
тех, кто меня так гнусно "кинул", а то, что
было передо мной, вызывало только брезгливую жалость. Ну, и ребенок... Что бы я
ни сделала, это ударило бы прежде всего
По дитенку.
Каким-то нюхом она уловила, что я пошла обмякать, впрочем, она всегда
отличалась сообразительностью, вот и в
этот раз жалко улыбнулась и, подхихикивая, выпрямилась и протянула ко мне руки:
- Дай-ка хоть я потрогаю тебя, что ли, подруга!
Это правда ты?
- Давай колись, что и как! - отступив, брезгливо сказала я.
Через час я снова сидела на палубе, близ манежика, и пережевывала
мозгами то, что она мне выложила. Гришунька
спал, лежа на спине и раскинув ручонки. Тюбик с пастой он все-таки прокусил и
симпатичная рожица была перемазана
белым. Но, судя по всему, пасту лопать не стал - видно, ее ментоловый вкус ему
не понравился.
Ирка накрыла крышку палубного люка чистой скатеркой, выложила на стол
хлеб, какую-то колбасу и доводила до
ума на камбузе уху из рыбы, которую ей, как выяснилось, подкидывали рыбаки из
местных браконьеров. Не за просто так,
конечно. "Блядуем помаленьку... - призналась она. - Но не с каждым, конечно.
Есть тут мужики на возрасте. Семейные,
конечно... Оттянуться-то где-то надо? Вот они и заруливают, как бы на рыбалку, а
по правде - ко мне..."
В общем-то, она устроилась тут не так уж плохо. Заняла каюту-люкс в
палубной надстройке с невыдранными
зеркалами, привинченным к полу столом, покрытыми лиловым плюшем диванами,
креслами и выдвигавшейся из стенки
кроватью. Барахлишко разместила во встроенных в переборки шкафах и даже завесила
большие окна приличными
занавесочками. В одно из окон был протянут кабель от столба на причале, от
электричества работали потолочные плафоны,
здесь стояла даже древняя радиола "Ригонда" с пластинками.
В одном из шкафов висело подвенечное платье из шифона, уже слегка
зажелтевшее, с фатой, пронизанной
золотыми нитями люрекса и идиотской искусственной лилией, долженствующей
указывать на непорочность невесты. Как
выяснилось, свадебного наряда Ирке так и не довелось надеть. В те дни, когда я
жалко хлюпала носом на скамье в судейской
клетке, Горохова, оказывается, уже таскала тайный плод, зачатый совместными
усилиями с Зюнькой. В очередное
замужество она перла, как танк в атаку, не предохранялась и рассчитывала дожать
Зиновия и мамочку на ребенке, чтобы не
отвертелись.
Свадебный марш в нашем загсе, думаю, для нее был наградой за ее усилия
по упаковке и отправке на отсидку моей
персоны. Наехала на Зиновия она, лишь когда меня загрузили в вагон с
решеточками, а судья Щеколдина начала подгребать
под себя мое имущество. Оказывается, Зюня поначалу ничего против наследника не
имел и выразил полную готовность
окольцеваться.
Однако выяснилось, что в семейные планы судьи Щеколдиной такой акт не
входил ни с какого боку, отдавать в ее
лапы сынка мадам и не собиралась. Двери той самой квартиры, где я лопала
мороженое "роббинс" и примеряла бирюзу,
перед Гороховой захлопнулись, Зиновий был отправлен на полгода к каким-то
дальним родственникам в Новосибирск,
Маргарита Федоровна отбила отчаянную атаку Ирки, нанесла визит к ее родителям и
потребовала, чтобы они приструнили
наглую девку, каковая, известная своим аморальным поведением, носит пузо
неизвестно от кого. Перепуганные насмерть
могущественной дамой предки то грозились карами, то умоляли Горохову
абортироваться.
Но Ирка закусила удила. Ей казалось, что, как только она родит, Зюнька
дрогнет при виде дитяти, а судья отступит
под угрозой общегородского скандала.
Однако она слишком плохо знала Маргариту Федоровну. Родить-то она
родила, но, во-первых, ее родители, по ее
словам, наотрез отказались принять ее с нажитым ребенком. Во-вторых, когда она
перебралась с детенышем в дальнюю
деревеньку под Вышним Волочком, к бабке и деду, у которых была дойная корова и
которые ее приняли, на двух машинах в
ту деревню прибыли очень крутые мальчики с "голдами" на бычьих шеях и
предупредили, что отныне ее появление вблизи
Зюньки будет расценено как вызов со всеми вытекающими последствиями.
Впрочем, визитерами был предложен ей и конверт от неизвестного лица, с
полутыщей баксов, на обзаведение, а
главное, дальнюю дорожку. С тем, чтобы в городе молодой маманей и близко не
пахло. Горохова деньги взяла. От денег она
никогда не отказывалась. На эти баксы она умудрилась начать челночные операции,
мотала в Польшу и даже в Турцию,
реализовывала товар на рынках в Твери и даже добралась до ярмарки в Лужниках,
так что в деревне бывала редко, и
пацаненок рос на руках у бабки и деда.
Но с год назад пошла черная полоса. Сначала на территории Белоруссии
автобус с "челноками", в котором ехала
Горохова, был подчистую выпотрошен шоссейными бандюгами. И она разом потеряла
все. Потом в одночасье помер дед, а
через две недели и бабка. Покупателей на их избу не нашлось, Горохова заколотила
двери и окна и начала потихонечку
подбираться к родному городу.
Сначала устроилась кассиршей на железнодорожную платформу ближе к
Дубне. А прошлой осенью определилась
сюда, в затон. И наконец, вызвала своего Зиновия, втихую, конечно.
Щеколдин приехал на новой "тойоте" и впервые встретился со своим
сынком. Разглядывал, по ее словам, чуть не
под лупой его волосики, изучал ладошки и пяточки и сравнивал со своими лапами,
заглядывал в ушки и бормотал:
- Вроде мое... А может, не мое?
Ирка утверждала, что рассвирепела, наорала на него и вытурила.
Но не совсем. Нынче раз в месяц Зюня конспиративно навещает ее, в
постель не лезет, держится презрительно и
отчужденно. Но привозит кое-что из еды, одежонку для пацаненка и не очень много,
но денег. Так, по старой памяти, как
бывшей постельной партнерше. Но предупредил, чтобы на людях, в городе, она не
появлялась. Привозит и спиртное.
- Похоже, мадам знает, что я здесь... - безразлично сказала Ирка. -
Может, ждут, когда я сопьюсь... Может, когда
меня тут по пьяни дружки пришьют. Мне это как-то все одно теперь. Хрустнула я,
подруга, и ничего уже не хочу.
Вот в это я не очень поверила. В каюте у нее был все-таки мощный набор
дорогой косметики, наряды были
сохранены, даже хорошая дубленка висела в шкафу и шапка из чернобурки, и когда
она, оглядев меня ревниво, переоделась
из своего сарафана и скрыла под симпатичным платьицем костистые ключицы,
пробурчала: "Цвет лица в наших руках!" -
присела к зеркалу и прошлась макияжем по своей бесцветной физии, я увидела почти
прежнюю Горохову, на которую и
мужички могли бы оглянуться не без интереса.
Вообще-то она была странной, и все здесь было странным. В чем-то она со
мной опять темнила. Потому что у меня
родилось ощущение, что, несмотря ни на что, для Ирки здесь какая-то временная
стоянка, какой-то привал, где она
дожидается неведомой мне перемены и готовится к очередной своей выходке.
Но может быть, я и ошибалась.
И еще мне на миг показалось, что слишком много она демонстрирует мне
свою разнесчастность, как будто знала,
что я найду ее, и заранее готовилась и репетировала, как вести себя со мной.
Может быть, и ребеночек был выставлен на
палубе, чтобы с ходу сокрушить мою гневную душу? Добиться милости? Или даже
прощения?
Горохова наконец показалась на палубе, неся кастрюлю с ушицей, а под
мышкой, - темную бутылку вина.
Разлила уху по мискам, наполнила кружки и сощурилась на солнце:
- Ну, со свободой тебя, Басаргина!
- Я пить не буду, - твердо сказала я. - И есть не хочу.
- Чего ж я тогда наизнанку перед тобой выворачиваюсь? - обиделась она.
Я полезла в свой пакет, вынула шариковую ручку, школьную тетрадку и
положила перед нею.
- Давай, радость моя! Пиши!
- Что писать? - насторожилась она.
- А все, что знаешь... Как вы меня облапошили. Как Маргарита Федоровна
операцию спроектировала. Как ты меня
в капкан завела. Что было положено твоему Зиновию в тот вечер делать, что лично
- тебе. Кто из вас, когда я дома дрыхла,
эти цацочки приволок и в дедов кабинет засунул. Я так думаю, что это ты была,
Горохова. Ты же в дедовом доме чаще, чем в
своем, ночевала. Пила с нами, ела... Даже на нашем фортепьяно австрийской фирмы
"Иванофф", работы тыща восемьсот
какого-то там древнего года, "Собачий вальс" наяривала! Ты в дом забралась? В
окно, что ли?
- Зачем в окно? У меня ключи были... Ты же их вечно теряла, - тихо
сказала она.
- Вот так и пиши. Как свистнула у меня ключи. Чего боишься?
- Я не за себя боюсь... - вскинула она мгновенно проясневшие глаза. - Я
за тебя боюсь, Лизка! Что было, то было,
назад ничего не воротишь. Ты хотя бы представляешь, во что влезаешь?
- Разъясни.
- То, что они с тобой сотворили, для них это так... мелочевка. - Она
говорила с трудом, похрустывая пальцами. -
Тебя сколько тут не было?. Три года? Так вот, они и раньше не очень-то
стеснялись, а теперь у них все схвачено. Куда ни
ткнись - всюду они. Рынок, павильончики эти, даже супермаркет - ихний...
Торговлишка оптом из контейнеров - тоже.
Ликеро-водочный в три смены водяру из левого спирта гонит. Земля,
которая под дачи и коттеджи нарезается, -
ихняя. Нефтебаза, все заправки - они. Обувная фабрика, порт, карьеры для песка и
гравия - тоже они. Без них сам по себе
никто и чихнуть не смеет. Тут азербайджаны пробовали укорениться, свое
прихватить, "чехи", чечены то есть, крутились...
Да те же вьетнамцы московские... Они всех вымели. Тут без тебя такие стрелки
забивались, такие разборки шли! С
гранатометами... Они свекровочку мою несостоявшуюся напрасно, что ли, над всем
городом поставили? Мэр, поняла, не хер
собачий! У них же команда! И похоже, крыша не только в области, в Твери то
есть... Они в Москве сапогом двери
открывают! Может быть, даже кремлевские... А чьи деньги они в наших четырех
банках прокручивают? Ну, сама подумай,
на кой черт в нашем вшивом городишке четыре коммерческих банка? А?
Я слушала молча. Потом кивнула.
- Значит, так... Пиши: "Чистосердечное признание от Гороховой Ирины..."
- Я Ираида по паспорту!
- "...от Гороховой Ираиды Анатольевны", год рождения и все такое...
Кому - это я сама определю. Значит, дальше:
"Находясь в трезвом уме и твердой памяти, без всякого постороннего нажима со
стороны, исполняя свой гражданский долг,
сообщаю следующее..."
Она долго смотрела куда-то мимо меня.
- Убьют ведь, Лиз... Тебе-то что, а у меня - ребенок...
- Пиши!
МЕНТЫ ВОЗБУЖДАЮТСЯ
Бывают сны как праздники. После них хочется петь и смеяться. Я
заставила Ирку собственной рукой переписать
признание в трех экземплярах, для страховки, потом выправила грамматические
ошибки и воткнула, где положено,
запятые. Эта грамотейка до сих пор писала "судейский произвол".
Словом, когда я спохватилась, что пора отчаливать, солнце уже село.
Берега тут были окраинные, неофонаренные,
только на севере, там, где город, отсвечивало зарево, и брести мне в темени было
как-то не с руки. К тому же я только с виду
держалась железно, в действительности нервничала от того, что Горохова может
вильнуть и отказаться, и она
действительно и виляла, и если не отказывалась, то дело поворачивала так, что
меня сыграла в основном судья, а ее, бедную,
заставили. В общем, я ее дожала, но устала так, словно мешки с мукой таскала.
Я осталась на "Достоевском". Но в каюту к Гороховой не пошла, она мне
выделила подушку, одеяло и старый
овчинный кожух, я постелилась на палубе на плоской крышке люка и наконец
осталась одна.
Река шуршала камышами, было покойно и радостно от близких спелых звезд.
Луна всходила поздно и не мешала
звездам. Ангельская была ночь, теплая и мягкая, и сон ко мне пришел ангельский.
Я всю ночь летала. Но не одна, а с матерью. Как будто я уже взрослая,
но мама берет меня за руку, как маленькую.
Целует меня в губы теплыми мягкими губами, и от нее пахнет свежей мятой и
скошенной травой, как будто она только с
поля. Мы с нею стоим на высоченной горе, покрытой, как зеленым мхом, сплошным
лесом, внизу в долине видны синие
жилки речек и какие-то белые, как сахар, домики, И все это, оказывается, та
самая Грузия, в которой я никогда не бывала.
Вниз ведет дорога из белого камня, мать мне говорит: "Побежали?" И мы, задыхаясь
от смеха, держась за руки, бежим что
есть силы вниз, разгоняемся и вдруг взлетаем и парим в небе над горами, будто
птицы, но нам не страшно, а весело.
Во сне я точно знала, что увижу море, то самое, Черное, на которое она
меня так ни разу и не свозила, и я его
увидела - на полнеба поднялся сверкающий темно-синий щит вод, над которым летали
неизвестные мне громадные розовые
птицы.
Потом - мы сидим с матерью на каких-то камнях на берегу ручья, она
размыкает свои ладони, сложенные
ковшиком, а в руках оказывается махонький живой ежик, серебристо-серый, с
веселыми черными, как смородинки,
глазками и дрожащим мокрым носиком. Такого я ждала от матери все детство и
просила подарить мне его, но подарила она
его мне только в этом сне.
Потом-то оказалось, что сон был в руку. Но до этого мне еще надо было
дожить.
А в то утро я проснулась на палубе, закутанная в одеяло, вся в слезах.
Оказывается, я отчего-то плакала. Но слезы
были не горькими, а светлыми и легкими, от которых чувствуешь себя, отревевшись,
очищенной, легкой, бездумно веселой,
словно ничего похабного на свете не бывает.
Вылезать из угретого кокона мне не хотелось, но тут я услышала, что
где-то внизу, в их каюте, плачет пацаненок. Я
выждала, но он все скулил и хлюпал, я обозлилась на Ирку, которая никак не может
проснуться, и побрела вниз.
На корабельной двери мелом было написано:
"Скоро вернусь!" Гороховой в постели не было, на стол были аккуратно
выставлены упаковки с детским
прикормом, пакеты с памперсами, стопка стираной и глаженой детской одежонки.
Искаженное личико промокшего дитяти привело меня в замешательство, но
худо-бедно, я справилась с ним,
обтерла попку, сменила памперс, погрела в ладонях и сунула ему в пастенку
бутылочку с соской, наполненную детской
смесью. Пацаненок заурчал и зачмокал, как насосик.
Вообще-то от Ирки я добилась чего хотела и делать на "Достоевском" мне
было нечего, но и ребенка оставлять без
присмотра было нельзя.
Я перетащила Гришуню на палубу, в его манеж с игрушками. И мы с ним
начали знакомиться.
Развеселившись, он самозабвенно пытался объяснить мне что-то на своем
еще птичьем языке. Такой птенчик с
хохолком, толстенькими, похожими на крылышки у пингвиненка ручками и крепкими
упругими ножонками.
Он то и дело издавал мощные индейские вопли, от которых закладывало
уши, и, приседая, прыгал в манеже так, что
тот только жалобно скрипел. Бесхитростно ликовал, радуясь сытости, солнцу,
здоровенной живой игрушке, которую
изображала я, и расплескивал это ликование, вопя во все горло. Так он пел.
Неиссякаемая энергия переполняла его, и я
впервые увидела, как он танцует. Позже я выяснила, что Гришуня может дать сто
очков вперед всем и всяческим
"брейкерам". Он мог отплясывать сутками, даже в полном одиночестве. Зрители его
волновали мало. Он наслаждался сам
собой.
Время летело как пришпоренное. И я как-то напрочь забыла, кто я теперь,
зачем здесь и как оно там будет, в
грядущем.
Ирка объявилась уже под вечер, когда Волга стала багрово-желтой от
заката, над затоном поплыли клочья тумана и
я переодела мальчика в теплый комби-незончик и шапочку.
Горохову привез на моторке здоровенный пожилой мужик в рыбацкой
амуниции, причалил к внешнему борту, и
она забралась на палубу по шторм-трапу, волоча за собой кукан с еще живой рыбой
и сумку. В сумке стеклянно звякало, но
Ирка была совершенно трезвой и злобно-веселой.
Она помахала вслед лодке рукой, поглядела на сонного ребенка и
ухмыльнулась:
- Не умотал он тебя? С непривычки?
- Где тебя носило?
- Носило меня, подруга, на станцию рыбоохраны... Аж на острова! Должки
собирала... Видишь?
На кукане висела пара метровых судаков и несколько красноперок
помельче.
- Не скалься, как акула... Ну, надо было... Там у них прямой телефон
есть. С городом. Вот я до Зиновия и
дозвонилась. Прямо до аптеки. Мол, парнишка прихворнул, кое-какие лекарства
нужны. Кашляет, значит, и температурит.
Я так думаю, что на температуру он купится. Пришлепает сюда, никуда не денется.
Как ни крути, но сам-то знает - его
работы Гришка... Григорий, значит, Зиновьевич...
- Ты в своем уме, Ирка? Зачем?!
Она закурила свою "Приму" и похлопала меня по плечу:
- Не дергайся! И ничего не боись... Я-то раньше и не колыхалась! Потому
как одна была... А теперь мы вместе. Они
об нас подошвы вытерли, так что ж, так оно все и будет? Нетушки! Вот ты чего
хочешь? Дом отыграть, барахлишко дедово,
верно? Плюс моральная компенсация в виде суммы прописью! За моральную с них тоже
содрать можно, будь здоров! А
для этого что надо? Возбуждение процесса! Ты не думай, не такая я уж дура... У
меня знакомый есть, наш городской,
старенький адвокатишко, Абрам Григорьич Циферблат! Еврей, конечно, но умный, как
змей. Я к нему шастала, когда
хотела их насчет Гришки додавить. Только у меня ничего не завязалось, а у тебято,
Басаргина, полный верняк! На тебя
такую липу навесили - люди до сих пор шепчутся: дело темное! Только то, что я в
твоей тетрадочке написала - каюсь, мол, и
все такое! - этого мало. Мы Зюньку возьмем за жабры, он же слизняк, расколется!
Получается - два главных свидетеля в
отказ идут... Я и Зюнька! Какие-никакие, а законы все ж таки есть? Только
знаешь, что я думаю? Если мы его расколем -
Маргарита и не дернется. Она ж теперь блюсти себя обязана. Господи, да что ей
ваш дом, когда у нее в лапах - город! А если
еще и газетчиков свистнуть? Им только дай уцепиться! А тут ты - с совершенно
поломанной автобиографией, внучка
академического лауреата... И из-за чего? Вот увидишь, может, они и на мировую
пойдут... Чтобы - никакого шухера!
Если честно, меня просто потрясла та злобная уверенная энергия, которую
извергала Ирка Горохова.
- Только ты поначалу посиди где-нибудь... - прикинула она. - Не
возникай. Чтобы он с перепугу не улепетнул...
- Вон там. Годится? - Я посмотрела на капитанский мостик над палубой. И
покорно двинулась в укрытие.
Она заржала:
- Не суетись, подруга! Он же мамочки больше смерти боится...
Прорезается только ночью. Чтобы - не дай бог! -
никто не засек... Ему же даже видеть меня - запрет. Тем более Гришку...
- Ну и как ты представляешь весь этот процесс?
- А это уж позволь мне самой потрудиться! - Она сделала глаз с томной
поволокой, прошлась туда-сюда походкой
"от бедра", приподняла спереди юбку и задумчиво сказала: - Вот трусики надо
будет черненькие напялить... Прозрачненькие
такие. Он от черненьких - просто балдеет. Ничего - прорвемся!
Мы переглянулись и прыснули.
...Весь идиотизм Иркиной затеи стал доходить до меня к часу ночи. Я
корчилась на каком-то ящике на капитанском
мостике, дрожа от речной сырости, и смотрела на мир сквозь дыру в парусиновом
навесе. На причале лежали квадраты
света, падавшие из иллюминаторов Иркиной каюты, поодаль чернела цистерна с
мазутом. Я покуривала, то и дело ломая
сигареты, и думала о том, что, случится, если Зиновий прибудет не один, а с
какими-нибудь парнями. Хватит ли ума у
Гороховой переиграть нашу комбинацию, или она попрет на рожон.
Вообще-то она меня удивила - готовилась к явлению Зюньки как к приходу
долгожданного гостя. Накрыла стол
свежей скатертью, выставила фужеры, тарелки и утятницу с умело приготовленным
судачком в томате. Долго возилась с
бутылками вина и водки, сливая жидкости в термос и перебалтывая их. Потом
перелила эту смесь в тяжелый графин.
- А это зачем? - удивилась я.
- Его глушануть надо будет, - пояснила она. - Вообще-то у меня
клофелинчик есть. Но от него уходят в полную
отключку. А нам что надо? Чтобы был в полном и ясном уме. А вот ножки чтобы не
работали. Чтоб не унесли его ножкито...
Убойная штука, проверено лично. Чуть-чуть водочки, чуть-чуть коньяку,
херес и сухонькое. Получается вроде
"спотыкача", песни петь можно, а вот встать с места - фигушки...
Манежик с Гришкой мы перенесли с палубы вниз, в соседнюю каюту,
набросали в манеж подушек, закутали,
мальчишка даже не проснулся.
Ирка долго перебирала платьишки в стенном шкафу, морщилась, откидывая
белое, свадебное. Остановилась на
длинном, до пят, халате с пояском, из зеленого атласа. Халат был немолод, но при
тускловатом свете каютных плафонов
смотрелся неплохо, а главное, открывал в шагу соблазнительно ноги и классно
обтягивал великоватые груди.
Я обработала перед зеркалом щеткой и лаком ее прическу, взбив серые
кудельки до пушистости, ресницы и бровки
она навела сама, подумав, закапала в глаза атропинчику из пузырька, и ее
гляделки странно и зовуще засияли и приобрели
непривычную глубину от расширившихся зрачков.
- Годится, - констатировала она со злым весельем. - Во всяком случае,
сразу он от меня не смоется...
Зиновий все-таки появился. Было уже почти два часа ночи, когда из-за
цистерны засветили фары, на причал
бесшумно вкатилась белая полированная "тойота" и из машины выбрался Зюнька, в
попугай-ной расцветки спортивном
пузырчатом костюме, белых кроссовках, с бумажным пакетом в руках.
Он еще озирался, когда на трапе появилась Ирка и защебетала:
- Ах, Зюнечка! А я уж и не надеялась...
- Где пацан? - Он отстранил ее и поднялся на палубу, она семенила за
ним и лепетала что-то невнятное.
Я вздохнула облегченно - Зюнька был один.
Я все ждала, когда Горохова призовет меня к действиям, но ничего не
происходило. Судя по тому, что я слышала и
видела, уже выхаживая по мостику, Горохова разворачивалась по полной программе.
Звякала посуда, тонко, с подвизгом,
начинала хохотать Ирка, иногда басовито возникал голос Зиновия, но слов я не
разбирала.
Время тянулось, как патока, вдруг неожиданно заиграла радиола, та самая
"Ригонда". И пластинка была такая же
старая, как и аппарат, - "Утомленное солнце...". Потом в каюте погас свет и
квадраты его исчезли с пирса. Тут же снова
включился, послышался звон битого стекла, какие-то вскрики.
Я скатилась с мостика, собираясь рвануть на выручку, но тут на темном
трапе, шедшем под палубу, что-то
застонало, захрипело, и Горохова, скорчившись, на четвереньках вылезла снизу и
стала сильно кашлять и отплевываться.
Я приподняла ее под мышки, и она села, нелепо раскинув ноги.
Рукав халата был отодран, и из-под него белело ее плечо в глубоких
царапинах. От Ирки жутко несло перегаром, но
глаза ее были трезвыми. Вернее, один глаз. Второй был закрыт наплывом мощного
фингала, черного от ресничной
размазанной туши.
Из расквашенного носа стекали струйки крови, крашеный рот был надорван
в уголке, и размалеванная помадой и
кровью Горохова скалилась совершенно по-клоунски.
Она сплюнула в ладонь темным, рассмотрела плевок и ухмыльнулась:
- Слинять собрался... Что-то учуял. Между прочим, мы танго отрывали!
- С чем я вас и поздравляю, девушка... - Я пыталась обтереть ее лицо
полой халата. Но она отвела мою руку.
- Ну, скотина... - вздохнула она хмуро. - Сначала свою пихалку
выставил. И все больше - про любовь... А потом по
морде! Вот тебе, Лизка, и вся моя "лав стори"... Думаешь, это в первый раз по
морде?
- Могла и меня позвать...
- Зачем? Пойди посмотри... Я его не убила? А я хоть умоюсь...
Она поднялась, покряхтывая, бросила за борт парусиновое ведро на
веревке и зачерпнула воды.
Когда я вошла в каюту, под ногами захрустели черепки разбитой посуды,
один из плафонов тоже был разбит, а на
диске радиолы с шипением крутилась пластинка.
Зюнька полулежал в кресле, запрокинув голову, и сначала я даже не
разглядела, что во рту его торчит кляп,
сделанный из занавески, мощно завязанный на затылке. На руках у него были
никелированные наручники, а ноги по
щиколоткам связаны тонким шнуром, тоже явно из занавески.
Все лицо Зиновия было залито чем-то темно-красным, и сначала я
перепугалась до икоты, но потом поняла, что это
Иркин судак в томате.
Горохова пришла почти сразу, сунулась к зеркалу, осторожно трогая
пальцами отекавшее, как пузырь, лицо, потом
взяла со стола графин, отхлебнула из него лихо и сказала:
- Почти все выжрал... Видишь? Иначе я бы его не удержала...
- Он что, действительно пьяный? И ничего не слышит?
- В зюзьку... Только он все слышит.
- А откуда у тебя наручники, Горохова? - по-настоящему удивилась я.
- Да заруливает тут ко мне один хмырь из гаишников, - с трудом шевеля
губами, хмыкнула она. - Документы
проверяет. Как бы. Забыл как-то, когда мундир снимал. А я и не напомнила. Между
прочим, жениться предлагает! Не то что
некоторые... Слышишь, Зюня? Жениться!
Зюнька дернулся, приподнял башку и замычал, промаргиваясь. Глаза у него
были мутные и злые. Он приподнял
руки и начал рассматривать наручники. Потом вскинул повязанные ноги и ударил ими
об пол, пытаясь подняться.
- Тпрусеньки, бугаеночек ты мой... - сказала Ирка. - Не дергайся,
больнее будет.
- Ну и что делать будем, Горохова? - очумело спросила я.
- Жрать будем. Напрасно я готовила, что ли? Бабахнем по стограммулечке,
подруга! А потом проведем
собеседование... Насчет того, кто кому обещал, кто кого облапошил и что изо
всего этого в нашей счастливой жизни
воспоследует.
Что-то я такой Гороховой не помнила - совершенно невозмутимой,
напористой и опасной.
Она словно не замечала Зиновия, будто его здесь и не было, по новой
переставила уцелевшие тарелки, выставила
новые стаканчики и откупорила бутылку водки.
Я в полной растерянности ухватила веник и стала заметать осколки битого
в угол, но она рявкнула:
- Садись! В ногах правды нет!
Я пожала плечами - этой Ирке было просто опасно противоречить. К тому
же я видела, ей очень больно, и не
только от Зюнькиных лап.
Я села к столу, Ирка налила по стопарику и сказала:
- А вот теперь ты со мной тяпнуть не откажешься - со свободой тебя,
Басаргина!
Зиновий снова замычал, качая башкой и изумленно уставившись на меня.
- Вот видишь, он тебя уже узнает, Лизавета... - жуя, заметила Ирка. -
Он у нас многое теперь узнает. А главное, мы
с ним по новой знакомиться будем. Лично я. При помощи вот этого инструмента.
Она взяла со стола здоровенный кухонный нож, потрогала его осторожно за
наточенное лезвие и с силой воткнула в
столешницу. Нож запел, как струна, вибрируя.
- Ты про что это? - настороженно осведомилась я.
- А чего нам бюрократию разводить теперь, Басаргина? - задумчиво
сказала Ирка. - Признается этот гад, подпишет,
что положено, про то, как они с мамочкой тебя законопатили? Или не подпишет?..
Бумага - она и есть бумага! Они на наши
любые бумаги свои накропают! С печатями! Тем более его мамочка главных чинов из
Москвы постоянно к нам таскает!
Даже депутатов! Стерлядку втихую половить, на сохатых поохотиться... Вон Зиновий
при них постоянно отирается,
задницу лижет... Верно, Зюнь?
Зюнька явно трезвел - во всяком случае муть в его глазах оседала, и они
начинали светиться яростью, прозрачнобелой.
- Верно! - продолжала Ирка. - Когда я еще при них в невинных невестах
ходила, мне ведь тоже позволялось этих
самых всемогущих гостей на острова сопровождать. Под сестрицу Аленушку работала,
в кокошнике, с косой привязанной и
в сарафане! Чару вина белого на подносике подносила, за щечку ущипнуть какомунибудь
брюхатику, а то и за задницу -
это пожалуйста! Помнишь итальяшек-коммерсантов, которые по мебели, Зюня?
"Синьорита! Синьорита!" - а сам все под
подол лапой норовит... И я терпела! Для дела же, для семьи, не помнишь, Зюнь?
Ирка заводилась все пуще и пуще, всплывало из прошлых ее дней с
Щеколдиным что-то такое, чего я не знала и
что, кажется, больно вонзалось и в Зюньку.
Я не поспевала за Гороховой, она засаживала рюмку за рюмкой, жадно,
взахлеб, будто старалась как можно скорее
оглушить себя.
- Так с чего нам волокиту заводить, Лизка? - вдруг вскинула она голову.
- Вот он - он, сынуля, единственный и
неповторимый, главная драгоценность у мамулечки! Она из-за него на все решится.
Так что давай, сочиняй ультиматум!
Как в кино про крутых! Что ее ребеночек находится в мрачных кровавых руках
малоизвестных преступников... Пусть гонит
наличку! И дом Панкратыча переписывает у нотариуса! На тебя! И - чтобы полное
признание отцовства! Чтобы у Гришки в
метрике законное отчество было.
- Не дури, Горохова... - Мне стало тошно. - Если про отцовство - она
сразу поймет, что это ты...
- Ну и пусть понимает! Мы его так припрячем - ни одна ищейка не
унюхает. Мало тут барж брошенных... А по
течению пониже - целый дебаркадер бесхозный. А чтобы до мамочки дошло, что шутки
- в сторону, мы к ультиматуму ушко
приложим.
Горохова поднялась, пошатываясь, выдернула нож и пощекотала острием
пухлое розовое ухо Зюньки. Он закрыл
глаза и заскулил.
- А потом еще кое-что отрежем... Верно, Зюнечка?
Она ткнула острием в ширинку.
- Прекрати!
На лбу Зиновия крупным горохом выступал пот, он дергался. Я вывернула
нож из руки Ирки и вышвырнула его за
дверь.
- Жалеешь? Они тебя не жалели... - пробормотала она. - А кого они
вообще жалеют, а?
Зюнька хрипел и задыхался, кляп, съехав, закрывал ему ноздри.
Я выдернула его, отшвырнула слюнявую тряпку, сняла полотенце со стены и
хотела обтереть ему лицо.
Он отшатнулся и сказал хрипло:
- Суки бешеные! Вы что творите? Мы же вас по стенке размажем!
- Я так понимаю, Басаргина, что этот тип ничего не подпишет, а? -
серьезно спросила Горохова.
- Отпусти меня! Ты! Алкоголичка!
- Ну что за народ эти мужики? - озадаченно вздохнула Ирка. - То ты у
него почти что Мадонна или Шэрон Стоун с
розочками в самых интересных местах, то алкоголичка...
Нужно отдать Зюньке должное - в общем-то так и не протрезвевший,
оглушенный убойным пойлом Ирки,
повязанный и беспомощный, он разглядывал меня с каким-то странным интересом.
- Ага... - наконец сказал он с кривой ухмылкой. - Значит, это все-таки
ты...
- Что - я?
- Наш дом навестила. С мелкими дребезгами. Мать считает, что это ктото,
кому мы поперек глотки. Но я как-то
сразу понял, кроме тебя - кто вот так, сдуру, сунется? Тебя же пристрелить
могли, идиотка!
- Спасибо за заботу. Мне от ваших забот до сих пор икается...
- Ну а катер где?
- Какой катер?
- Ничего не знаешь, ничего не ведаешь, да? - поиграл он желваками. -
Чего ты добиваешься, Басаргина?
- Правды я взыскую, Зиновий. Истины. Высшей справедливости.
- Чего?!
- Я дома жить хочу. В том самом доме. Который мой. Дедовы книжки
читать. В кресле-качалке Панкратыча на
верандочке кайф ловить. И мемуары сочинять, про былое и думы...
- Ну, ты ваше! - оскалился он.
И тут громко заиграла радиола. Музыка была знакомой, как старый гимн,
- свадебный марш Мендельсона. Я
вздрогнула и оглянулась. Горохова выглядела как белое привидение с ухмыляющейся
рожей. Она успела напялить на себя
свадебное платье и шляпу с лилией и фатой. Пьяная женщина - вообще зрелище не
для слабонервных, а хмельная Ирка,
одновременно извергавшая потоки жалостливых слез и хохочущая, была точь-в-точь
ведьма.
- Вот теперь он никуда не смоется! - заорала она, пошатываясь и
приплясывая. - Свадьба! Свадьба! Даешь свадьбу!
Венчай нас, Лизка! Гражданин Щеколдин, согласны ли вы взять в жены гражданку
Горохову?
- Да пошла ты! - сказал злобно Зюнька.
- Не хочет... - горестно всхлипнула Ирка. - А ведь обещался. Все
обещаются, а потом не хочут... А я вот - хочу!
Пусть у нас будет первая брачная ночь с музыкой!
Я оторопело смотрела на то, как она стянула свадебное платье через
голову, сбив шляпку, но потом подняла ее и
напялила снова на голову. Парадное бельишко на ней было действительно новенькое,
полупрозрачное и черное. На поясе и
подвязках, поддерживающих черные чулки, краснели идиотские цветочки. Она только
казалась тощей - полная грудь,
мощная задница, сдобная и чуть оплывшая, распирала кружевные прозрачности.
- Ты что, совсем свихнулась, Ирка?! - завопила я.
- Уберись, Басаргина! Сгинь! - твердо заявила она.
- Не смей! Ты! - заорал в ужасе Зюнька.
- Ты что? Забыл, что ли? Это не больно... - похлопала она его по щеке.
Я плюнула и убралась. Ушла на палубу. А что мне еще оставалось делать?
Залезла на свой капитанский мостик, снова закурила. Радиола смолкла,
было очень тихо, только под днищем
"Достоевского" время от времени плескалась вода.
Потом на палубу вылезла Ирка, зябко кутаясь в свой халат, села на люк и
закурила. Я хотела ее окликнуть, но тут
снизу показался Щеколдин.
Растирая запястья и прихрамывая, он совершенно молча прошел мимо нее,
спустился по трапу на пирс. "Тойота"
засветила фарами и бесшумно укатила прочь.
Я двинулась к Ирке. Она сидела, уронив голову в голые коленки, и
беззвучно плакала.
- Ты что натворила, Горохова? - сказала я. - Зачем все это?
- Так ведь люблю я его, Лизка... - подняла она голову. Разбитое лицо ее
казалось еще страшнее в свете луны. И
ничего пьяного в ее глазах, вернее, в одном глазу, не было. Просто больное
отчаяние и тоска. - И никто мне больше не
нужен... Вот такие идиотские дела. Ты думаешь, мне легко было на их веревочке
ходить? Тогда, три года назад? А вот
ходила...
Я сидела как оплеванная. Выходило так, что я опять подставилась.
Горохова, как всегда, решала свои проблемы.
Вот только то, что у нее к Зюньке это так мощно - я и представить не могла. Она
мне казалась простой и ясной, как утюг. И
вот - на тебе! Любовь... Чего-чего, а такого я всерьез и мысли не допускала.
- Ты меня прости, Лизка! - заплакала она снова. - Я думала - у нас с
ним выйдет, а ничего у нас с ним не вышло...
- У тебя вышло, и на здоровье... - буркнула я. - Как думаешь, он
мамочке доложит?
- Что со мной был? Гришку хотел видеть? - усмехнулась она. - Брось! Ему
же - запрещено. Он ее боится до дрожи в
зубах. Он знаешь что сказал?
- Не знаю.
- Передай, мол, Басаргиной, чтобы ноги уносила. Пока не поздно.
Унесешь?
- Унесла бы - да некуда, - пожала я плечами. - Ты мне что-то про
какого-то адвоката говорила?
- Я?!
- Господин Будильник? Нет, Циферблат...
- Не помню. Я спать хочу, Лиз...
- Утром к нему и двинем!
- К кому?
- К Циферблату твоему...
- Ага... - покивала она. - Господи, башка как чугунная...
Она снова начала скулить. Я помогла ей спуститься в каюту, уложила на
смятую постель. Она стонала, охала и
кряхтела.
- Господи, а как там Гришунька-то? Не просыпался?
- Дрыхни давай! - Я накрыла ее одеялом и ушла в соседнюю каюту, ребенок
мирно спал в манежике, уткнувшись
носом в подушки. Я села в углу, натянула на плечи все тот же старый кожух,
успела подумать, что что-то я делаю не так, но
тут же заснула.
Проснулась я от того, что солнце, засаживая в иллюминатор, щекочет по
носу. Голова была тяжелая.
Мальчонка спал все так же крепко, только перевернулся на спину, сопел и
чему-то улыбался. Видно, ему снилось
что-то хорошее.
Я на цыпочках, стараясь его не разбудить, вышла в коридор. Дверь в
главную каюту была распахнута, а на полу
сквознячок шевелил и переметал рваные клочки бумаги. Я подняла клок и изучила
его. Это был обрывок писанного
Гороховой признания. Только теперь, холодея, я поняла, что пакет с тетрадкой и
ручкой я сдуру оставила на
подзеркальнике.
Я вошла в каюту. Клочки были и здесь. Все три тщательно расшматованных
экземпляра. На полу валялось залитое
вином и измятое подвенечное платье. Дверцы стенного шкафа сдвинуты - остальное
барахло: дубленка, меховая шапка и
платья - исчезли. Не было и здоровенной спортивной сумки. Косметика с
подзеркальника тоже исчезла, вместо нее,
прижатое пепельницей, лежало свидетельство о рождении некоего Григория
Зиновьевича Горохова, с жирным прочерком в
графе "Отец".
Из метрики явствовало, что к данному утру Григорий Зиновьевич достиг
двух с лишком лет и рожден не гденибудь,
а в Российской Федерации. В метрику были всунуты две сотенные купюры, а
на ее обороте было написано: "Я
ухожу. Прости, если сможешь". Точка.
Вот так вот в то прелестное утро, в один миг, героическая матьодиночка,
подруга моя верная, решила все
проблемы и навесила на меня обязанности - кого? Кормилицы, няньки,
воспитательницы?
Я тупо смотрела перед собой и все пыталась отчаянно понять, что эту
стерву толкнуло на такой шаг? То ли она
уверилась в том, что 3. Щеколдин окончательно для нее потерян как гипотетический
супруг и все ее попытки завязать по
новой старые узелки бессмысленны? То ли до нее дошло, что я ее не оставлю в
покое и заставлю признаться в злодейском
умысле уже в присутствии адвоката, что означало для нее просто восстание против
всемогущих Щеколдиных?
А может быть, у нее намечалась какая-то новая история, какой-то
неведомый мне хахаль, который мог принять ее
только не детной? Или она гораздо яснее, чем я, представляла себе какие-то новые
опасности, чего-то смертельно
испугалась и просто унесла ноги, пока не поздно?
Но все равно, оставить своего ребенка вот так просто, незамысловато и
буднично? Как щенка, которого оставляют
соседям, когда съезжают с квартиры, втихаря подбросив под двери, чтобы только не
обременять себя? У меня даже злости
на нее не оставалось, просто было какое-то странное онемение, будто я на миг
оглохла и ослепла, столкнувшись с чем-то
запредельным.
Самым гнусным было то, что она аккуратно выложила на стул стопку
стираных и глаженых Гришкиных одежд,
упаковки с детским прокормом, продуктовые пакеты и банки, а отдельно, на краю
неприбранного стола, лежали какие-то
лекарства, клизмочки, градусник и початая пачка памперсов. Позаботилась...
За переборкой послышался индейский вопль пацаненка. Проснулся, значит.
Я метнулась к нему - он уже весело
смеялся и прыгал по манежику. И радостно взвизгнул, когда увидел меня. Ну, и что
мне с ним делать, с этим человечком?
Тем более что я его не зачинала, не вынашивала, не рожала... Оставить на пороге
Зюнькиной аптеки? Какой-никакой, а
отец?
Я взяла его на руки. Он был горячий и тяжеленький Ткнулся мокрыми
губенышками в мое ухо и крепко ухватился
за волосы. А я прижала его макушку и вдохнула. Вы знаете, как пахнет маленький
ребенок? Это что-то неизъяснимое,
изначально близкое и родное: терпкая сладость нежной кожицы, аромат молочка,
мягкий будоражащий оттенок волосиков,
почти как перышки невесомых...
Вот в этот миг я и поняла: этого я никому не отдам!
Больше всего я стала бояться, что Ирка передумает и вернется. Наверное,
это было то, что не объяснить никакими
разумными расчетами, никакой, тем более мужской, логикой. Впрочем, я вряд ли
могла это объяснить даже сама себе. Я
просто знала, что теперь он есть у меня, а я должна быть у него. И не без
изумления пыталась понять то совершенно
незнакомое мне существо, которое, оказывается, все время скрывалось под
оболочкой сильно обиженной жизнью Лизаветы
Басаргиной и способно, как выясняется, просто задыхаться от бесконечной любви к
этому нелепому и беззащитному
комочку плоти.
Комочек хохотал и трубил в пластмассовую дудку-пищалку.
Основное детское я загрузила в старый Иркин рюкзак, детскую коляску
обнаружила на палубе, уложила в нее еще
кое-что из барахла, облекла дитятю в красные ползунки, панамку и футболочку и,
усадив его между пакетов и узелков в
коляску, покатила по палубе к сходням.
И - обмерла!
Поодаль на причале стоял невысокий мужичок в нахлобученной низко черной
бейсболке, кожаной "косухе",
мотоциклетных штанах с молниями, на его высоких башмаках блестели никелевые
пряжки и оковки. Он не без
любопытства озирался. Обернулся на скрип сходней, под козырьком блеснули
противосолнечные очки.
Я задержала дыхание, потом обозлилась - не кур же ворую! - и решительно
двинулась мимо него.
- Здравствуй, Лиза! - сказал он мне в спину.
Голос был уже не совсем тот, опущенный баритон с хрипотцой, но все
равно я бы его узнала из тыщи. Все-таки он
был у меня самым первым, такое не забывается.
Я уставилась на него очумело. Он ухмыльнулся, снял свои дурацкие темные
очки, открыв глаза, и, поскольку я
молчала от неожиданности, стянул и бейсболку. Голова у него была покрыта
стриженными по-солдатски волосами,
торчащими как щетка. Только раньше они у него были угольно-блестящими, с почти
антрацитовым отблеском, а теперь их
пронизывали иголки совершенно седых волос, что было почти нелепо - мы же были
ровесники, только у него день
рождения, как я еще могла помнить, был в декабре, а у меня - в мае.
Потом-то я поняла, отчего у меня в душе шевельнулась какая-то странная
тревога, - он был чем-то похож на того
ежика с серебристо-темными иголками, который привиделся мне во сне.
Честно говоря, я просто не знала, как с ним держаться. С одной стороны,
когда-то он был совершенно мой, до
донышка, и я его узнала до самых тайных подробностей, вплоть до смешной родинки
за левым ухом, курчавых волосиков
под мышками, шрама на тугой, почти твердой попке и привычки скрипеть зубами в
самые пиковые мгновения, но тогда, в
оные времена, он был просто мой одноклассник, Петюня Клецов, в общем-то
худенький полуюноша, полуребенок,
неумелый и почти испуганный, впрочем, так же, как и я сама. А теперь даже глаза
у него стали другие, будто чуть выцвели
и потеряли наивное сияние, и щеки опали, потеряв одуванчиковый пушок, резко и
упрямо обозначились скулы, и мягкие
губеныши превратились в узкие полоски, бледный, твердый, ехидный рот, уголки
которого подрагивали в ироничноугрюмой
ухмылке.
Он был все такой же пряменький, как гвоздь, узкобедрый и напружиненный,
но плечи раздались, он был, как
свинцом, налит крепкой силой, и в нем угадывалось рассудительное спокойствие
взрослого человека и, похоже, уже не
очень простого мужика, которого, кажется, почти веселит то, как я его
разглядываю.
- Как ты меня нашел? - пробормотала я.
- Мать проговорилась... - пожал он плечами. - Не выдержала. Сказала,
что ты Горохову спрашивала. Ну, а она у
меня все про всех в городе знает. Сидит на своей кассе в аптеке, новости
отлавливает! Такое агентство ТАСС для своих...
Гришуня в коляске заныл - ему не нравилось, что он не едет.
- Чей же это адмирал? - полюбопытствовал Клецов, закуривая.
- Чей-ничей, тебе не все одно, Петь9 - заметила я нехотя. - Видишь,
требует, чтобы отчаливали?
- Ну, и куда ты с ним?
- К Гаше, конечно... Ты нашу Гашу помнишь? В Плетениху двигаем... На
парное молоко!
- К Гаше тебе нельзя, Лиза... - вздохнул он.
- Вот только тебя не спросилась - куда мне можно, куда нельзя! - Я
взбесилась совершенно неожиданно. Наверное,
оттого, что, как ни верти, а я оказывалась перед ним виноватой. Он меня бомбил
своими идиотскими открытками когда-то
почти год. А я его начисто вычеркнула. Ну и что с этого? Мало ли что было в
незабвенном детстве и молочно-восковом
отрочестве. Той Л.Басаргиной давно и след простыл, и за ее закидоны я теперь не
отвечаю. Так что я, уже не сдерживаясь,
добавила почти злобно: - И с каких пирогов ты возник? В отпуске, что ли?
- Не понял... - удивился он.
- Ну ты же, кажется, флотский? Значит, после своего подводного училища
погоны носить должен! Плавать там...
нырять! Стоять на страже рубежей! И чтобы боевая подруга, рыдая, махала вслед
твоей лодке синеньким скромным
платочком! Небось уже обзавелся такой? Чтобы махала?
Насчет подруги - это я пульнула напрасно. Хотя в то же время меня эта
деталь его жизни почему-то очень даже
заинтересовала. Просто так, конечно, в порядке нейтральной информации из
биографии бывшего одноклассника.
- А можно насчет "синенького скромненького" потом? - невозмутимо
ответил он.
- Какое там "потом", Петюня? - нагло ухмыльнулась я. - Никакого "потом"
у нас не было никогда и не будет!
Костер сгорел - и пепел по ветру... Мы разошлись, как в море корабли! И все
такое... Вам - налево, нам - направо!
- Чем ты меня всегда пленяла, Басаргина, - задумчиво вздохнул он,
уставившись на чайку, которая, усевшись на
свае, разделывала какую-то рыбешку, - так это своей бесповоротностью. Все -
наотмашку! Раз-раз! Пуля - дура! Штык -
молодец! Руби, коли, в атаку! И - никаких сомнений! Ладно, может быть, тебе это
будет интересно?
Он вынул из кармана какой-то листик и протянул мне. Листик был сырой от
клея и липнул к пальцам. Это была
небольшая афишка, свежеотпечатанная, видно, в нашей городской типографии, черные
буквы пачкались краской. Жирно
смотрелось слово "Разыскивается!". Горменты сообщали, что им спешно понадобилась
Л. Басаргина. Указывали телефоны,
по которым надо звонить законопослушным гражданам. По какой причине я
разыскиваюсь, не поминалось, но фото было
мое - анфас и профиль, то самое, которое делали три года назад, перед судом. И
уже поэтому было понятно, что Басаргина
Л. - злодейская злодейка. Правда, отпечаток был зыбкий и узнать меня можно было
бы, только включив воображение.
- Это я на заправочной станции содрал... - сообщил Клецов. - А так по
всем местам наклеено... Включая вокзал и
магазины. И даже на нашей школе.
Я тупо рассматривала афишку. Выходило так, что Петро оказывался прав. К
Гаше в Плетениху мне уже нельзя.
Если меня ищут, то прежде всего пойдут по родным и близким. Из родных у меня тут
никого не осталось, ну, а
домоправительницу Панкратыча вычислить проще простого. Более того, и в город мне
теперь даже сунуться нельзя. Да что
там город? Наверное, и у гаишников на выездах уже есть что-то похожее. И в
кассах на всех платформах для электричек.
Как минимум запущен и словесный портрет. Вот только с чего они так
переполошились?
Позавчера я еще безбоязненно огрызалась у паспортисток, а сегодня -
нате вам! Вынь им да положь!
Недооценивала я нашу ментуру, что-то они все-таки нарыли.
- Ты когда вернулась, Лиза?
- Вчера, - механически соврала я.
- Ладно, пусть так... У тебя есть куда смотаться? Место какое-нибудь?
Люди? Ну, где-нибудь тебя же ждут? Может,
в Москве?
В принципе, я слезы ненавижу, все эти рыдания, причитания, всхлипы и
совершенно молчаливые истечения
жидкости, которые на мужиков действуют безотказно. Вот Горохова отработанно
пользовалась своей слезой как отмычкой.
И больше всего я боялась, что этот дурачок решит, что я целиком и полностью
сдаюсь на его милость и показываю это
ревом. Но сдерживаться я уже не могла.
Солнце померкло, от недавней радости ничего не осталось, что-то в моей
душе лопнуло, я осела на чугунный кнехт
и заплакала. Гришуня уставился на меня из коляски и, сморщившись, присоединился,
протягивая ручки и лепеча отчаянно:
"Ай-я-яй!"
Клецов покачал коляску, чтобы его успокоить, но он орал все мощнее, и
Петро крикнул мне:
- Как он выключается?
- Отстань...
Клецов сплюнул и куда-то убежал. За цистерной взревело и загрохотало, и
он выехал к нам на здоровенном
мотоцикле с коляской. Ну, конечно, представить Петра без его железяк было бы
трудно: он еще в школе не вылезал с нашей
станции детского технического творчества, они там вечно что-то собирали и
разбирали и гоняли на картингах - трескучих
повозочках на махоньких колесах.
Мотоцикл был старый, кажется "Урал", к которому была присобачена
здоровенная никелевая выхлопная труба,
обтекаемая коляска была красная, а не синяя, явно от другого экипажа, на
громадном зеркальном бензобаке были
нарисованы лаковые красные иероглифы, в общем, и дураку было понятно, что Клецов
собрал это чудовище из различных
составных. От хромированных частей и каких-то зеркал на кронштейнах брызнуло
солнце, и Гришуня замолк, зачарованно
глядя на невиданную игрушку...
Через полчаса мы уже выруливали на трассу. Детскую коляску пришлось
бросить, рюкзак с барахлишком Клецов
приторочил к багажнику, Гришкины вещички и припасы затолкал к ногам, в
мотоциклетной коляске мне было тесно,
коленки втыкались чуть не в подбородок, да еще ребенка я держала в руках,
прикрывая полами брезентовки, которую мне
дал Клецов. Он сгибался за рулем, повернув бейсболку козырьком назад, чтобы не
сдуло. Свой шлем с забралом из темного
пластика он нахлобучил мне на голову. Так что я безбоязненно поглядывала на
будки шоссейных ментов и даже
приветственно помахивала им ладошкой. Поскольку подлежащая идентификации ими
физиономия скрывалась под
забралом.
Я не знала, куда нас мчит трескучая колымага и что задумал Клецов, но
впервые за все эти дни, начиная с того
мгновения, как я сошла с электрички, какой-то другой человек на все мои тревоги
просто рявкнул "Заткнись!", и наверное,
именно это и было нужно совершенно отчаявшейся и перепуганной особе, пытавшейся
понять, что происходит на этом
свете, и пустившейся вдогонку за жизнью, которая куда-то убежала за эти три
года, переменила всех и вся и стала не просто
непонятной, но чужой и враждебной.
Я как будто заснула наяву, мне стало спокойно и безразлично. И я даже
не подозревала, что через несколько часов
начнется совершенно новый отсчет моей жизни, меня закрутит, как в смерче, и
понесет, словно вырванную с корнем
тростинку, начнет швырять, ломать и корежить, и больше ничего уже не будет
зависеть ни от моих желаний, ни от попыток
осмыслить то, что происходит со мной, ни от моих страхов, ни от моих надежд.
Часть вторая
ТЕРРИТОРИЯ
Летний дощатый домик, стоявший в кущах дикой сирени, назывался "вахта".
Окна были затянуты марлевой сеткой
- от комаров, внутри все было по-армейски скудно: две койки, накрытые
солдатскими одеялами, платяной шкаф,
электрочайник и плитка, чтобы разогревать консервы.
Мы с Гришкой жили здесь уже почти целый день. Громадное пространство
гектара в три врезалось в матерый
черный ельник и было огорожено высоченным сплошным забором, по верху которого
шли провода сигнализации. В ограде
было несколько ворот, но Клецов провез нас не через главные, с кирпичной
сторожкой, а служебные, боковые.
Охранник в летней камуфле и пилотке удивленно уставился на меня и
Гришку и спросил:
- Это еще кто такая, Клецов?
- Жена, - буркнул тот.
- И это твой?
- Мой.
- А зачем ты их приволок?
- Соскучился. Пусть пацаненок по травке побегает...
- Только пусть не маячат!
- Само собой...
Когда мы подъехали к домику, я сказала:
- А это обязательно? Лапшу на уши вешать? Какая я тебе жена?
- У тебя есть другие варианты? - пожал он плечами. - Это ненадолго. У
нас тут вахтовый метод. Дежурю через две
недели на третью. Терпи, потом что-нибудь придумается...
Он ушел в домик, буркнув: "Не входи пока..." Вернулся, переодевшись в
светло-серый комбинезон с миллионом
карманов и "молний", с металлическим чемоданчиком в руках. На нагрудном кармане
была нашивка: "Секьюрити".
- Так ты что, охранник?
- Вроде этого... - кивнул он. - Извини, но мне уже всыплют. Опаздываю.
Так что как-нибудь сама располагайся! Тут
телефон есть, без номеров, просто спроси: "Пульт" - на коммутаторе соединят...
Он пошагал по тропке, скрывающейся в высокой траве, к двухэтажному
строению явно сталинских времен, с
колонным портиком, обширными окнами и выпуклым остекленным фонарем, который
накрывал здание сверху вместо
крыши.
Остекление было модерновым и шло строению как корове седло. Но, вообщето,
здесь было хорошо. Главное, тихо
и мирно. И почти безлюдно, только вдали, ближе к воротам, стрекотала небольшая
сенокосилка, прокладывая дорожку в
высокой траве с ромашками.
Клецов успел мне сказать, что здесь когда-то была одна из
правительственных госдач, которая зимой
использовалась как охотохозяйство, но нынче это владение каких-то коммерсантов,
не то банка, не то еще какой-то
московской структуры.
Я особенно не уточняла, потому что по дороге мы успели разругаться.
Гришка подмок и начал хныкать, ему надо
было поменять подгузники, я остановила Клецова, начала возиться, но неумело, он
отстранил меня и начал орудовать ловко
и как-то привычно, и я не выдержала:
- Это где же ты так навострился? Нянь? У тебя что, своих детей
немеряно?
- Своих у меня еще нету, - заметил он, ухмыльнувшись. - По причине
отсутствия присутствия второй половинки.
Дети же, если тебе это известно, Лизавета, получаются коллективными усилиями.
Вот, Григорию даже документов не надо.
Полное отсутствие твоих прекрасных черт. Зато он взирает на меня глазами Ирки
Гороховой и как бы просит: "Петенька!
Дай содрать алгебру!" А вот щеки - точь-в-точь как у Зюни-аптекаря... Неужели
этот хмырь в детстве тоже был
симпатичным?
- Догадался, значит?
- А с чего догадываться? Про них моя мамочка все знает. А насчет
пеленок, так ты, кажется, Лизонька, все забыла:
у меня за плечами аж три сестренки-шпингалетки, мал мала меньше... Так что в
плане горшков и сосок я подковался! Вот
только не пойму - Ирка тебе его сама подкинула или ты его уперла? Не боишься?
- А ты что? Труханул?
- С чего это?
- Ну, я же теперь в центральный компьютер Министерства внутренних дел
навеки занесена. Имечко, статья, срок...
Ты-то хоть сечешь, с кем повязался?
- Да что-то я не верю, что тебя в зоне до полублатной перемесили!
- А почему бы и нет? Там такие тестомесы - любую в баранку согнут. С
дырочкой посередине.
- Ну, и чем ты там занималась? - помолчав, через силу спросил он так,
словно это ему должно быть больно, а не
мне.
- Сонеты Шекспира на "инглише" в подлиннике невинным девицам читала...
- почти ласково пояснила я. -
Конвойные, так те в основном Анну Ахматову уважали. Ну, немножко Блока. Знаешь?
"Дыша духами и туманами..." Ну а в
бараке по ночам дискутировали по философии Льва Николаевича Гумилева! Проблемы
пассионарности, сфера мысли в
этногенезе... Как это у него, страдальца? "Но бояться этой страны мы не станем и
в смертный час, беспощадный гнев сатаны
непреклонными встретит нас..."
- Прости! Больше не буду... Даже спрашивать!
- Ну почему же не будешь? - Он резанул по самому больному, и меня уже
понесло вразнос до трясучки. - Ты даже
просто обязан! На тебе же клейма нету! Опять же - благодетель ты мой! Спаситель!
Прямо ангел на мотоциклете! Только
чем я тебя благодарить обязана? Чем платить? Все тем же? Тогда рули на нашу
"трахплощадку"! А в общем, что волынитьто?
Гришку под кустик, мы за кустик! Хотя бы вот тут...
Клецов побелел, скулы резко выперли, глаза стали больными. Он с силой
боднул башкой воздух и сказал очень
тихо:
- Не смей так со мной. Не смей. Он побрел к своей таратайке, уселся за
руль, долго сидел, сгорбившись, и потом
сказал:
- Или ты заткнешься и... никогда больше... Вот так! Или - вали на все
четыре...
- Поняла. Заткнулась. Уже. - Я подхватила Гришуню и, изображая крайнюю
степень покорности, влезла в коляску.
Клецов ничего не ответил, но рванул с места, как обожженный.
Так что, когда мы оказались на его территории, я предпочла не возникать
с вопросами. Тем более умом я понимала,
что меня занесло: как ни верти, а выручал-то меня именно он. И никто больше. Но
от этого мне было почему-то еще
больнее. Не по себе мне было. Куда денешься? Только гораздо позже я поняла, что
с нами происходило в эти двинувшиеся в
новый отсчет дни.
Я до обомления, до отчаянного беззвучного воя стала бояться этого
нового, неизвестного мне Клецова. И вот что
чудно: меня совершенно не беспокоило то, что я выкинула на острове, в каптерке,
с незабвенным майором Бубенцовым. Я
будто на тренажере исполнила ряд совершенно механических заданных упражнений.
Отработала свое, отмылась и через
день все вычеркнула из памяти.
А вот теперь, в этой совершенно нелепой ситуации, что мне делать с
собой, а главное, с этим почти незнакомым
мне человеком?
Есть вещи, для которых не нужны никакие слова. Я не просто видела, но
всем существом ощущала, как он радуется
от того, что я снова рядом, да нет, не просто радуется - странно счастлив каждой
секундой, и хотя он рычал и язвил, от него
исходили мощные токи нежной, горячей приязни. И это было что-то такое, чего у
нас не было никогда.
Я уже видела, что стоит мне чуть-чуть приоткрыть тот щит, которым я
прикрылась, дать хотя бы намек, что я не
прочь сделать шаг или хотя бы полшажка навстречу, и у нас начнется какая-то
новая история. Но что это будет? А главное -
зачем? Как ни верти, а во мне всерьез ничто не отзывалось на то, что он рядом и
может быть рядом всегда. Понять это было
нетрудно, каждая Евина дочка это понимает. Но с моей стороны это была бы пустая
обманка, та самая нехитрая ложь,
которой можно ослепить любого влюбленного мужичка.
И наверное, это был бы самый разумный выход для меня в моем положении.
Но что-то не очень понятное
протестовало, почти вопило где-то в глубинах моей измочаленной душонки: не
сметь! Потому что если я решусь на такое, я
обману не его, а себя. И буду врать всю оставшуюся жизнь. Или сколько мне там
отмерено... И чем тогда я буду отличаться
от Ирки или тысяч других ирок, которые совершенно трезво и холодно просчитывают,
как взнуздать и оседлать
ополоумевшего от гормонов жеребчика, дабы он вез их к вершинам семейного
благополучия?
Вряд ли я делала это совершенно осознанно, но как-то так, само по себе,
с того первого дня на территории между
мной и Клецовым пошла строиться невидимая стена, которую ни обрушить, ни
пробить...
В то первое утро, когда Клецов ушел со своим чемоданчиком к главному
зданию, территория мне понравилась
своей непричесанной первозданностью. На лугах и полянках трава стояла по пояс,
деревья были разбросаны купами по
травам: матерые белые березы, несколько кряжистых дубов, высоченные сосны,
островки кустарников. И только позже я
разглядела, что все это умелая имитация, сохранявшая видимость дикости. Здесь
все было продумано и четко спланировано
как бы в пику придворцовым паркам. По луговине и полянам невидимо змеились
гравийные дорожки, за кулисами
прятались одноэтажные службы, включая гараж и старинную конюшню с кругом для
выводки лошадей, вдоль ограды шла
тропка для верховых прогулок, вместо бассейна был затененный дубами громадный
пруд - в общем-то, озеро с
извилистыми берегами. Но дно пруда было выложено синей кафельной плиткой, в
зарослях близ него прятались купальные
кабинки, а в проточные воды вела почти незаметная мраморная лестница.
Как позже выяснилось, здесь вращалось немало прислуживающего народу, но
они словно растворялись в
пространстве, и ощущение безлюдного мирного покоя, ленивой безмятежности не
проходило.
Впрочем, в первые часы мне было не до изучения местности - нужно было
устраиваться с Гришкой. Я покормила
его какими-то смесями из Иркиных припасов, усадила на горшок, потом вывела на
траву перед домом, всучила игрушки, а
чтобы не уполз от крыльца, привязала за ногу бельевым шнуром.
А сама ушла в дом, осваиваться.
И только тут, разбирая Гришкины вещички, изучая клизмочки, баночки с
присыпками и мазями, ночные
рубашонки и распашонки, шапочки летние и шапочки зимние, с ужасом начала
понимать, за что я взялась. В общем, от
чего именно избавилась Горохова.
Судя по затрепанной книжке доктора Спока, эта обормотка переживала те
же проблемы, что обрушились и на меня.
Хорошо, что у меня хватило ума сунуть эту энциклопедию по выращиванию младенцев
в рюкзак вместе с пакетами манки,
риса, банками с соками и прочим.
Вопрос с посудой решался просто - посуда здесь была, но "взрослая".
Постельные дела тоже решаемы - сдвину обе
койки и приткну дитя к себе поближе, чтобы ночью не свалилось на пол.
М-да... А где тогда будет спать Клецов?
Что-то мне очень не хотелось уходить с ним в надвигающуюся ночь под
одной крышей. Ладно, проблемы будем
решать по мере возникновения.
Я поглядела в окно - Гришуня ползал по одеялу, постеленному на траве,
хохотал и хлопал ладошкой - ловил
кузнечика.
Я решила начать с теории, раскрыла этого самого Спока и начала читать.
Доктор Спок меня успокаивал - по доктору выходило, что нет ничего
проще, чем быть матерью.
Строчки расплывались, глаза слипались от сонной тишины и ласкового
послеполуденного тепла, приходила
покойная усталость, словно я наконец-то добежала до финиша моего идиотского
марафона, и я не заметила, как заснула.
Сон был нелепый - наверное, в нем сосредоточились все мои -
невысказанные страхи. Мне снилась Гаша, не совсем
ясно, только блеклые глаза ее в сеточке морщин смотрели на меня близко, как
будто сквозь слой прозрачной воды, тихие и
печальные. Но голос ее лился совершенно различимо.
- Ты хоть соображаешь, за что берешься, Лизавета? - слышала я. - Это же
не цуценя, не пупсик, в который
поигралась и бросила... Тем более что у него родная мамочка есть, отец тем более
Ему ж не просто расти, а и болеть. От
дитячих хворей никто никуда не денется. А там - учить надо и, между прочим,
обувать, одевать... И кормить тоже. И какая у
него жизнь будет? Если тебя саму в три узла свернуло? И как там оно -
выпрямишься? Ну, и опять же - будет у тебя муж.
Будет, будет, куда денешься? Думаешь, мужикам большая радость девицу с готовым
довеском брать? Да нет, случаются и
такие, которым бы вроде все равно. Только я тебе так по жизни замечу: не все
равно им. Был бы это твой грех, ты свои
делишки искупала - что самолично на спинку опрокинулась. А то что ж получается?
Кто-то карамелечку сладкую отсасывал,
хмелел, а похмелье - тебе? Чьи долги собираешься платить, Лизка? Зачем?
Гашин лик зыбился и расплывался, и вдруг почему-то оказывалось, что
говорит со мной не Гаша, а мать. Хотя вот
так, по-деревенски, она говорить просто не могла. Как-никак музыкальная дама,
три курса Гнесинки по классу арфы почти
окончила, успела, значит, еще до первого супруга.
Все-таки сон был не совсем дурацкий, кажется, это я сама с собой
беседовала. Но осмыслить его я не успела - где-то
близко благим матом заорал ребенок, и я так и не поняла, каким образом оказалась
не в доме, а перед ним. Меня как из
пушки выстрелило.
Гришунька катался по одеялу, дергался и кричал так, как мог бы реветь
целый детский сад голов на тридцать
младенцев. Залитая слезами рожица была помидорного цвета. Я привязала его за
ногу бельевым шнуром, чтобы не уполз в
травяные джунгли, и вот в этой веревке он и запутался, намотав на себя в узлы и
путаницу несколько витков. И чем больше
он извивался и дергался, тем туже они его стискивали и душили, от чего он
пугался еще пуще.
Над Гришкой на коленях стоял какой-то человек и, что-то бормоча,
пытался выпутать его из силков. Когда я
рванулась к ребенку, он небрежно оттолкнул меня локтем, рявкнув:
- Не мешать!
В его лапах блеснуло лезвие охотничьего ножа, и во все стороны полетели
концы разрезанной веревки.
- Кажется, все... - пробурчал он, выпрямляясь. - Додумалась, идиотка!
Мужик же у тебя задохнуться мог! Хороша...
мамочка!
Гришунька хлюпал и дрожал, прижимаясь ко мне всем тельцем, и я тоже
дрожала и хлюпала, подхватив его на
руки.
- А голосина у него - будь здоров! - вдруг, белозубо оскалившись,
захохотал он. - Труба! Покруче, чем у Кобзона...
Вон как отсигналил!
Я тупо разглядывала этого типа. Мужчины начинали вызывать у меня
любопытство начиная с метра восьмидесяти.
То есть те, кто был хоть чуть-чуть, но выше моей маковки. С этим было все в
порядке - я ни в коем разе не могла его
разглядывать сверху вниз. Он был высоченный, здоровенный, но не громоздкий. И во
всех движениях его была какая-то
странная плавность, текучесть, что ли, как будто он умел переливать вес и силу
внутри себя, как тяжелую ртуть. Котяра.
Здоровенный, беспричинно веселый и ехидный кошак, которого явно развлекало то,
что случилось с Гришкой и со мной. На
нем была выгоревшая до белизны старая ковбойка с засученными рукавами, бриджи с
кожаными нашлепками на коленях и
заду и парусиновые сапожки со шпорами. От него несло конским потом, как из
стойла. И темные пятна пота проступали
под лопатками и под мышками, словно это не его коник, а он сам только что
прогнал рысью через луг.
Лошадь была тут же - кружила вокруг нас, вскидывала башку и тихонько
ржала, лощеная вороная кобыла под
затертым седлом, она тоже словно струилась и переливалась мускулами под
блестящей шкурой.
Что больше всего удивляло в этом типе - он был совершенно лыс. Или
обрит наголо, чтобы скрыть не то седину, не
то натуральную лысину. Мощный череп прекрасной лепки лоснился от загара и
казался выкованным из меди. Кустистые
бровки были не то седыми, не то выгорели на солнце.
Я так и не поняла, сколько ему может быть лет, не юнец, конечно, но
что-то непонятное, зависшее где-то между
мной и Панкратычем. Словно для того, чтобы подчеркнуть голизну своей мощной
башки и холеность резкого загорелого
лица, он носил сильные очки без оправы, и вот глаза у него были опасными:
холодными, изучающе скучными,
немолодыми, и было какое-то пугающее несовпадение между его веселым оскалом,
хохотком и их выражением. Как будто
там, под черепком мгновенно включился какой-то невидимый компьютер и начал
просчитывать, может ли представить для
него хотя бы какой-то интерес перепуганная дылда с младенцем или она, то есть я,
не стоит никакого внимания.
Я еще ничего не знала об этом человеке, но от него исходили токи такой
уверенной властности, равнодушная
нагловатость хозяина, владетеля, что я почувствовала себя девчонкой, застигнутой
на воровстве на чужой клубничке.
- Вы кто такая?
- Я? Я просто так... - Мне не хотелось подводить Клецова, и я замялась.
- В общем-то - посторонняя...
- Посторонних здесь не бывает.
- Ну, допустим, в гостях...
- У кого?
- Клецов Петр...
- Вот как? Клецов? Клецов... Ах да! Тогда вот что! Не высовываться!
- Это... в каком смысле? - Я попыталась сделать ему глазки.
- Во всех смыслах, - холодно заметил он. - Охрана, называется! Платишь
им, платишь... А они черт-те кого
таскают!
- Я - не черт-те кто! - обозлилась я.
Он будто и не слышал, свистнул лошади и пошел прочь, похлопывая по
сапогу прутиком. Кобыла пофыркала и
послушно потрусила следом за ним.
Все ясно - этот тип вычеркнул меня из своих интересов.
Уже издали он оглянулся, погрозил прутиком и крикнул:
- Не высовываться!
Он уходил через луг, в сторону конюшен, Гришка уже успокоился, лопотал
и дергал меня за ухо, а я все смотрела
вслед этому типу и отчего-то с ужасом видела себя как бы его глазами, со
стороны: полная дура, недотепа, оставившая без
присмотра ребеночка, но, главное, совершенно растрепанное, неухоженное, толком
не приодетое существо, которое уже сто
лет не было у парикмахера, позабыло об элементарном маникюре, почти огородное
тощее пугало, все в той же уже севшей
юбчонке, штопаной кофте и затоптанных баскетбольных кедах от Гашиного Ефима.
Почему-то меня все это не очень волновало в тот час, когда я
встретилась с Петюней. Но сейчас ожгло, опрокинуло
в тесную тоску и заставило почти плакать. - Ну и плевать... Подумаешь! - шептала
я Гришке. - Обойдемся! Верно?
Шатаются тут всякие всадники... Без головы! Вот и пусть - они сами по себе, а мы
сами!
...Не успело стемнеть, как на территории начало происходить что-то
непонятное. Мне казалось, что и ночи здесь
тихие и безмятежные, как дни, но тут все словно проснулось именно после того,
как солнце село. По всему периметру
вспыхнули прожектора, выбелив ограду с проводами по верху, в их свете
расползались клочки парного тумана. Темные
чащобы словно придвинулись ближе. Пятна света пронизывали и купы деревьев на
самой территории, и стало понятно, что
в их гущине скрываются еще какие-то строения.
Главный дом на холме засиял всеми окнами, как аквариум. С крыльца
"вахты" я ничего толком не могла
разглядеть, но слышала моторы, мелодичные автосигналы. Кажется, от главных ворот
на стоянку перед домом заруливали
легковушки.
А тут еще из прижатого к земле, душного, беременного дождем неба
вывалился здоровенный темный вертолет и,
усеянный сигнальными огнями, взревел двигателями и в свисте ротора опустился
где-то за холмом.
За день у меня накопилось множество вопросов к Клецову, лысый на своей
кобыле меня почему-то сильно
разволновал, и я решила, что на некоторое время могу оставить безмятежно
спавшего мальчика без присмотра. Что успела
сделать на "вахте" - вышоркала дощатые полы, соорудила из Гришкиных нетронутых
пеленок занавески на оба окна,
подсушила на солнце сырые подушки. Теперь Гришунька спал, обложенный ими.
На подоконнике стоял телефон без наборного диска, но звонить Клецову на
какой-то "пульт" я не стала. Он мог
приказать мне сидеть на месте, а меня это ни с какого боку не утраивало. Так что
я прихватила из посуды бидончик - мол,
молоко для дитяти понадобилось! - подкрасила губы остатками Иркиной помады,
прихваченной на "Достоевском", и
двинула по мокрой от росы траве к главному строению.
Возле озера курил какой-то охранник в плащ-палатке, из-под которой
торчал ствол автомата, рядом с ним стояла
овчарка в наморднике.
- Чего бродишь, девушка? - спросил он без особого интереса.
- Мне Клецов нужен... Где тут у вас этот... "пульт"?
- Вообще-то не положено... Соскучилась, что ли?
- Именно так...
- А вон, дом обойди, там сзади дверь такая будет... С кнопочкой.
- А что у вас тут творится? Или у вас каждую ночь так весело? -
осторожно полюбопытствовала я.
- Нам не докладываются, - буркнул он нехотя. - Пошли, Ритка!
Овчарка послушно двинулась вслед за ним.
Стараясь не попадать в полосы света из окон, я обошла дом, краем глаза
успела ухватить, что на площадке перед
каменной лестницей, которая вела к колонному портику, стоят несколько легковушек
и перекуривают водилы, отыскала
дверь с кнопочкой. Открыл мне незнакомый парень в тельняшке, сонно зевая.
Я спустилась вслед за ним по бетонной лестнице в какой-то подвал без
окон. Он ткнул в проем в стене и завалился
досыпать на раскладушку.
За проемом было помещение, залитое серым мерцающим светом от множества
телевизионных экранов. Вдоль стен,
закрытых стеллажами с какой-то аппаратурой, змеились бронированные кабели.
Клецов сидел в кресле-вертушке на
колесиках и курил. Вентилятор под потолком гудел, отсасывая табачный дым. Панель
перед ним была утыкана миллионами
кнопок и клавиш, над нею светились с десяток экранчиков.
- Не помешаю, Петя? - ласково спросила я.
- Что там у тебя с Туманским стряслось? - вместо ответа осведомился он.
- Туманский - это кто? - с наивным удивлением продолжала я. - Это
который на кобыле гарцует? Босоголовенький
такой?
- Этот босоголовенький мне уже врезал... - сообщил Петро. - Мы тут все
просвеченные, Лиза, как рентгеном. Я же
просил тебя - не маячь. Есть правила. Я контракт подписывал. Я за эту работу
зубами держусь. А для него мне под зад дать -
раз плюнуть...
- Ничего не понимаю, Петь... - по-настоящему удивилась я. - Разве ты не
военный?
- А разве тебе моя мать не растолковала? - хмуро оглянулся он. -
Погорел я тогда, на экзамене в училище,
Басаргина... Не вышло из меня подводного спеца. Завалился! Конкурс там был -
восемь гавриков на место. Ну, и сыпанули
меня... На математике... Между прочим, я тебе писал.
- Не получала...
- На флот меня, конечно, загребли, по призыву... - усмехнулся он
невесело. - Только не плавать, а на точку. Есть
такой Маточкин Шар, на Новой Земле... Вот там я электронные потроха и осваивал.
На бывшем полигоне. Старшина второй
статьи - не фунт изюму... Потом на сверхсрочку уговорили. Ну и так далее...
- А когда ты домой вернулся?
- Да считай года три назад.
Я прикинула - все совпадало. Выходило так, что со своей службы он
рванул как раз после того, как я погорела.
- Про меня узнал?
- Догадливая...
В аппаратуре что-то щелкнуло, изображение на одном из экранчиков
зазыбилось, и он торопливо поиграл
клавишами.
- Я ведь ждал тебя, Лизавета... - глухо признался он. - С ментами
задружил. Все пробовал понять, что ты выкинула.
- Понял?
- Не смеши... Для этого в Шерлоки записываться не надо. Только одно
дело - знать, а другое - хоть что-то мочь.
Тем более что мне до сих пор непонятно, почему ты сама не колыхалась? Приняла
все, что навесили?
- Ишь ты какой... Тебя бы... тогда... на мое место! - Горло мне сдавило
спазмом.
- Ну-ну... не надо... не будем... - почти испуганно бормотал он. - Я не
хотел.
- А это что такое? - Только чтобы не толочь воду в ступе, я ткнула
пальцем в один из экранчиков. На нем было
изображение лесной дороги, перегороженной шлагбаумом, и какой-то будки,
высвеченное откуда-то сверху, с мачты,
наверное.
- Дальний блок-пост... На подходах! - охотно ушел от больной темы
Клецов. - Тут у нас все просвечено!
Километров на пять в глубину и по всему периметру... Телекамеры наружки с пачку
сигарет величиной, их и не видит
никто, а они - все видят...
Он щелкал кнопками, меняя изображение на экранчиках, картинки
засвечивало фосфорной зеленцой, но видно все
было четко: длинные стенки ограды с проводами по верху, какая-то большая
бетонная площадка с переплетением антенн и
"тарелками" связи, башня каменной водокачки, потом по черной воде медленно
пополз освещенный тоновыми огнями
небольшой речной танкер, он сидел низко и уходил под ажурный железнодорожный
мост.
Мост я узнала, и мне как-то сразу стало неуютно. Этот мост пересекал
канал Москва - Волга совсем близко от
города, и это означало, что мне только показалось, что Клецов нас увез далеко.
Похоже, он просто кружил по лесным
дорогам, не слишком отдаляясь от водохранилища, и просто углубился в лесные
чащобы, известные грибникам как
"запретка", то есть запретная зона, которую раньше охраняли солдаты и въезды в
которую всегда украшали грозные
"кирпичи" гаишников. А я-то думала, что мы уже совсем близко от Москвы.
И снова всплыло странное ощущение - будто меня все кружит и кружит
какая-то злая сила, как в движущемся
водовороте, вокруг нашего старого дома, улиц и всего города, не дает уйти от
него далеко. В общем, я почти явственно
чувствовала, что есть кто-то темный, всемогущий и запредельный, который
наблюдает за мной, как за козявкой, ползающей
по земле, и, когда козявка решает, что уже убежала от него и впереди - свобода,
щелкает ее по носу соломиной и заставляет
вновь и вновь кружиться на одном месте.
- Глаза и уши - понимаешь? - увлеченно объяснял Петр, тыча в кнопки и
клавиши. И из встроенных в панель
динамиков начинал литься шелест потревоженной ветром листвы, лай сторожевой
собаки и смутный гул моторов. А на
экранчиках возникали новые картинки: широкая лестница с балясинами и колоннами
уже в вестибюле этого дома,
коридоры, окна, ярко освещенный громадный зал, на паркете которого стояли какието
люди, курили и переговаривались. И
во всем этом было какое-то особенное напряжение, почти необъяснимая тревога, и
меня знобило от такого же неясного
темного предчувствия беды, которое приходило ко мне ночью вблизи церквушки на
островах и которое было всего два, нет,
уже три дня назад.
Клецов перевозбудился от могущества подчиненной ему электроники, тыкал
пальцем в черные блоки с
мигающими "глазками" на стеллажах, нес что-то про какую-то "прослушку", датчики
и сверхвысокое напряжение в
проводах ограды, но я уже понимала, что Петюня Клецов здесь просто сторож,
вахтовый дежурный, которому доверена вся
эта идиотская аппаратура, и он даже гордится тем, что она стоит какое-то
немыслимое количество валюты и почти не
подлежит ремонту по причине своей сверхнадежности.
- Слушай, я от кого вы тут прячетесь, в этом бастионе? - наконец
решилась я его перебить. - От кого отгородились?
У вас что - война, что ли? Тогда с кем? Кого боитесь-то?
- Я человек тут маленький, Лиза, - нехотя признался он. - Пашу,
значит. За что и платят. Тут у нас особенного
любопытства не одобряют. Каждому свое.
Что-то он, конечно, знал. Но мое любопытство отсек начисто.
- Ты мне вот что лучше растолкуй, Лиза, - вскинул он ежистую башку. -
С чего наша ментура так возбудилась? Что
им от тебя надо? Что ты за гастроль успела дать, какие номера исполнила, что
твое личико - на всех тумбах? Или вы на пару
с Иркой уже успели что-то оторвать? Ты по правде отсидела свое? Или, может, в
бегах? Побег с каторги, скованные цепью,
и все такое...
- С цепи меня сняли. Раскованная я. Прописывать не хотят. Вот это есть.
А так - сама ничего не соображаю,
Клецов, - сокрушенно вздохнула я и, чтобы он не полез расковыривать мои делишки
дальше, озаботилась: - Слушай, туг
молока для Григория добыть можно?
- Тебе какое? Сгущенное, сухое или "можайское", в бутылках?
- А парного нету?
- Коров не держат. Лошади есть, а с коровами - запрет. Говорят, когдато
были, но они своими лепешками все
дорожки метили и розы жрали...
Сонная рожа его напарника всплыла в проеме.
- Пусть и пивка прихватит. Слышь, девушка, притащи баночного!
Упаковочку датского. Там, на этикетке, такой дед
с бородой и кружкой... - попросил он.
- Где это - там?
- Да тут, Лиз, подземелья, кладовки... Провиант, словом! - усмехнулся
Клецов. - Пройдешь по коридорчику, там
дверь будет. Замок на электронике, кодовый, но мы код давно раскусили...
- Воруете, что ли?
- В пределах необходимости, - невозмутимо пояснил напарник.
И отодвинул полог мешковины в глубине подвала за пультом. Из-за полога,
из глубины голого бетонного коридора
пахнуло сухим холодом, коридор был длинный, под потолком его горели лампы
дневного света.
- Иди-иди... - зевнул напарник. - Не обеднеют!
Я ушла в коридор. Тяжелая, как в бомбоубежище, дверь была далеко от
пульта. На плоском кодовом замке горел
красный глазок. Что-то в замке щелкнуло и огонек стал зеленым, видно, Клецов со
своего пульта снял блокировку с замка.
Я толкнула коленкой дверь. Сразу за дверью виднелись створки
здоровенного грузового лифта, в нем, видно,
подавали припасы куда-то наверх.
А дальше в несколько рядов стояли металлические стеллажи с коробками,
бочонками, ящиками. Чего тут только не
было! Даже низки желтых бананов, каждый из которых был в своем презервативчике,
чтобы не портился.
Жратвы тут было - на дивизию! Копченые окорока, колбасы, круги сыров,
здоровенные, как покрышки для
"жигулят". Молочное было в стенном белом холодильнике. Я перелила из двух
бутылок "можайское" в бидончик, подумала
и свистнула пару пачек творога и берестяную коробку с крестьянским маслом.
Из-за приоткрытой двери гулко и невнятно докатывались голоса Клецова и
напарника. Они о чем-то
переговаривались и смеялись.
Я долго изучала упаковки с баночным пивом, пока не нашла картонку с
полудюжиной банок датского. Только
ухватилась за нее, как что-то загудело, с лязгом отворились створки грузового
лифта и из него кто-то вышел. Похоже, что
меня застукали...
Я шагнула вбок, в проход между стеллажами, и осторожно выглянула.
Какая-то женщина, выйдя из лифта,
недоуменно разглядывала ту самую "кодовую" дверь, через которую я проникла. Она
что-то сердито пробормотала и
прихлопнула дверь. Та чмокнула тяжело и захлопнулась.
Несмотря на то что наверху была теплынь, на ее плечах была шубка из
серой норки. В руках она держала
здоровенный черный фотоаппарат "полароид". это была совершенно ослепительная
особа, но такого небольшого росточка,
что еще чуть-чуть - и она шла бы за карлицу. Но этого "чуть-чуть" не было, и,
пряменькая, она походила на фарфоровую
статуэку пейзанки - пастушки, вроде тех, трофейных, немецких, пару которых
когда-то привез Панкратыч из побежденного
рейха. Росточек она отработанно компенсировала высоченными шпильками,
стрункостью спины и стана и горделиво
вскинутой головкой.
В той идиотской ситуации, в которой я оказалась, прихлопнутая, как в
мышеловке, я не смогла бы определить,
сколько ей лет, впрочем, как позже выяснилось, это была одна из величайших тайн,
которые так и не были раскрыты никем
как из дальнего, так бижнего окружения этой дамы. У нее была совершенно
удивительная матово-молочная кожа, к которой
никогда не пристает загар и цвет которой она умело подчеркивала пригашенной
зеленью короткого платья. Ее совершенно
пламенного цвета пушистые волосы были не просто рыжие, а как будто излучали
медное сияние. На округлом, почти
детском личике без единой морщинки выделялись сочные улыбчивые губки и задорный
носик с тонким вырезом
породистых ноздрей.
Глаз ее я не разглядела, их прикрывали стекла темных очков "дымок", к
дужкам которых была прикреплена золотая
цепочка.
Она повела носом, словно принюхиваясь, что-то пробормотала под нос и,
остановившись у стенного светильника,
начала возиться со своим "полароидом", перезаряжая его. Наверное, самое разумное
было бы просто выйти из укрытия и
сказать:
- Здрасьте вам!
Ну, не повесили бы меня из-за молока и этого идиотского пива? Но я
только представила, какой хай может
подняться, как вломят Петьке, а главное, как вышибут с территории меня с
Гришкой; к тому же меня отчего-то смертельно
напугал этот идиотский фотоаппарат - колбасу, что ли, она собирается тут
снимать? - и потихонечку пошла отступать и
пятиться, добралась до стенки в глубине, уткнулась задом в какую-то новую дверь
и поддала ее всем весом. Дверь
отворилась беззвучно, и я оказалась в полной темени, которая стиснула меня
просто адским холодом.
Я ударилась обо что-то висячее спиной, метнулась вбок, присела, и тут
она вошла вслед за мною. Нашарила
выключатель на стене, лампы дневного света засипели, разгораясь.
Эта часть подвала была холодильник. Вернее, морозильник, в общем, сразу
стало понятно, почему эта особа, в
отличие от меня, - в шубке. Трубы, сплошь покрывавшие стены и потолок, были
белыми от наморози.
Холодильник был забит висевшими на крюках морожеными полутушами в белой
марле, безголовые свиные и
говяжьи, несколько бараньих, из темной глубины высвечивала целая гроздь фазанов,
похожих на разноцветные игрушки. Я
уселась на бетонный пол, и меня она не увидела.
Она прошла к дальней стенке, наклонилась над чем-то, что тоже лежало на
полу, откинула какое-то белое полотно,
захрустевшее от замороженности. Вскинула фотоаппарат, и меня на миг ослепила
мощная вспышка. Она подождала, пока
"полароид" не выплюнет снимок, поглядела на него, что-то ей не понравилось, она
вставила другую кассету, влезла на
какой-то ящик, чтобы быть повыше, и нацелилась на лежащее сверху. Я, не дыша,
поднялась на ноги, раздвинула туши и,
просунув меж них голову, постаралась рассмотреть, что это там такое снимается.
И - задохнулась.
Это была она, та самая. Которая с иномарки. У нее теперь было
совершенно каменное, будто высеченное из
мрамора лицо. Только глаза утонули в глазницах глубоко и кто-то сердобольно
подвязал бинтом челюсть, завязав бинт на
макушке совершенно идиотским детским бантиком. Ее даже не раздевали - на красном
жилетике и белой кофточке чернели
замороженные кристаллики.
Что оглушило меня отчаянно и больно - дикое несовпадение между ее
темно-синими сапфировыми серьгами в
ушах и таким же кольцом на пальце покойно сложенных рук. Она была уже каменная,
а камни - живыми, потому что
светились и сияли и будто пошевеливались, пронизанные мерцающим светом ламп.
И совершенно нелепо смотрелся пушок инея, осевший в глазницах и на
нервно вырезанных ноздрях. Уголки все
еще подкрашенных лиловатой помадой губ были приподняты и застыли тоже нелепо, в
странной глумливой улыбке. В ее
руки был воткнут оплывший огрызочек тоненькой, почти сгоревшей и погасшей
церковной свечки.
Ноги у меня стали ватными, и я пошла подламываться, лампы на потолке
покачнулись и полетели куда-то вверх, в
виски вонзились невидимые острые когти и рванули мой черепок, разламывая на
части.
Бидончик с молоком выпал из моих рук и покатился по бетону, звеня и
подпрыгивая. И я стала падать на спину,
запрокидываясь, рушась в темную пустоту беспамятства, но еще успела услышать
чей-то пронзительный визг, будто кто-то
включил дисковую пилу, звук этот сверлил мозг и будто взрывал мою голову
изнутри. Но я так и не успела понять, что это
мой крик, что так ору я сама...
КАК ВЕРЕВОЧКЕ НИ ВИТЬСЯ...
Веки были налиты свинцовой тяжестью, глаза болели, словно были засыпаны
песком. Ощущение было такое,
словно у меня не одна голова, а три, как у змея-горыныча, и все три
раскалываются. Я с трудом разлепила веки. Надо мной
было звездное небо. Потом я поняла, что звезды были отгорожены стеклянной
крышкой-колпаком, по которому перебегали
странные отблески. Что-то потрескивало, и пахло дымком.
Оказывается, я лежала на чем-то пружинистом и мягком, укрытая до
подбородка пушистым пледом. Я ощупала
голову, на затылке прощупывалась здоровенная шишка. Видно, падая, я грохнулась в
подвале о бетонку. В общем-то, я
ничего не помнила, кажется, меня тащили куда-то из подвала здоровенные мужики в
серых форменках охранников, а я
вырывалась и дралась, потом был лифт, где мне зажали рот и долбанули чем-то
твердым по маковке.
Почему-то перед глазами всплывала харя Маргариты Федоровны Щеколдиной,
которая точно что-то орала, но это
был полный бред, потому что возникнуть она могла только оттого, что я постоянно
о ней думала.
Я скосила глаза - в огромном камине потрескивали поленья. Очумели они,
что ли? Лето, а они топят? Похоже, это
был кабинет под самой крышей, громадный, с темными коврами на паркете, книжными
шкафами темного дерева и
открытыми полками, на которых лежали камни - разных пород, кое-где поблескивали
щетки кристаллов. Мебель здесь была
из черной кожи, а письменный стол близ камина - старинный, на резных львиных
лапах, с бронзой.
Чем-то это помещение напоминало кабинет Панкратыча в нашем доме. Вот
только фолиантов в шкафах у нас было
побольше.
На столе мягко светилась лампа под зеленым колпаком.
Возле камина стоял тот самый, босоголовый, Туманский, кажется? Голая
башка его отсвечивала медью,
поблескивали стеклышки его очков без оправы. Он не был похож на дневного - плечи
обтягивал черный смокинг, под
горлом - "бабочка". Он подносил близко к глазам какие-то бумаги, пробегал их,
часть откладывал на боковой столик с
компьютером и телефонами, а часть бросал в огонь, сжигая.
Оказывается, меня уложили на диван величиной со стадион. Я с трудом
села, спустив босые ноги, и сказала громко:
- Эй, как вас там? Я заплачу!
Он вздрогнул, оглянулся и снял очки. Глаза у него были провальные, в
темных кругах усталости, у рта резко
темнели морщины, делая его лицо еще более бледным, чем оно было.
- Ага... - пробормотал он. - Включились? И за что это вы собираетесь
платить, девушка?
- Две бутылки можайского, пару пачек творога и масло... - припомнила я.
- Между прочим, вы меня укусили, Елизавета Юрьевна... - Он показал мне
руку в наклейке пластыря. В
белоснежной манжете брызнули ослепительно запонками явно брюлечные караты.
Видно, этот тип набит свободно
конвертируемой под завязку.
- Я не ядовитая, - сказала я. - Пройдет!
Меньше всего мне хотелось ему хамить. И раньше со мной такого не бывало
- с ходу выставлять рога. Но нынче я
уже знала за собой это свойство: чем больше я напугана, чем ближе опасность, тем
мгновенное я демонстрирую клычки,
зона научила.
Одно я знала уже точно: как бы меня ни распытывали, я эту бедолагу с
иномарки в первый раз увидела вот тут, в
подвале. А насчет той ночи близ церквухи на островах - буду молчать, как мумия
египетская. Пусть доказывают!
Я поднялась с дивана, Ефимовы кеды валялись на ковре, я взяла их под
мышку и пошлепала к дверям.
- Далеко собрались, Басаргина? - сказал он. Ишь ты, уже и фамилию
знает! От Петьки, что ли?
- У меня дитя без надзора... Оно ж у меня днем чуть не удушилось! Сами
видели!
- С ребенком все в порядке. Там нянек хватит. Я распорядился, - сказал
он.
- А что это вы не своим распоряжаетесь?!
- Сядьте! - напористо кивнул он.
- Да нечего мне тут рассиживаться! - Я работала под тупую, почти
базарную девку.
- Я... прошу вас. Очень прошу, - негромко и как-то устало сказал он.
- Ну, когда женщину просють...
Он вежливо пододвинул кресло, я плюхнулась с вызовом, ножку на ножку,
подол повыше, так, чтобы коленочки
засветились. И чуть-чуть повыше.
- Есть хотите? - Он сильно потер лицо, будто умывался.
- Благодарю вас! Накормили!
- А по "чуть-чуть"? - Он шагнул к стене и открыл створки бара. - Вы что
предпочитаете? Красное? Белое? Розовое?
Сухое испанское? Токай? Виски, джин, водочку? Со льдом? Тоником? В чистом виде
или смешать?
Я покосилась на выставку хрустальных посудин, пестроту этикеток и
скромно, с громадной стыдливостью,
сообщила:
- Непьющие мы!
- Тогда... покурим? Угощайтесь!
Он вынул из стола початую пачку какого-то курева, протянул мне, я
машинально взяла тонкую черную сигарку, он
щелкнул перед моим носом золотым "ронсоном", и я затянулась. Курить мне хотелось
всерьез, но табак в сигарке был не
мой, слишком пряный и сладкий.
Я попыталась разглядеть красную наклеечку ближе к пластмассовому
мундштучку, и тут меня пронзило! Точно
такие же сигарки были в початой пачке той бедолаги, и пачка была точно такая же.
красного цвета, с контуром египетской
пирамиды и арабской вязью золотом.
Все передо мной поплыло, я сызнова будто в полусне увидела поляну возле
церквухи, мерцающий свет мощных
фар, нелепо скорченную фигуру женщины близ колес, остекленевшую черноту ее
застывших глаз и мокрое пятно на ее
жилетике...
Меня опахнуло морозной дрожью, и я торопливо погасила сигарку, ткнув ее
в малахитовую пепельницу.
- Значит, вы ее все-таки видели... - сказал он как-то тускло,
пристально вглядываясь в меня. Зрачки его будто
плавали за стеклами очков. - Запашок этот ничего вам не напоминает? Она же ими
всю машину прокурила... Это с вами я
говорил по мобильнику? Голос тот же! Конечно с вами!
- Вы про что? - пролепетала я. Он поморщился как-то болезненно, потянул
дверцу сейфа, отделанную под мореный
дуб, как и остальная обшивка стены, и начал вынимать и выкладывать на стол
передо мной весьма знакомые вещички. На
столешницу легла отмытая от грязи и скукожившаяся туфля, одна из тех, что
выдавал мне Бубенцов, его же слаксы в
пластике, банка оливок со снетками, из запасов на Зюнькином катере, мятые
колготы, которые я так и не успела найти и
натянуть, когда в темноте ползала на карачках но церквухе и у меня все сыпалось
из рук.
Но главным было не это, главным было - обыкновенная алюминиевая ложка,
которой я пользовалась в последние
месяцы и которую сохранила как тюремный сувенир. Все бы ничего, но на черенке я
сама нацарапала гвоздем "Басаргина Л.
Ю." и носила ее постоянно, чтобы не подцепить с чужой посуды в столовке какуюнибудь
инфекцию. На такое смотрели
сквозь пальцы: на каждом медосмотре то и дело всплывали свежие туберкулезницы.
В общем, это было то же самое, как если бы я оставила в церквухе все
свои справки.
В моих ушах лязгнули засовы, по новой взвыли сирены подъема и отбоя, и
голос судьи Маргариты Федоровны
Щеколдиной расколол небеса: "Встать!
Суд идет!"
- Вот что! - тупо заявила я. - Ничего такого! Я покойников просто
боюсь... Увидела это... там... в подвале... Ну, кто
не заорет?!
- Да бросьте вы... - глухо сказал он. - Это все мои люди наскребли. А
вот это я сам нашел. Три дня назад!
Он повертел ложку и бросил ее.
- Я ведь искал вас, Лизавета Юрьевна... Он вынул портретную афишку:
- Видите? Попросил - и сделали это!
- Так это не ментовские штучки? Ваши?!
- Ваши? Наши? Какое это теперь имеет значение?
- Дайте выпить! - нагло потребовала я. - И без экзотики. Водки! Водки!
Мы ведь такие... Клейменые! Меченые!
Только по этим картиночкам вы меня бы хрен отыскали! Я, конечно, теперь на
крокодила похожа, но не до такой же
степени!
Он налил, зубы мои мелко стучали о стакан.
- Только вот что! Это не я... Не я это! Понимаете? О, черт! И на кой я
сюда только сунулась! На эту вашу вонючую
фазенду! Нашла место!
- Успокойтесь! - Он положил сзади мне на плечи тяжелые, как гири, лапы.
Придерживал меня, потому что я уже и
плакала, и смеялась, и все пыталась вскочить и убежать. От его рук исходило
тепло, и они были не грубые. Так что вскоре я
обмякла и погасла.
Он сел за стол, уткнулся подбородком в кулаки.
- Мне нужны подробности, понимаете? Все-все! - наконец выдавил он,
будто через дрему пробивался. - Что она вам
сказала? О чем вы говорили? Как это все... было?
- А... кто это?
- Жена.
- Ничего себе! Что же вы жену, как мороженую треску, в подвале
держите?!
- Есть причины. Это вас не касается. - Из-под очков меня хлестануло
такой свирепостью, такой мучительной, давно
сдерживаемой яростью, что я прикусила язык.
- Как это было? Ну?!
- Не знаю.. Когда я ее увидела, уже все было. То есть ее уже не было.
Она просто лежала. На траве. Я купалась.
Мокрая была. А тут музыка играет...
- Погодите, погодите... - Щека его дергалась, в стеклах очков
отражались угли и языки пламени в камине, и
казалось, что на меня в упор с голого черепа смотрят багрово-красные глаза. -
Какая, к чертовой матери, музыка?!
- В автомобиле. Из приемника А ее что, убили?!
- Дальше!
По-моему все это было похоже на операцию без наркоза, когда скальпель
хирурга вонзается в живую трепещущую
плоть, режет, кромсает, отсекает, добираясь до какого-то глубинного давнего
гнойника, и человек, беззвучно крича и
стиснув до хруста зубы, терпит эту невыносимую боль, потому что верит - иначе не
избавиться от гнилого, и еще верит в то,
что боль эта не бесконечна. Что там, потом, после всего, наступит успокоение,
трепещущая рана сомкнется и зарастет, и,
может быть, только глубокие шрамы станут отдаленным напоминанием о том, как было
больно.
Я повторяла этому человеку все по два, три раза... В какой позе она
лежала, что именно успела выпить, про кокаин
в пудренице, и как луна заходила, и про росу на траве, и как появились охранники
на джипе, и как я уносила ноги.
Но его совершенно не интересовало, с чего именно я оказалась в ту ночь
на островах, чего боялась и от кого
пряталась. Я, конечно, особенно не распространялась, но мне почему-то
становилось обидно, что эта самая Нина
Викентьевна Туманская, которой уже нет и никогда не будет, заслонила перед его
взором все и всех на свете и он то и дело
кивает, раскачиваясь, как китайский болванчик, и бормочет:
- О, господи! Почему никто не догадался? Почему не успели?
Он совершенно не был похож на того, дневного, нагло-веселого и
уверенного, как будто там, днем, когда я его
впервые увидела, он носил умело подобранную маску, а в действительности он и
есть такой - раздрызганный, нервный,
растерянный, как громадный щен, которого впервые отняли от сучьего вымени,
унесли от его собачьей мамочки, и он воет
безысходно, поняв, что теперь он всю жизнь будет один.
В общем-то, произошло главное: несмотря на мою личную раздрызганность,
до меня все-таки стало доходить, что в
покушении на смертоубийство его супруги меня, пожалуй, никто не обвиняет, что,
судя по всему, эта самая Нина
Викентьевна покинула этот свет совершенно добровольно и что я ему нужна просто
как человек, который - как он считал! -
видел его жену живой последним.
Но тут я ему ничем помочь не могла, последней своей воли эта бедолага
мне не изъявляла, и последнее "Прости!"
безутешному супругу от нее я передать не могла.
Мне все это стало надоедать, и я потихонечку начала прикидывать, как бы
мне понезаметнее смыться.
Только такая наивная недотепа, как я, могла с ходу поверить, что этот
человек действительно подключил нашу
ментуру и гортипографию к розыску Л. Басаргиной только для того, чтобы услышать
из моих уст правду о последних
минутах супруги. Конечно, он хотел этого, но еще больше и он сам, и его ближнее
окружение, то, что потом я сама стала
называть "команда", больше всего стремились к тому, чтобы никто на свете пока не
знал, что Нины Викентьевны уже нет в
живых, что она перестала не просто существовать, но отвечать за дела и принимать
решения. А я оказалась - не по своей
воле, конечно - в числе тех считанных немногих персон, которые успели увидеть ее
мертвой, включая четверых охранников,
которые не просто подчистили и замели мельчайшие признаки ее пребывания возле
церквухи, но и перегнали ее "мазду" в
гараж и запрятали замотанное в холщевину тело в ледяную пещеру их морозильника,
близ свиных и говяжьих туш.
Охранники молчать умели, иначе бы они не были в охране Нины
Викентьевны. Для остальных была выдана байка о
том, что хозяйка отбыла по делам в Москву, в главный офис своего банка.
Оставалось всего четыре человека из тех, кто через три дня после
несчастья знал правду. И среди них оказывалось
некое, мошкароподобное, совершенно постороннее существо, которое тем не менее
было первым свидетелем, почти
участником рокового происшествия.
Так что и для самого Туманского, и для его "команды" больше всего нужно
было, чтобы я молчала. Не всплыла бы
неожиданно ни с какой стороны. Не возникла.
Перепуганная до икоты, попробовавшая себя в роли народной мстительницы,
я бы и так молчала, как рыба на льду.
Да, в общем, мне было тогда глубоко наплевать на все их дела. Но они-то об этом
и не догадывались.
Так что я сама сдуру поднесла им королевский подарок, заявившись на
территорию. Конечно, не совсем сама. Но
Клецов, как я поняла в тот же вечер, и не подозревал о том, что там хранится в
подвале главного дома, кроме окороков и
пивка.
Они с напарником слышали, как захлопнулась кодовая дверь, до них слабо
донеслись мои крики, и Клецов тут же
двинулся через главный вестибюль в дом выручать меня.
На него наорали, отстранили от дежурства до утра и отправили в вахтовый
домик. Сказали, что со мной
разбираются, ничего страшного, но пусть и Петро, и его напарник будут готовы
проститься и с работой и с заработком.
А пока я сидела в кабинете у самого Туманского и он плел что-то
слезливое про то, как познакомился с женой в
доме отдыха на Рижском взморье и как у них все было прекрасно.
У меня вдруг появилось странное ощущение, что происходит что-то не то.
Всегда чувствуешь, когда тебя изучают.
А он изучал - посматривал как бы исподтишка, начинал повторяться и вдруг спросил
что-то насчет Панкратыча. Что-то
вроде того, что мой академик помер вовремя, потому что все равно не пережил бы,
видя тот бордель, который нынче
устроили из отечественной науки.
Вот тут-то я и поняла, что Туманский знает обо мне гораздо больше, чем
старается показать. И насторожилась,
замкнувшись.
Он тут же догадался, что допустил оплошку, и вдруг совершенно
неожиданно засуетился, начал показывать мне
камни из своей коллекции, кои, оказывается, добыты из недр и россыпей им лично в
районе Колымы и Чукотки в те поры,
когда он был в старательской артели и мыл золото. Он даже сунул мне под нос
белый булыжник, на сколе которого блестели
желтые крапинки, и что-то талдычил насчет отличий золота жильного и рассыпного.
- Колыма? - не без ухмылки осведомилась я. - Это там, где сидят? За что
же вас законопатили?
- А у вас есть юмор. Это хорошо. - Он все прикидывал что-то в уме. - А
сидеть мне не довелось. Просто вышибли
из Ленинградского университета за пьяный дебош, вот я и подался куда подальше,
чтобы в армию не загребли... А было мне
семнадцать лет! Рисково, голодно и пьяно. Но зато - весело!
Я ничего не понимала - он снова был другой, добродушный, самоироничный.
И словно забыл, из-за чего я сижу
перед ним и что там у него в подвале.
Впрочем, позже я поняла, что байка про старательскую артель - лишь
деталь одной из его биографий. У
Туманского были отработаны пять или шесть вариантов его жизнеописаний, вплоть до
такого, где он, оказывается,
занимался проблемами топологии и высшей математики в одном из секретных НИИ и
видел живым академика Ландау.
Варианты он выдавал, исходя из интересов собеседника, и каждый из них был
настолько продуман и убедителен, что не
поверить в ту или иную биографию было просто нельзя.
Если честно, я тоже поверила в эту самую старательскую артель, которая
возникла во времена первых
кооперативов.
Во всяком случае близость к золотым россыпям в прежние времена хоть
как-то объясняла и кровных лошадей в
конюшне, и пригашенную роскошь обстановки в кабинете, и сочные бриллиантики в
его запонках.
Не знаю, что бы еще он мне преподнес, но тут в кабинет вошла та самая
особа, которая застукала меня, правда, на
этот раз без фотоаппарата, но зато с пакетом из черной бумаги, в которых обычно
носят снимки.
- Не помешала? - Она сняла темные очки и уставилась на меня. Глаза у
нее были совершенно янтарного цвета,
немигающие, безразличные, словно обращенные взглядом не вовне, а куда-то внутрь.
Она говорила с каким-то акцентом,
рубленно и твердо, словно рассекала фразы острием на отдельные слова.
- Слушаю вас, Элга Карловна...
Она снова покосилась на меня, давая понять, что я здесь посторонняя, но
Туманский вдруг стукнул ладонью по
столу и поторопил:
- Давайте, давайте... Лизавета Юрьевна уже почти своя!
Коротышка недовольно пожала плечиками, высыпала на стол десятка два
цветных и черно-белых отпечатков и
сказала:
- Толстецкую из Москвы привезли...
- Кто такая?
- Вот она... - Она ткнула пальцем в один из снимков, и они склонились
над столешницей, рассматривая его. -
Думаю, мы имеем сходство, Симон!
- Давайте ее сюда! - приказал он. Она вышла.
- Так вы Симон? - поинтересовалась я. - Из Бурбонов будете?
- Вообще-то я Семен... Сеня, - ухмыльнулся он. - Но с Элгой лучше не
спорить. Для вас - Семен Семеныч...
Подходит?
- Я пойду? - сказала я. - Чего мешать-то?
- Что вы! Что вы! Пока суть да дело, книжечки посмотрите... А?
Я освободила кресло и начала рассматривать книги, отойдя в глубину
кабинета. Покажи мне, какие книги ты
читаешь, и я скажу, кто ты. Так, по крайней мере, считал мой Панкратыч. По его
подбору понять было ничего нельзя.
Переплеты были хороши, настоящие, старинные, с золотым тиснением, и
новоделы под старину. Но содержимое?
Здесь была совершенная мешанина, от антикварного "Молота ведьм" и "Истории
Золотой Орды" до "Суммы технологий"
Лема, альбома "Ордена Российской империи" и справочника "Болезни лошадей"...
Судя по книгам, хозяин этого кабинета интересовался всем на свете - от
жизнеописания святого Серафима
Саровского до методов остекловывания радиоактивных отходов, разработанных
концерном "Радон"... А может, его только
обложки интересовали? Чтобы из темной тисненой кожи и потолще?
Но во многих книгах были аккуратные закладки, и было понятно, что их
если и не читают постоянно, то, по
крайней мере, пролистывают...
В кабинет в сопровождении этой самой Элги впорхнула особа, умело
засупоненная в кожу с ног до головы. Узкие
кожаные брючки, пиджачок в талию, сапожки с короткими голенищами и даже шапочкаберетка
были из лоснящейся кожи.
Кажется, она даже скрипела, как новое седло. Из-под беретки выбивались русые
кудряшки, глаза были распахнуты в
несколько деланном любопытстве, темно-синие, влажно-громадные.
Думаю, она была старше меня годков на десять - пятнадцать, но росточком
отличалась не очень-то, сантиметров на
пять-шесть пониже. В общем, из разряда близких мне по ростовым проблемам дылд. В
лице, овально-припухлом, было чтото
кукольное. В общем, такая помесь между герцогиней и кобылой.
Пока Туманский целовал ей руку и они обнюхивались, она говорила что-то
бархатистым, хорошо поставленным
голосом, а глаза ее мгновенно прошмыгнули по хозяину, по кабинету, оценивали.
Она словно примеряла себя к новой
обстановке и продуманно отбирала вариант поведения. Видно, остановилась на
варианте наивной простушки, потому что,
плюхнувшись в кресло, начала усиленно восхищаться литыми решетками и кладкой
камина из гранитных глыб (именно
такой она, оказывается, мечтала иметь на своей дачке), остеклением вместо крыши
("Какая прелесть - звезды рядом! И
луна, луна!"), почти первобытным лесом окрест ("Берендеево царство, верно?"), -
но за всем этим трепом стояло одно: она
восхищается прежде всего самим хозяином.
А сам он что-то ворковал, растекаясь в приязни, смешивал для нее какоето
пойло с кубиками льда, кружил вокруг
нее, мягко и неслышно, и даже время от времени снимал свои стеклышки, устало
щурясь и потирая глаза белоснежным
платочком, и вид у него был такой, словно он рассматривает сквозь стекло витрины
в модном супермаркете какие-то
экзотические харчи и всерьез озадачен, брать ли ему пару дюжин остендских
устриц, остановиться на балтийском угре,
прихватить какого-нибудь суперомара с клешней или ограничиться отечественной
камбалой. Здесь шел какой-то скрытый
торг, ее оценивали, и гостья это отлично понимала.
Она то и дело выцеливала глазом искоса мою фигуру, глаз был тревожный,
и кажется, она решила, что я здесь
нахожусь не просто, и я ее очень беспокою. Это было неприятно, и я ушла за
стеллажи, чтобы не маячить.
О чем они толковали, я так и не смогла понять, но в конце концов пошла
речь о каких-то спектаклях в Театре
Маяковского, потом она спросила: "А как же кинопробы? Я думала, что меня - на
кинопробы..." Туманский прогудел что-то
насчет того, что все будет в свое время. Что-то там будет решаться, голоса
примолкли, а когда я вышла из-за стеллажей,
Туманский шевелил кочергой в камине угли и задумчиво смотрел в багровое чрево
топки.
Я не успела ничего спросить, потому что в кабинет вернулась коротышка.
- Послушайте, Элга Карловна! - сердито сказал он. - Ну нельзя же так
бездарно... Зачем вы выволокли эту
уцененную Офелию?
- Она превосходная актриса, - сухо сказала та. - И я исходила из
необходимых параметров, Симон!
- Вот именно, актриса! - фыркнул он. - Ничего естественного...
- Вы не правы, Симон, - четко и невозмутимо ответила та. - Ей же не
Шекспира играть! Всего лишь на некоторое
время предъявить себя. Я проработала одиннадцать кандидаток. Эта - лучшая. Самый
близкий вариант.
- Ну и что нам потом делать? С этим... "вариантом"? Куда его девать?
- Это ваши проблемы, Симон, - твердо заявила она.
- У нас все проблемы - наши! - рыкнул он. И сильно потер лицо ладонями.
- О, господи, кажется, я схожу с ума...
- Последние дни мы все немножечко сумасшедшие. - Она двинула к бару и
налила себе какой-то выпивки.
Я кашлянула в кулак и сказала:
- Господа хорошие... У меня там ребеночек некормленый. И вообще, я могу
слинять?
- Вот... Вот... она! - ткнул в меня пальцем он. - Вы ее видели, Лиза!
Вы сразу поняли, что она - актриса? Или не
очень...
- Конечно. Почти сразу. А вы что, ее в кино снимаете? Пробы и все
такое?
Туманский долго меня разглядывал. Так на меня он еще не смотрел. Это
был тот же взгляд - покупателя в
супермаркете. И мне это страшно не понравилось.
- О, черт! - вдруг пробормотал он. - Как же я раньше этого не
замечал... А почему бы и нет? Элга Карловна,
взгляните на это существо! Вы ничего не видите? Лицо! Лицо! Что скажете?
- Не безумствуйте, Симон... - Она даже своей огненно-рыжей гривки не
подняла, посасывая из стакана и
болезненно морщась. - Я же не имею вашей убежденной уверенности!
- А я имею! - снова рыкнул он с какой-то странной веселостью. - Хватит
лакать! Да проснитесь же вы!
Он неожиданно ухватил меня за плечо, развернул и втолкнул в кресло.
Снял с настольной лампы зеленый абажур, и
я зажмурилась от ослепляющего света.
Коротышка приблизилась. Я сидела, а она стояла, но наши головы были
вровень, и я впервые заметила
соблазнительную родинку, которая, как "мушка", сидела в уголке близ сочных губ и
словно подчеркивала фарфоровую
белизну ее личика. Темно-янтарные большие глаза ее были тоскливыми, белки были
чуть окрашены краснотой, и ясно было,
что она недавно сильно плакала. Во всяком случае, под глазами были заметные
припухлости, а задорно вздернутый
носишко запудрен слишком сильно.
Она всматривалась в меня пару секунд, словно снимала своим
"полароидом", пожала плечами и, чуть отступив,
сказала:
- Ну что ж... Элементы какого-то сходства, кажется, имеются. Это я
вынуждена признать. Это лицо отмечено,
несомненно, кое-какими признаками интеллекта...
- Вы хотите сказать, что я не совсем дура?! - начала заводиться я.
- Я бы не назвала ее красавицей, но какой-то шарм могу отметить, -
продолжала эта дама так, словно меня здесь и
не было. - Несмотря на сложности с ее молодостью, в ней есть то, что нужно:
некоторая горечь, умудренность, усталость
уже пожившей женщины. Много думавшей, способной к принятию решений... Скулы
великоваты, цвет роговицы не
совпадает. Но, в конце концов, есть косметика, линзы... А вот рост?
- А если низкий каблук? Очень низкий... - заметил Туманский задумчиво.
- Это возможно, - согласилась она, закуривая сигарету. - Но что делать
с этими руками? Она что? Лес пилила или
кувалдой ковала что-то железное? Чтобы привести их в порядок, нужно не меньше
недели! А у нас сколько осталось?
Сутки?
- Уже меньше, - заметил Туманский, поглядев на свой "роллекс". -
Восемнадцать часов. Но, в конце концов, есть
перчатки...
- Конечно, груди приличной формы, бедра в пределах нормы. И все-таки
она худющая, как сельдь... И потом,
голова, эти волосики! Может быть, паричок?
Такого терпеть я уже не могла. Они рассматривали меня как призовую
суку, которую готовят к собачьей выставке,
бесцеремонно определяя огрехи и достоинства моего экстерьера.
Вообще-то отечественный мат в чистом виде лингвистически ни с чем не
сравним, но кое-чем на "инглише" я
обзавелась еще на третьем курсе нашего "Тореза", а Витька Козин из турфирмы,
который пошатался по миру и обкатал все
кабаки, включая портовые, вплоть до Ливерпуля, оснастил нас кое-каким
непристойным лексиконом, чтобы мы хотя бы
понимали, когда нас в загранках будут крыть. Так что я пульнула сквозь зубы из
того самого козинского репертуара.
Элга все поняла, ахнула и залилась стыдливой краской.
Туманский заржал:
- Видите, она и английский в совершенстве знает...
- Я бы не имела храбрости сказать, что этот английский - совершенство,
- брезгливо заметила Элга. - Во всяком
случае, до классического оксфордского произношения ей далеко. Скорее, это цитаты
из репертуара шлюх, которые проходят
языковую практику с интуристами на Тверской.
- Вы что? Имеете наглость равнять меня с какими-то шлюхами? -
осведомилась я.
- Я уже ничего не имею, девушка, мисс, мадемуазель или как вы там себя
называете? - тихо и как-то убито сказала
она, снова подливая себе из сосудика. - Я не имею радости, но я уже не имею и
печали. Больше всего я имею желание лечь в
постель, заснуть и проснуться не раньше чем через месяц... И чтобы все, что
случилось, оказалось только очень плохим,
нехорошим и ненужным сном...
- Ну-ну, Карловна.. - поднялся из-за стола Туманский. - Я высоко ценю
ваши усилия. Хотя и понимаю, что вы
всегда относились ко мне с некоторой долей иронии и недоверия. Возможно, вы и
правы... Но не в этом случае!
- Вы имеете в виду вашу жену? Это не по-христиански, Симон... -
покачала она головкой. - Это есть бесчеловечно.
У вас совершенно отсутствует сердце.
- У кого что отсутствует - разберемся денька через три... - Он побелел,
щека дернулась. - И это именно Нина
Викентьевна загнала нас всех в капкан, из которого мы можем и не выбраться. Так
что оставим богу - богово, кесарю -
кесарево, а мне - мое!
- Я могу удалиться? - гневно вскинула она полыхнувшую костром головку.
- Недалеко, - усмехнулся он, - и ненадолго. Она фыркнула и унеслась.
- Кто это? - осторожно спросила я, потому что он, грузно опустившись за
свой стол, сызнова словно заснул,
уткнувшись всем лицом в кулаки так, что я видела только его голый череп, на
полировке которого медно отражались
отблески камина.
- Замечательная женщина. Умница. А главное - никогда не врет... -
пробормотал он. - Сейчас это такая редкость.
Он опять был другим - погасшим, раздавленным, каким-то грузноопустошенным,
как будто его накачанная туша
была лишь видимостью, оболочкой. И было ясно, что он лишь преодолевает странное
безразличие. Ко всему. Ко мне -
тоже...
Я подошла к столу и уставилась на снимки. Это были фотографии самых
разных женщин. Пожалуй, единым было
то, что каждая из них была очень похожа на ту бедолагу из подвала. И все-таки
это была не она - чего-то не хватало. Может
быть, горделивости, какой-то совершенно точно обозначенной ироничной
надменности, которую та сохранила и в смерти?
- Что все это значит?
- А... ерунда... Бред собачий! Это от безысходности!
Он одним движением сгреб снимки и бросил их охапкой в камин. Они горели
плохо, и он помешал кочергой.
Вместе со снимками занялись и обрывки каких-то бумаг, которые не успели
прогореть раньше.
- А что вы тут жгли?
- Мои письма. Ей. Ее письма. Чтобы никто носа не сунул... Есть вещи,
которые нельзя оставлять никому.
Глаза у него были как у больного барбоса, слезились от каминного дымка,
пушистые бровки уехали вверх
"домиком", щеки подвисли, утонув в глубоких, как шрамы, морщинах, и я впервые
осознала, что он немолод. И вся его
текучая сила, резкая грация и мощь - как вспышки. Особенно перед женщиной.
Сейчас его хотелось почесать за ухом и
сунуть ему под нос мозговую косточку, утешив: "Погрызи, Шарик..."
Он казался совершенно безобидным, угнетенным и домашним. И конечно, это
было его очередное превращение, о
чем я в тот миг не очень задумывалась. Мне его стало очень жалко, и я сказала:
- Зачем я вам нужна?
- А-а-а... Забудьте!
- Что? Фиговые делишки? Вам очень худо?
- Ну, если откровенно, хуже еще не бывало. Силки были поставлены,
капкан насторожен, но я не понимала этого.
Ему было нужно, чтобы я сама шагнула ему навстречу. Чтобы все выглядело так, что
это лишь мое собственное желание и
решение.
- Но я... я совершенно на нее не похожа...
- А вот тут вы ошибаетесь, Лиза... Разве дело только во внешности? В
вас чувствуется какой-то... стержень.
Несгибаемый, что ли? И, насколько я понял, вы абсолютно не трусливы.
- Это от страха... - засмеялась я. - Знаете, Панкратыч как-то брал меня
на охоту, по первой пороше, на зайца...
Русаки еще не отлиняли толком, зимние меха еще не надели и на пахоте, на снегу,
были как на ладони. Далеко видно.
Загонщики с собаками пошли по роще, поднимать серых, а мы стоим в поле, на
выходе, ждем... И вот выкатывается
совершенно мухортый зайчишка, величиной с детский валенок, и драпает прямо на
нас. И тут из рощи вылетает что-то
здоровенное, темное и с крыльями. Оказалось - филин! Видно, здорово оголодал,
что средь бела дня решился взять харч!
Растопырился и падает сверху на трусика, как на парашюте! Мы - рядом, но они на
нас - ноль внимания! Своя разборка!
Филин - громадина! Когти врастопырку, клювом щелкает, клекочет, шипит! И что вы
думаете? Серый через башку
кувыркается на спинку и как деранет его задними лапами! А задние у них -
длиннющие, бритвенные, моща, как у кенгуру...
Да как заверещит! Знаете, как зайцы кричат, когда смерть близко?
- Как дети...
- Точно! Филина аж подбросило! Пух и перья! Он раза четыре серого
атаковал, и ничего... Потом, смотрим, а он
крыло волочит и пешим ходом - ковыль, ковыль. До ближнего куста. Вот так и я:
когда прижмет, чего с перепугу не
наделаешь?
- Стукнули зайчишку?
- Зачем? Мы по Ленину! Помните тот анекдот, где он лису отпускает?
Панкратыч у меня был справедливый.
Что-то я совсем развеселилась, будто мы в нашем старом доме чаи с ним
распиваем. Но дом был чужой, и он еще
был совсем чужой, и я запоздало осекла себя, понимая, что выгляжу полной дурой
со своими детскими байками.
- Очень любили деда?
- Другого не было.
- А вы знаете, тут его еще хорошо помнят, академика Басаргина... -
сказал он. - Говорят, леса отстоял, не давал
рубить! Мы ведь недавно здесь обосновались. Раньше все это в партийной казне
числилось. Но, судя по всему, сюда мало
кто из Кремля и со Старой площади добирался. Не очень-то престижная точка была.
Для чиновников из не очень чинных...
Это все Нина... Ей здесь нравилось...
- Вернемся к нашим баранам! - грубо пресекла я его излияния. - Во что
вы влипли... э-э-э... Симон?
- А вы полагаете - я... влип?
- У меня на такие дела нюх! Сама такая! - бесшабашно сказала я. Мне
очень захотелось быть решительной,
самостоятельной и независимой. Тем более что даже эта самая Элга заключила, что
лично я способна на самостоятельные
решения. Хотя лично я так никогда бы и не подумала.
- Полагаю, что такие вещи, как годовые ставки по валютным депозитам,
суммарная величина неттооборота,
афилированные структуры, подконтрольный офшор, овернайт и даже элементарный
транш - для вас понятия несколько...
несколько непривычные? Ну, мягко скажем, туманные?
- Ничего! Я способная! Может, даже талантливая! - скромно ответила я. -
Напрягусь - все дойдет.
- Чтобы все понять, лет десять напрягаться надо, - усмехнулся он. - Да
и то не все дойдет. Не обижайтесь, по себе
сужу! Это моя половинка в этих областях плавала как рыба в воде...
- Может быть, хватит темнить? Я, конечно, пень пнем, но так понимаю - у
вас для меня есть какая-то работа?
- Ну, если это можно назвать работой...
- Давайте своими словами! Без траншей! И офшоров!
- Ну что ж... У меня выхода нет. Но прежде чем я введу вас в курс дела,
позвольте полюбопытствовать, сколько вы
возьмете за свои услуги?
- Это в каком смысле?
- В смысле баксов, марок, евро или тугриков! В лирах хотите? В йенах?
Конечно, контракта не будет. Как говорится
- из уст в уста! На условиях полного безоговорочного подчинения и абсолютного
молчания на ближайшее столетие!
Он цедил сквозь зубы, словно нехотя и почти безразлично, но глаза его
ожили и стали острыми.
- Это вы про деньги, Симон?
- А про что же еще?
- А без этого нельзя? Ну, просто так, по-человечески? Мол, так и так,
Лизавета Юрьевна, у меня проблемы... Вы -
мне, я - вам... На основе полной безналичности и в порядке всечеловеческого
гуманизма?
Он понял, что я психанула, и сказал хмуро:
- Не надо так со мной!
- Вот и со мной так не надо!
Я как бы в глубоком возмущении вознеслась из кресла, пронесла себе
картинно - манекенная походочка от бедра,
задница в легком колыхании, губки закушены в деланной обиде, - причалила к бару
и плеснула себе чего-то желтого.
Конечно, это было и нелепо и смешно - нечто столбообразное в Ефимовых кедах
изображает из себя как минимум царицу
Савскую перед Соломоном или, на крайний случай, Клеопатру, охмуряющую Цезаря, но
я ничего поделать с собой не
могла. Почему-то мне очень надо было напомнить ему, что меня еще не заморозили в
их холодильнике, в отличие от его
обожаемой супруги, и я все-таки - вполне живая и кое на что еще способная леди.
А не вышеупомянутая Элгой шлюха с
Тверской, из числа тех, которых и интересуют его поганые баксы, марки или йены!
Я не такая! Не продажная, значит... А очень даже благородная,
совершенно бескорыстная, вполне готовая подружески
разделить его печали и горести.
В то же время в моих ушах неслышимо звучал голос невидимого крупье:
"Господа! Ставки сделаны!" (в казино
близ Хаммеровского центра в Москве нас когда-то затаскивал Витька Козин),
блистающее колесо рулетки сливалось в
размытый цветной круг, шарик скакал и падал, мечась между красным и черным, и
где-то там была моя цифра, на которую
я поставила все: и мое в общем-то безмятежное детство на Большой Волге, и
Панкратыча с Гашей, и тот день, когда Петька
Клецов отворил калитку в мои девственные благоуханные сады, и бездумно-веселые
года в "Торезе", и наш старый дом на
обрыве, и первый мой выход на танцы, когда я дрожала от ужаса, что немыслимо
уродлива и никому не нужна...
Скорчившись под казенным негреющим одеялом на койке в бараке на озерном
острове, лежа без сна и без слез,
раздавленная и оглоушенная судьбой, перебирая каждый год, месяц, день моей
идиотской жизненки, я как-то враз вдруг
поняла, что время не течет равномерно и ходики, которыми измеряется шаг жизни
любого человека, только внешне
безразличны и тупо тукают сегодня, как вчера, и завтра, как сегодня.
В действительности есть поворотные мгновения, решающие секунды, о
которых ты сначала и не подозреваешь, и
только потом понимаешь, что именно от них зависело, куда тебя зашвырнет твое
будущее. Таким был тот час, да нет, даже
не час, а минута, когда, разморенная жарой и усталостью, я, выйдя с кладбища от
могилы Панкратыча, согласилась на
Зюнькины и Иркины уговоры и поехала с ними трескать мороженое и пить ледяное
шампанское в судейские хоромы
Щеколдиных. А если бы я не поехала с ними, что было бы? Может быть, меня
подловили и прищучили на чем-то другом? А
может быть, ничего такого и не было бы? И я спокойно унесла бы ноги в Москву,
даже не подозревая о капкане, который
был насторожен на меня?
Или та секунда всего лишь три дня назад, когда я стояла ночью перед
воротами нашего потерянного подворья и
что-то заставило меня буквально зашвырнуть себя за эту новую зеленую ограду,
бить окна, улепетывать от людоедского пса
и поднявшегося шухера на щеколдинском катере? А если бы я не решилась на такое,
а просто вернулась бы к дискотеке,
нашла бы кого-нибудь из тех, кто знал Панкратыча и меня самую, и нормально бы
попросила приюта хотя бы на ночь?
Но тогда бы меня не было на протоках, я бы не отсиживалась в порушенной
церквухе и не увидела бы эту самую
даму...
Нет, я уже давно решила, что есть какой-то небесный ехидный кукловод,
который, ухмыляясь, дергает за веревочки
и ниточки, и от тебя совершенно не зависит, куда и к чему он повернет тебя,
какой танец заставит плясать и какие песенки
ты запоешь.
Может быть, во времена Панкратыча и был какой-то порядок и смысл в
устройстве и репертуаре нашего всеобщего
кукольного театра, и верные артемоны благородно защищали невинных и прекрасных
мальвин от происков всяческих
карабасов, и все твердо знали, что вот-вот будет найден золотой ключик от
всеобщего счастия и благоденствия, но нынче
безумному или очень надравшемуся Главному Кукольнику все осточертело, и он все
перепутал - кто играет спектакль, а кто
его смотрит. Благородные псы в милицейских погонах, артемончики моего детства,
нанялись в охранники к карабасам за
свободно конвертируемую, печальные и поэтичные пьеро подались в "челноки", а
мальвины определились в агентства по
оказанию срочных секс-услуг, и это в лучшем варианте, а в худшем - курсируют по
ночным улицам Москвы и дерутся за
клиентуру с совсем не сказочными провинциальными красными шапочками, сестрицами
Аленушками из стран СНГ, чьи
добрые бабушки подыхают на своих пенсиях, а братцы Иванушки давно превратились в
нормальных козлов.
Во всяком случае, здесь и сейчас, в этом кабинете, я не без
замешательства разглядывала человека, который сидел
за письменным столом и молча ждал от меня чего-то.
Колесо невидимой рулетки все вращалось и мелькало перед моими глазами,
шарик прыгал, но я не знала, на какую
цифру я поставила - продую в очередной раз или все-таки наконец выиграю.
Но одно я понимала точно: играть надо.
Потому что это тот самый шанс, которого я ожидала, что-то такое, что
должно было случиться с неизбежностью
судьбы. И чего я не имею права упустить.
Этот самый Туманский мог многое, если не все. Во всяком случае, мне так
казалось.
И новая, совершенно отчаянная надежда на почти несбыточное захлестнула
меня.
- Денег от вас мне не нужно! - наконец твердо сказала я.
За прозрачными стеклами вспыхнули насмешливые огоньки.
- Так не бывает... - так же убежденно ответил он. - Извините, дусечка,
я не могу утверждать, что я знаю о вас все.
Но то, что мне удалось выяснить, с достаточной степенью вероятности говорит об
одном: вы не просто в глубокой заднице,
вам не то что приодеться, вам ведь и есть не на что...
- Во-первых, я вам не "дусенька"! - холодно ответила я. - Во-вторых, у
кого выясняли? В горотделе? У ментов?
- У меня достаточно информированных источников... - Он деланно зевнул.
- Вас искали, и вас нашли...
- Ошибаетесь, - сказала я. - Это я нашлась. Сама.
- Значит, деньги вы не примете?
- Это совсем не значит, что мне от вас ничего не нужно!
- Я готов! Что именно?
- Может быть, вы запишете? Для памяти? В какой-нибудь гроссбух? Вы же
банкир? Или как вас там именуют?
- Вообще-то я не банкир. Но это не имеет никакого значения. А память у
меня фотографическая. Пока не жалуюсь!
Так что - валяйте!
Видно, его что-то забавляло, потому что он отвернулся, чтобы скрыть
ухмылку, и начал усиленно рыться в ящиках
стола, выуживая кисет с табаком, трубку и набивая ее.
- Смотрите сами! - пожала я плечиками. - Знаете, как бывает? Когда
человека прижмет, он черт-те что наобещает! А
потом: "Да кто вы такая?!"
- Вы меня с кем-то спутали...
- Ну ладно! Прежде всего, никаких телодвижений по отношению к Клецову!
Он ни в чем не виноват. Ну,
подумаешь, потаскивали ребята пивко из ваших запасов. Посчитайте и вычтите,
сколько они там выпили на своих
дежурствах. Скука же! А ему работу никак терять нельзя...
- Клецов? Клецов? А... морячок этот? Техник на пульте! Хорошо, я
распоряжусь! Его не тронут! Но с чего такая
забота? Он ваш дружок? Как теперь говорят - бой-френд? И на сколько?
- Намного, - нагло сообщила я. - Я с ним спала. Когда-то! Наверное, и
буду спать. Потом.
- Меня это не волнует...
- Уже хорошо!
Кажется, я попала точно. Мне уже почему-то нужно было знать, как он
меня оценивает: как нейтральное полено
или все-таки мои выходки сработали хотя бы по минимуму.
Я была вознаграждена неожиданно и приятно: он стесненно засопел,
подергал носом, и прижатые к черепу
хрящеватые, ломаные, как у борца или боксера, уши его налились краской.
Как-то гораздо позже он признался мне: "Ты была похожа на голодную
тощую крысу, которая считает себя очень
хитрой и отчаянно бьется за своего крысюка! "О, боже! Что же он в ней нашел?" -
было то первое, что пришло мне на ум.
Понимаешь, я стал смотреть наконец с интересом. И кажется, впервые действительно
разглядел тебя..."
Ну, до этого мне еще надо было дожить. Хотя уже в тот вечер я угадала,
что его чем-то зацепила. Такие дела, здесь
лишних слов не надо, такое просто чувствуешь, и все тут!
- Что еще? - осведомился он почти злобно.
- Дом.
- Какой еще дом?
- Мой. Наш с дедом.
- Конкретнее!
Я ему в нескольких словах объяснила, каким манером в нашем теремке
засела хитрованская и глумливая лисонька.
В общем, как меня облапошили. И что я сдохну, но вышибу эту злодейку из нашего
терема, и не просто вышибу, но
добьюсь того, чтобы ее загнали за темные леса, обмундировали в казенный бушлат и
усадили за швейную машинку на
долгие года - шить камуфлу для нашей хоть и угнетенной, но все еще доблестной
армии. В чем мой герой должен мне
всячески способствовать. И пообещать, что в этой великой битве за восстановление
невинности Л. Басаргиной и в целях
высшей мировой справедливости он проломит любые кодексные стенки, включит в бой
армию своих экспертов,
консультантов и советников, шарахнет по необходимым инстанциям валютой из своих
арсеналов, в общем: "Марш-марш!
В атаку!"
Меня аж колотило от предвкушений и сладостных картинок будущего:
Маргарита Федоровна рыдает в судейской
клетке в зале горсуда, услышав роковые слова: "Приговаривается...", Зюнька орет:
"Ах, мама! И зачем вы это сделали!", а
Горохова визжит: "Не виноватая я!"
Растроганная городская публика выносит облыжно оболганную Л. Басаргину
из зала суда на руках, менты
рукоплещут, Гришунька, оставшийся со мной навеки, сидит на руках Гаши и лопочет
"Мамочка!", а Гаша, естественно,
шепчет мне в ухо: "А что я тебе говорила? Есть Бог на свете!"
Не знаю, как там насчет Бога, но некий "Симон" Туманский, набитый
деньгой, как икряной сазан, светил передо
мной своей отлитой из меди лобастой и мощной башкой, судя по всему, я была ему
очень нужна, и я была твердо намерена
дожать его до конца и наконец-то хоть кого-то из людей, обитающих в этой стране,
заставить сделать то, что нужно мне, а
не еще кому-то.
- Как вы сказали? Щеколдина? - переспросил он удивленно. - Ну да,
конечно, действительно, Маргарита
Федоровна... Кажется, я видел ее пару раз. Впрочем, может быть, я ошибаюсь?
- Она такая... Запоминающаяся! - добавила я нетерпеливо. - Вся в
кудряшках, низкая, как пень! Брюлечки
обожает... Ножки коротенькие! Ну, такая тетка, знаете, как бы из торгашек или
которые стограммовки в буфетах на вокзалах
разливают! Вот знаете, на кого похожа? На эту тетку из Подольска! Которая
"Властилина", что ли? Которая всех на
миллиарды тряханула! Вот увидите, если ее потрогать, из нее такое посыплется!
Она же теперь на всем городе уселась!
Мэр!
- Ах, вы про эту? - Он вздохнул облегченно. - Кажется, я ее
действительно как-то видел. Но она больше с Ниной
контачила... Ну конечно! Теперь вспомнил! Благотворительность и прочее...
Просила какие-то деньги на восстановление
собора...
- Она это, - мстительно сказала я. - Она всегда там, где деньги!
- А это обязательно? - помолчав, спросил он.
- Что именно?
- Чтобы ее из вашего фамильного замка - в три шеи? И обязательно ли - в
кандалы? Со скандалом и
опубликованием разоблачительной статьи в центральной прессе?
- Не сможете?! Тогда что я тут с вами рассусоливаю? Как говорится,
"гуд-баюшки", "аривидерчи" и - приятно было
познакомиться! Могли бы и раньше тормознуть, чтобы я сдуру мозоли на языке не
натерла! Не можете? Значит, и я ничего
не могу!
Я ему отсалютовала ладошкой и решительно потопала к двери.
- Сядьте! - сказал он негромко, но так, что моей спине сразу стало
холодно. Я обернулась, он стоял, опираясь на
стол ладонями, и это было еще одно его преображение: глаза были как сверла,
стиснутое и искаженное гримасой
прорвавшейся боли лицо - как мел, и кажется, все маски, которые он примерял до
этого, были просто шелухой, которую он
наконец сбросил, перестав валять дурака.
- Еще чего! - пробормотала я машинально. Я не понимала, как он это
сделал, но не успела моргнуть, как он уже
оказался не за столом, а впритык ко мне, руки мои стиснула его мертвая хватка, и
он отшвырнул меня к креслу, в которое я
и плюхнулась, бессильно дрыгнув ногами.
- Вы! Вы! Посмели поднять руку на женщину?!
- Я могу поднять и ногу! И раздавить тебя, как блоху... - хрипло и
глухо сказал он. - Здесь делают то, что нужно
мне, или вообще ничего уже не делают! У тебя слишком длинный язык, но чересчур
короткие извилины...
- Мы уже на "ты"? Какая радость, - съязвила я, но он не обратил на мою
попытку сохранить хотя бы видимость
некоторого достоинства никакого внимания.
- Ты или действительно непроходимая дура, пли просто делаешь вид, что
ничего не понимаешь... - Он говорил както
безжизненно, почти равнодушно, и от этой безжизненности мне впервые стало понастоящему
не по себе. - Думаю -
последнее. Я вышиб эту актрисенку только потому, что увидел - она не сможет
молчать. Она из тех женщин, у которых
хроническое недержание всего, что становится ей известно. Мне не нужен еще ктото,
кто может знать! Ты меня
устраиваешь просто потому, что уже знаешь! Единственная из посторонних... Тебя
искали не для того, чтобы ты мне
демонстрировала здесь свои тощие ножки и драные коленки, изображала из себя
недоделанного графа Монте-Кристо,
который вздумал наехать на тех, кто обеспечил его приличным сроком! Я просто
потрясен, что даже в зоне из тебя так и не
вышибли то, чем тебя нафаршировал твой безупречный дед, как говорится, семья и
школа. Тебе кажется, что ты волчица, а
ты шавка, которую не примет ни одна приличная стая. Одиночка. Дворняга, без
конуры и хозяина, которую просто порвут в
куски, если она не угомонится... И это просто случайность, что до тебя еще не
добрались! Так что для тебя единственное
спасение - это я! Это до тебя доходит?
Лучше бы он орал, ругался, что ли, а не журчал почти шепотом. Его
стеклышки плавали надо мной, как льдинки, он
нависал над креслом глыбиной, и мне почему-то стало пусто, холодно и почти
безразлично. Я опять вляпалась по уши:
благородный герой превратился в обычного крокодила и если еще не хрустел моими
мослами, то только потому, что не
использовал меня в каких-то своих целях, и было очень похоже, что то, что я на
свободе - только видимость, и я просто
перешла из камеры с решетками в камеру без решеток. И опять меня заставят делать
то, что нужно кому-то, а не мне самой.
Он продолжал говорить, напористо и злобно, все громче и громче, а я
заплакала без слез, его искаженную харю
заволокло как будто серым туманом, и я куда-то поплыла, падая в ласковое и
бездумное беспамятство, и мне было горько и
печально оттого, что этого типа я почти полюбила, а он даже не понимает, что я
могла бы сделать все, что ему нужно, даже
без этой идиотской торговли насчет дедушкиного дома, а просто так. Если бы он
сказал: "Помогите мне, госпожа
Басаргина!" Но как раз до самого простого он и не додумался. Самого простого и
обычного. Что делает любая нормальная
баба для мужика, который в беде и который ей ой как небезразличен.
А вместо этого он пугает меня и грозится и уж совершенно напрасно
поминает мои усохшие в зоне прелести, о
состоянии которых я и сама прекрасно знаю...
Я пришла в себя от того, что он перепуганно трясет меня за плечи и
бормочет:
- Что с вами? Вы меня слышите? Слышите? Оказывается, мы с ним снова
перешли на "вы"? Я сняла его лапы с
моих плеч и сказала:
- Ребеночка только не трогайте... Ребеночек ни в чем не виноват!
- Какой, к чертям, ребеночек?.. Ах, этот... При чем тут ребеночек? Вы
меня поняли?
- Конечно, - равнодушно ответила я. - Ваши бобики замели все следы
там, возле церкви. И даже ментура не
догадывается, что там было. И никто не должен знать, что этой женщины больше
нету. Но вам для чего-то надо показать,
что она живая. Кто-то должен помаячить где-то вместо нее. Так, чтобы все, кто в
этом заинтересован, не догадались, что ее
нету. И не будет никогда.
- Что значит - "где-то"? Я же вам внятно объясняю! Это буквально через
несколько часов!
- Слушайте, отстаньте от меня... - слабо сказала я. - Я сделаю все так,
как вам нужно. Единственное, что меня
интересует, останусь ли живой я... Я думала, вы нормальный, а вы тоже жулик! Как
все... Мне-то на все плевать, но у меня -
Гришунька...
- Спасибо!
Он вдруг взял мою руку и поцеловал в ладонь. Губы у него были сухие и
горячие.
Я с интересом повертела рукой и осведомилась:
- Поцелуй Иуды, а?
- Бросьте...
Ну-ну, кажется, он умеет смущаться? Смехотура, да и только. А в общем,
и впрямь - все по фигу, до лампады и
поминальной свечечки. И что там будет, действительно наплевать!
Я ДЕЛАЮ ДЕНЬГИ...
- Вши есть?
Элга держала кончиками пальцев мою кофточку и брезгливо изучала ее.
- А как же! - радостно откликнулась я. - Вошь тюремная, обыкновенная -
платяная и головная! Плюс
плоскушечки... Штучные! Все по песенке: "Я привез тебе, родная, мандавошек из
Китая..." Мочу брать будете? Говнецо на
глист-яйцо? Учтите, возможна ВИЧ-инфекция, вероятна чума бубонная... Но уж
проказа - наверняка!
Я стреляла в нее в упор, пытаясь пробить броню совершенной
невозмутимости и явно сдерживаемого презрения.
Она со мной не разговаривала, бесшумно шла за спиной, командовала: "В лифт!",
"Налево!", "Прямо!", а теперь приказала:
"Снять все!"
В громадных ванных хоромах с полом на двух уровнях, зеркальными стенами
и потолком было тепло, воздух
пронизывали все ароматы Аравии, в джакузи бурлила и пенилась розовая пена
шампуня, но черный мраморный пол
холодил босые ноги, и я топталась, как цапля, обхватив плечи руками.
Голый человек всегда беспомощен, у нас на острове самые крутые мамочки
ломались, когда их засаживали голыми
в карцер за особенно злостные нарушения режима и разборки. Я стояла перед этой
особой совершенно голая. И злилась еще
и оттого, что мне жутко хотелось плюхнуться в нежную пену и впервые после моего
исхода с северов по-настоящему
отмыться.
- Слишком много лишних слов. Это непродуктивно, - сказала она
равнодушно, словно и не понимала моих
попыток завести ее. Перевернула на подзеркальнике старинные песочные часы,
постучала ногтем, стронув струйку белого
песка, и заявила: - Вы имеете двадцать минут... На все процедуры.
- А если я... - начала было, но она вдруг звенящим голосом оборвала
меня:
- Молчать!
- Ого! - с уважением заметила я. - В войсках СС не служили, мадам? Есть
в вас что-то гестаповское... В каком чине
изволите пребывать? Как минимум "гоп-стоп-унтер-штурмбаннфюрер"! Верно?
- Исполнять!
Показалось мне или нет, но, кажется, все-таки в ее янтарях первый раз
шевельнулось смешливое любопытство.
- А вы меня - по шее... - проворчала я и плюхнулась в ванну так, чтобы
забрызгать ее.
Она этого как бы и не заметила, вынула из стенного шкафа в дальнем углу
веревочную швабру с пластмассовым
черенком, подцепила черенком мои одежды, частично сложенные на пуфике, а
частично валявшиеся на полу, явно
демонстрируя мне, что даже прикасаться к ним ей противно, и понесла мои трусики,
лифчик, юбку, кофту прочь.
- Эй, оставьте в покое мое барахло!
- Оно вам больше не понадобится.
В общем, лишила эта коротышка меня моей лягушачьей шкурки, и хотя до
царевны-лягушечки мне было очень
далеко, но именно с этого акта и началось преображение Л. Басаргиной во что-то
совершенно непонятное, но, конечно, это
дошло до меня гораздо позже.
Я разобралась с десятком кранов, педалей и кнопок, венчавших изголовье
этого сверхмощного агрегата из
абрикосового цвета фаянса, усилила напор и вознеслась на упругих струях, в пене,
почти до вершин блаженства.
Почти...
Потому что уже здесь я впервые ощутила незримое присутствие Хозяйки,
Настоящей Женщины, которая, конечно
же, если и не проектировала сама, то приспосабливала этот водяной рай под себя:
от матовых бестеневых плафонов и бра,
вделанных в стены, облицованные кремовой итальянской плиткой, по которой порхали
темно-коричневые и желтые
бабочки и стрекозы, до множества удобных шкафчиков, полок и полочек,
заставленных сосудами с пенами, шампунями и
ароматными солями, удобными пуфами из не боящейся влаги кожи, чайным столиком
поодаль, на котором еще стоял
чайник марки "Мулинекс", были видны неубранная массивная чашка, а в пепельнице -
бугристой громадной океанской
раковине с перламутровым чревом - еще лежал изжеванный окурок коричневой сигарки
со следами губной помады.
Низкое удобное кресло из такой же кожи, как и пуфики, было сдвинуто под
большой колпак для сушки волос, возле
кресла валялись домашние туфли без задников, в опушке из рыжего меха, и мне
вдруг показалось, что хозяйка всего этого
только вышла на миг, сейчас вернется и скажет: "А с чего это ты забралась в мою
ванну, девка?"
Я как-то сразу погасла и, хотя в песочных часах еще струилось,
выдернула пробку, чтобы спустить воду,
ополоснулась из душевой головки и вылезла из джакузи. На сушилке висело мохнатое
банное полотенце, но им уже
пользовались, я сдвинула створку зеркального стенного шкафа, взяла из стопки
свежее полотенце, накинула на плечи и
уселась под колпак сушиться.
Поглядела на валявшиеся меховушки, но надевать туфли не стала, хотя они
могли бы и подойти.
По Элге Карловне можно было проверять хронометры - она появилась точно
в тот миг, когда в часах упала
последняя песчинка. Она успела переодеться в рабочий комбинезон из ношеной
джинсы, с лямками и карманом на груди,
голову по брови повязала тугой синей косынкой и была похожа на мастерового,
которому предстоит работа. На плече она
несла махровый халат, а в руках - поднос, на котором лежала сдобная булка и
стояла большая кружка с чем-то черным и
дымящимся.
Она бросила мне на колени халат, я надела его, даже мне он был велик,
явно с плеча Туманского.
- Это необходимо кушать, - сказала Элга. - А это глотать...
Она выложила розовую капсулку.
- Зачем?
- Это не наркотик. Просто дает большой стимул. Чтобы не спать. Я
полагаю, что нам предстоит ночь без сна... День
тоже.
- А это что такое? - пригубила я из кружки ароматную жидкость с
непонятным привкусом, что-то горько-сладкое,
пряное, с запахом корицы и мускуса.
- Это для энергичности, - усмехнулась она, заметив мои колебания. -
Мой рецепт... Проверено на моем организме.
Если этим зарядить ракету, можно лететь на Луну...
- На Луне мне, кажется, делать нечего, - вздохнула я. - А вот во что я
у вас запряглась?
- Не надо печали... Это просто полезно и вкусно. Она одобрительно
покивала, когда я начала есть, сдоба была
свежая, запивочка тоже годилась, но больше всего мне понравилось, что она не
стала смотреть, как я жую, а деловито
занялась приборкой, подтирая мокрые пятна на полу, переставляя флаконы, а
попутно вынула откуда-то большие вьетнамки
и положила у моих ног.
Потом она уселась на пуфик поодаль и закурила, щелкнув золотым
портсигарчиком.
- Я полагаю, вы имеете любопытство, - сказала она неожиданно мягко. -
У нас есть еще десять минут.
Спрашивайте! Симон приказал мне на все отвечать...
- Вы кто?
- Если не нарушать формальной логичности, официально я - никто, -
подумав, сказала она. - Если исходить из
того, что я умею, то в вашем возрасте я считала себя художником, у меня хорошо
шла керамика, я имела сильную
муфельную печку и увлекалась эмалью с перегородками. Да, именно так,
перегородчатая эмаль. По старинным рецептам. Я
умею хорошо фотографировать, немножко конструирую одежду для дам большой
полноты, немного визажирую, немножко
перевожу с немецкого, немножко музицирую, играю в бридж на уровне чемпионов и
люблю лошадей... Достаточно?
- Не очень, - честно призналась я. - Вы немка?
- Нет. Я латышка. Из Курляндии. Но я училась в Дрездене. Меня посылали
в художественный техникум, когда
Дрезден был народно-демократическим, а Латвия считалась советской... Наверное,
это не очень существенно, а?
- Ладно, - согласилась я. - Давайте посущественней... За что вам
платят?
- Это довольно трудно объяснить. - Фарфоровое личико ее оживилось, она
забавно дернула носишком и зафыркала,
и я не без изумления поняла, что она умеет не только орать, как капрал, но и
хихикать. - Я имею большую известность как
специалист по "нюшкам"...
- По чему?!
- О, это очень просто! Я работаю как папа Карло! Я беру обыкновенное
дикое деревянное бревно, определяю срок
исполнения заказа, назначаю мою цену... И работаю! Иногда это занимает тричетыре
месяца, иногда не меньше года, но
часто бывают случаи, когда я расторгаю контракт очень спешно... У меня уже есть
опыт, и мне хватает нескольких дней,
чтобы понять, что мои усилия не приведут к реальному результату, что полено
останется поленом, даже если я научу его
говорить по-человечески, не ковырять в зубах вилкой за столом, не увешивать себя
драгоценностями, как рождественская
елка, если выходишь на прогулку с модной собакой, ну, и как высшее достижение -
отличать скрипку от виолончели,
Первый концерт Чайковского от "Что же ты, зараза, бровь свою подбрила...", а
кредитную карточку - от географической...
- Это вы так шутите?
- О, если бы! - Янтарные глаза ее потемнели. - У меня есть опыт! Они
все обезумели от неожиданных громадных
денег.. Им кажется, что стоит только немного заплатить, и они превратятся в
настоящих дам, истинных женщин, не просто
смазливых, но таинственных, влекущих, недосягаемых. Никто из них не может
понять, что быть женщиной - это не только
сумма уловок, пластические операции, гормональные впрыскивания и десятки тысяч
на косметику или платье от
Юдашкина! Нужен мозг, нужен характер, нужно желание, доходящее до отчаяния!
Конечно, можно понять их мужей...
Они хотят демонстрировать публике что-то представляющее настоящую ценность, а не
просто детородную машину для
производства наследников! Но что они понимают, эти выскочки? Вчера он еще
командовал своей братвой, носил на шее
"голду" весом в три кило и носился на краденом в Европе "пятисотом"
"мерседесе"... Сегодня до него дошло - он
занимается легальными делами, его научили завязывать галстук, ходить в
начищенной обуви, носить скромные, но понастоящему
дорогие костюмы, и ему объяснили, что отечественная "Волга" - это
тоже становится модным и даже
патриотичным. Но даже самые умные и способные из этих новых, а среди них я
встречала действительно очень талантливых
в бизнесе мужчин, не могут представить, что только моих усилий мало! Что я могу
поделать с его даже горячо любимой
супругой, если ее по-настоящему интересуют только тряпки, она лопает, как
поросенок, и пьет, как матрос с рыбацкого
сейнера, спит до полудня, отвергает всякую дисциплину, не понимает, что такое
режим, совершенно убеждена, что если у
нее вилла в Испании или особняк во Фриско, то она может орать и топать ногами на
любого, у кого всего лишь жалкая
сберкнижка в сберкассе! Я таких называю "нюшками" и сбегаю от них почти
немедленно! Нет, у меня, конечно, есть
настоящие удачи... Иначе у меня бы не было имени! Но я их могу пересчитать по
пальцам... И это почти за десять лет!
Она говорила это небрежно, весело, рассекая пальцем дымок от сигареты,
и, казалось, распахнулась как теплая
дружеская ладошка. Но настоящего веселья в ее голосе не было; я понимала, что
она пытается оценить и определить меня
по ответной реакции, как бы дает понять, что я разделю ее иронию, потому что она
поднимает меня на уровень выше
"нюшек", смогу по достоинству оценить ее как некоего Пигмалиона в юбке, который
ваяет и пытается оживить тупых
Галатей российского разлива, но мне все время казалось, что меня то и дело
касается, почти ласково, пушистая невесомая
кошачья лапа, готовая мгновенно выпустить острые и опасные когти.
Она ловко ушла от ответа на мой вопрос, когда я спросила, во что
впрягаюсь, я сделала вид, что не заметила этого, с
удовольствием приканчивала сдобу и пила из кружки - смесь была действительно
мощная, допинговая, я буквально
чувствовала, как к щекам приливает кровь, сонная одурь и размеренность после
купания исчезают, и, в общем, я начала
задумываться над тем, есть ли возможность хоть как-то улепетнуть от этой милой
онемеченной латышки и унести ноги за
пределы столь мощно охраняемой территории. С Гришунькой, конечно.
Но голышом это делать я не собиралась. К тому же кое-что меня
действительно интересовало, и я как можно
наивнее сказала:
- Элга Карловна, миленькая, раз вы здесь в курсах всех дел, так, может
быть, хотя бы вы наконец скажете, что я
должна буду сделать?
- О, как раз это не в моей компетенции! - сообщила она, не теряя
веселости. - Вам объяснят... Она взглянула на
свои часики.
- Вы насыщены? У нас истекает время...
- Еще чуточек... Дососу! Очень вкусно! Я вытряхнула из кружки последние
густые капли, почмокала и спросила:
- Я правильно понимаю? Вы при супруге этого самого Туманского тоже по
контракту вкалывали? Делали из нее
даму?
И кто меня тянул за язык? Кажется, я невольно ударила по самому
больному. Личико ее странно исказилось,
словно стянулось в тугой кулак, подбородок бессильно задрожал, глаза начали
заплывать мокрым, и она закрыла лицо
ладошками, сразу сжавшись, сгорбившись, став еще меньше, чем была на самом деле.
Она кричала, выла беззвучно - это
было страшно. Она отвернулась, ткнулась лбом в стенку, царапала зеркало ногтями
бессмысленно и отчаянно.
- О нет... Нет... - хрипло и клокочуще выдавливала она из горла.
Я рванула к крану и налила в кружку холодной воды.
- Выпейте...
Я тронула ее за острое плечо, она оглянулась, но, кажется, меня не
видела. Глаза были совершенно пусты, без дна,
ледяная желтая прозрачность.
Я втиснула ей кружку в ладонь. Она долго и бессмысленно рассматривала
ее и потом с размаху разбила о
мраморный подзеркальник, осколки брызнули по полу.
- Я приношу извинения, - четко и спокойно сказала она. - Есть вещи,
которые вас совершенно не касаются. Мы
не имеем больше времени. Идите за мной!
Охранник сидел у двери, широко расставив ноги, и дремал, прикрыв глаза.
У него было широкое, копченое, как
окорок, лицо, в распахе серой форменной куртки была видна белая сбруя из
кожзаменителя с кобурой, а к поясу были
прицеплены наручники. Это был тот самый "старшой" с джипа, которого я видела
возле церквушки.
Я поднялась из кресла-вертушки офисной модели с подзатыльником, ресницы
его дрогнули, и он привстал.
- Не боись, служивый... Не смоюсь!
Я пошла к окну в эркере, нависавшем над территорией на высоте третьего
этажа. Он нервно засопел и отвел глаза -
если верха у меня уже были прикрыты тонкой водолазкой, то низы, пониже пупка,
были обнажены - черные трусишки,
темный пояс с подвязками, на которых были вышиты красные розочки, все новое, я
только магазинные этикетки содрала.
Босоножки-плетенки почти без каблука немного жали, но терпеть было можно.
Окно было распахнуто в сырую ночь, аккуратно затянутое мелкой сеткой от
комарья. В темном небе
просматривались просветы посветлее, над дальним лесом помигивали зарницы и
перекатывало - где-то не очень далеко
шел дождь.
На территории опять что-то случилось: легковушки отчаливали со стоянки,
сигналили и вереницей выезжали за
главные ворота, огни их стоп-сигналов расплывались багровыми пятнами. Похоже,
какое-то толковище закончилось и
гости - или кто они там такие? - убирались в Москву.
Спрашивать этого отдрессированного служебного овчара с наручниками было
бессмысленно, и я еще раз оглядела
помещение. То, что это рабочий кабинет именно женщины, понять было несложно: на
полках были расставлены
сувенирные куколки в иноземных костюмах - мексиканские сомбрерщики, негритоски и
малайки, чего ни один уважающий
себя делец держать не станет, у письменного стола в напольной вазе-бочонке, не
то китайской, не то японской, расписанной
алыми иероглифами, стоял какой-то экзотический цветок, в общем, деревце с
лакированной листвой и пряно пахнущими
сиреневыми соцветиями.
По кабинету вразброс было натыкано несколько чемоданов и сумок из
одного набора - все из желтой мягкой кожи,
с наклейками гостиниц и неснятыми ярлыками авиакомпании "САС". Похоже, что
хозяйка их просто бросила, не торопясь
открыть.
Тем страннее, почти нелепо смотрелось все остальное - холодный черный
металл стеллажей, забитых какими-то
канцелярскими папками, серые пластмассовые кожухи, целое нагромождение техники,
окружавшее массивный
письменный стол, на подставках и приставках - мощный компьютер с монитором в
метр, на мерцающем экране которого
бесконечновозникала и куда-то уплывала мерцающая электронная рыбка, блоки
дополнительной памяти, плоский принтер,
батарея одинаковых телефонов, факс и еще какие-то устройства, о предназначении
которых я не могла даже догадаться.
Кресло на колесиках, в котором бывшая хозяйка могла разъезжать по
паркету не вставая, было прикрыто хорошо
выделанной пушистой рысьей шкурой - зябко ей здесь бывало, что ли? А в
подлокотники были встроены какие-то клавиши
и кнопки, отчего оно напоминало кресло летчика в пилотской кабине. Куда-то эта
бедолага летела, куда-то вела свой
корабль, к чему-то стремилась, только приземлилась, похоже, совсем не в точке
назначения...
Конечно, впервые вступив в этот кабинет, я и представить себе не могла,
что именно здесь мне предстоит провести
еще немало дней и что вся эта машинерия станет для меня простой и понятной, как
кастрюля в кухне, и я здесь все вычищу,
выброшу и переменю, чтобы ничто даже в намеке не напоминало мне о прежней
владелице, тем более что меня
интересовало совсем другое.
Здесь не было ни памятных фотографий, ни картинок на стенах, но в
дальнем углу штофные обои были забрызганы
масляными подтеками, там с крючка свисал обрывок толстой серебряной цепки, а на
паркете валялась вывалившаяся из
серебряной оковки обычная церковная лампадка из зеленого бутылочного стекла.
Кто-то вырвал ее из стены, как говорится,
с корнем.
Выше лампадки осталась висеть, хотя и скособоченно, небольшая, почти
черная иконка в окладе - Дева Мария с
младенцем на руках. Я в иконах понимаю мало, только то, что когда-то пытался мне
втолковать дед, да еще Гаша старалась
приобщить меня, водя в церковь на Пасху и Рождество и постоянно напоминая мне,
что я все-таки крещеная. Но то, что это
очень старая икона, было даже мне понятно по изгибу пересохшей доски, на которой
она была писана, мельчайшей сети
трещинок и того ощущения вековой намоленности, которое не передается никакими
словами.
Небольшие, почти миниатюрные лики Богоматери и Младенца словно
светились, проступая из мглы, и глаза
ребенка были гораздо умудреннее и проницательнее, чем у той, что держала его на
руках. Венцы были тускловатыми, и от
этого особенно яркими казались мазки - зеленые, алые и желтые, которые в двухтрех
местах пробивались сквозь темень от
их одежд. Похоже, что запись пытались реставрировать, но потом оставили как
была.
Даже мне было понятно, что доска сама по себе драгоценна. Но она еще
была и заключена в тончайшей работы
оклад с клеймами, желтый металл которого делал ее тяжелой, как слиток. В оклад
были искусно вделаны крупные
прозрачные аметисты, рубины винного цвета, россыпной речной жемчуг и несколько
граненых крупинок, брызнувших
радужным светом.
Казалось бы, такую радость надо беречь как зеницу ока, но икона была
беспощадно изуродована, истыкана в
нескольких местах чем-то острым, словно какая-то свихнувшаяся птица долбила ее
клювом, метя в глаза Деве Марии. Но
глаза уцелели, только под одним была глубокая рана, в глубине которой
проглядывало что-то серое, а в горле Девы торчал
какой-то стальной острый обломок, загнанный в древесину глубоко, с почти
нечеловеческой силой.
Удар был так силен, что икона треснула по вертикали, и тонкая, как
паутина, трещина рассекала смуглую щеку,
висок и венец женщины и уходила вверх, под оклад, а уходя вниз, отсекала босые
ножки младенчика.
Я потрогала пальцем острый скол железки и поняла, что это кто-то вогнал
в икону, сомкнув лезвия, как клинок,
обычные канцелярские ножницы, лезвия застряли в древесине, а металл не выдержал
и обломился у того места, где
половинки соединяет винтик.
Удар был дикий - это же как голой ладонью гвоздь вогнать...
От одного вида всего этого изувеченного мне стало тревожно. Я хотела
потихонечку раскрутить охранника, чтобы
он не молчал, как памятник железному Феликсу, но не успела, он прислушался и
вскочил, нюх на хозяина у него был
отработан.
Пнув ногой дверь, быстро вошел Туманский.
- Почему еще не готовы? Где Элга?
- Что-то химичит с брюками для меня. Верх годится, а низ удлиняется...
Он покосился на мои голые ноги, фыркнул и сказал охраннику:
- Там со склада кое-что берут... Проверь, чтобы все было... Как всегда!
Охранник растворился.
Туманский осел в кресло и сильно потер лицо ладонями. Лицо было мятое,
глаза, окруженные темными кругами,
глубоко ввалились, а на щеках пробивалась густая щетинка небритости.
Я снова потрогала иконку и сказала:
- У вас что тут, и психи водятся? Кто же руку-то поднял на такое?
- А вот это к вам никакого отношения не имеет... - поморщился он.
Он не просто мне рот затыкал, он словно и видеть меня здесь не хотел -
уткнулся носом в пол, грыз чубук погасшей
трубки.
Я подумала, повернулась к иконе, перекрестилась и начала тихонечко,
припоминая Гашины уроки:
- "Пресвятая Владычица моя Богородица, святыми твоими и всесильными
мольбами..."
- Вы что это делаете? - очумело вскинул он голову.
- Молитву творю... - смиренно сказала я. - Мы же с нею как бы погорели
обе, мне досталось, ей, видите, тоже... Я
так думаю, что уж она меня поймет... "...святыми твоими и всесильными мольбами
отжени от мене смиренного и
окаянного раба твоего..." - продолжала я.
- Нелогично! - Он сердито скалился, изображая улыбочку. - Вы же не раб,
вы - рабыня! А "отжени"? Что это значит
- "прогони"? Что же именно?
- "Уныние, забвение, неразумие, нерадение, и вся скверные и хульные
помышления от окаянного моего сердца и
помрачение ума моего", - повернувшись к нему спиной, чеканила я. - "И погаси
пламень страстей моих, яко нищь есмь и
окаянен, и избави мя от многих лютых воспоминаний и предприятий, и от всех
действий злых освободи мя..."
- Красиво... - вдруг глухо признался он.
- Главное - точно, - сказала я. - Особенно насчет "нищь есмь и
окаянен"... И воспоминания, конечно, "лютые"...
Куда денешься?
- Снимите это, пожалуйста... Сразу снять надо было, да ни у кого
соображения не хватило.
Я осторожно сняла иконку с крюка и положила на стол.
- Интересно, сколько ей лет? Или веков?
- Понятия не имею. Это все... Нина Викентьевна. Для нее искали и нашли.
Какие-то ее новосибирские подруги.
Откопали этот образок на Телецком озере, не то в монастыре, не то в какой-то
часовне. Я-то сдуру посмеялся, а она, так
выходит, действительно поверила... Что поможет. Смешно... С ее неверием никому и
ни во что? Я ведь, если честно, считал
- просто блажь... А вот она, оказывается, действительно все вымаливала, просила,
значит...
- Что просила?
- А что может просить женщина на излете? Когда не так уж много
остается? Ребенка, конечно...
- Это она... сделала?
- Да.
- Зачем?
- Не знаю. Могу только догадываться. - Он сильно похрустел пальцами,
щека подергивалась. - Меня здесь не было.
Улетала без меня, возвратилась без меня. Все решила - без меня. Впрочем,
последнее время она почти все решала без меня...
Говорят, она была очень пьяна, почти безумна... Всех гнала в шею, даже Элгу! Эти
дуболомы из охраны ничего не могли с
нею поделать... Она их держала в кулаке, все навытяжку! Даже ключи от ее любимой
тачки отобрать не решились... Меня
вызвали из Москвы слишком поздно! Слишком... Но ведь вы и сами все это знаете?
Ведь это именно с вами я говорил по
мобильнику.
Что-то тут было не так, чего-то Туманский недоговаривал, но я
угадывала, что он, может быть впервые, говорит
вслух не столько с посторонним человеком, сколько сам с собой, и, наверное, это
лопнуло и прорвалось, как гнойник,
именно при мне, потому что, как я понимала, все эти последние дни перед
большинством людей ему нужно было делать
вид, что ничего не случилось, что его жена жива, и конечно же он кому-то должен
был лгать, как-то выкручиваться, может
быть, даже шутить и смеяться, но я была как раз той, перед которой темнить не
имело никакого смысла. Я знала, и он не
выдержал...
Я вернулась в угол, подняла с полу скользкие от пролитого лампадного
масла серебряные цепки, к которым
крепилась сама лампада, сняла с крюка обрывок цепи и аккуратно положила на
столешницу рядом с иконой. Темные глаза
Богоматери были как живые, а зрачки странно и печально отсвечивали. И совершенно
нелепой была пробоина на смуглой
впалой щеке ее, и дико торчал этот огрызок металла, а грубая глубокая царапина
рассекала нежную пяточку младенчика с
крохотными пальчиками.
Вообще-то, отношение у меня к вере и верующим не то чтобы сложное, но
по сути - никакое. И я не собиралась
обвинять эту самую Нину Викентьевну в богохульстве. Просто это было красиво,
старинно и кому-то очень нужно, где-то
там, телецким богомольцам и еще каким-то людям. И что-то я не могла до конца
поверить, что хозяйка всего этого дошла
до такого отчаяния и осатанения, ухватившись за первое, что попалось под руку,
только из-за того, что поверила в чудо,
которое не состоялось.
Не помогла ей, выходит, Дева Мария ни зачать, ни выносить, ни родить...
Что-то тут не совпадало, по моему
мнению, такая женщина, как Туманская, могла бы пойти вразнос по более мощной
причине. И по-моему, такие особы, как
она, больше доверяют гинекологам, чем чудотворцам. Нет, тут была еще какая-то
муть, какая-то мгла...
Он вдруг выдвинул ящик стола, нашарил там пакет из пленки и вынул из
него небольшой плоский черный
пистолетик, похожий на игрушечный. Извлек из рукоятки магазин, латунные
патрончики с серыми пульками тоже были
как игрушечные.
- Вот из этого... она... - сообщил он. - Итальянский... Полицейский
"Автоматик", калибр восемь миллиметров...
Вообще-то газовый, но кто-то переделал под боевой патрон. И никто не может мне
сказать, где она это дерьмо раздобыла. И
когда... Стреляла в сердце, понимаешь?
- Я знаю.
- А... ну да... Как думаешь, ей было очень больно?
- Я думаю, что ей было очень страшно... Мне бы было, - сказала я. - А
она как-то все это объяснила? Ну, записка
там... Какое-нибудь письмо...
- Нет. Ничего, - помолчав, признался он. - Вообще-то все держали ее за
красивую женщину, весьма устроенную
семейно и очень удачливую в делах. Но я-то всегда знал - она из таких,
стержневых, железных! Такие никогда себя не
обманывают. И если что-то решают всерьез, никто помешать не может... Даже я!
- Может быть, вы ее обидели? Или как? - осторожно спросила я.
- Или как... - Он криво ухмыльнулся. - Она все делала втихую. Не верила
своему счастью. Боялась спугнуть удачу...
Не знаю... Даже Элге она ничего не сказала. Пока не вернулась. Какое-то время
назад у нее прекратились эти самые... ваши
дамские дела... Она решила - все, состоялось! В нашу медицину она никогда не
верила, где-то в Баварии есть клиника, как
она выражалась, "по потрошкам", она там бывала и до этого. Вот она и рванула
туда... Ну, а там - эти медицинские фрау и
герры... у них так принято - ничего не скрывать... Какой-то особенный скоростной
канцер, уже с метастазами, и именно в
областях повышенной... интимности! Ну, сейчас это хоть как-то, но лечится,
особенно у тевтонов, во всяком случае жизнь
продлевают на какое-то время. Ей предложили какую-то суперсовременную терапию с
химией, лазерами, мазерами, не
знаю, что там еще, и почти немедленно - под нож...
Туманский слепо смотрел на стеллажи, моргал, морщился.
Ткнул трубкой, рука подрагивала мелко.
- Где-то тут я припрятал всю эту диагностику... толщиной с первый том
"Капитала"... Анализы, снимки,
заключения! Все на "дойче шпрахе" и латыни, но понять можно. Они тут с Элгой
пображничали, сначала она помалкивала,
а потом призналась... Сказала, что не даст себя обстрогать и выпотрошить до
оболочки, что это нелепо и гнусно - заставлять
меня жить с бесполым монстром, у которого вместо грудей - импортные протезные
сисечки или наши российские мешочки
с просом, а вместо остального - унитазные патрубки для вывода отходов... К тому
же она считала, что может остаться лысой
на весь срок, который ей отпущен. В общем, она представила нашу дальнейшую жизнь
как систему взаимных мук, не
собиралась именно меня на них обрекать, терпеть ее, такую... И заявила, что я ее
должен помнить только настоящей
женщиной! Они тут вместе рыдали и клюкали, клюкали и рыдали и сходились на том,
что именно меня надо пожалеть и не
выбить из седла сразу, а постепенно подготовить к неизбежной разлуке... Эти
идиотки додумались до того, что ей, пока не
поздно, нужно публично наставить мне рога с кем-нибудь из мужиков, которым она
не безразлична, засим должен был
последовать скандал, развод и иная мутота! После чего обесчещенный супруг, то
есть я, отправит ее ко всем чертям и
думать о ней забудет! Лихо?
- А потом? - Больше всего мне хотелось, чтобы он перестал ковырять себя
по живому. И еще я поняла, что он очень
сильно любит свою бедолагу и пока еще просто не может понять, принять трезво то,
что ее никогда не будет.
- А потом у нее началась истерика... - хмуро ответил он. - И если она
прогнала от себя даже Элгу, значит, ей стало
не просто плохо. Безвыходно. Ну, а когда они все-таки осмелились вызвать меня из
Москвы - ее здесь уже не было.
Туманский поднялся, побрел к стене, сдвинул панель, за которой стояли
бутылки, и, сковырнув пробку, начал пить
из горлышка что-то бесцветное.
- Представляю, как - она здесь... металась... Одна, - хрипло сказал он.
- О, черт! Где же они все?!
- Так что я там должна исполнить? - сухо сказала я, нагличая, потому
что больше всего боялась расплакаться. -
Давайте! Давайте! Что вы все кольца вьете вокруг да около?
Он посмотрел на меня удивленно, пожал плечами, склонился к клавиатуре
компьютера, пробежал пальцами и
сказал:
- Информация к размышлению. Взгляните-ка, Басаргина!
Я заглянула. Экран монитора стал белым, и на нем четко выстроились
черные колонки каких-то цифр,
перемежаемых латинскими литерами, непонятными словечками на английском,
немецком, итальянском и, кажется, даже
испанском.
- Это пароли, шифры и номера счетов, а также суммы вкладов, размещенных
в ряде банков, не российских,
конечно, которыми владеет или имеет право распоряжаться Нина Викентьевна
Туманская.
- Владела?
- Нет. Владеет. И распоряжается, - твердо сказал он. - И будет
распоряжаться и владеть до тех пор, пока не
просочится информация - а это произойдет неизбежно, - что ее больше нет...
- Ага... - сказала я. - Вот теперь понятно! Значит, это я - как бы она!
И должна выковырять для вас эту денежку,
пока никто не дотумкал?
- О, господи! - фыркнул он. - Вам бы это не удалось, даже если бы вы
появились в каком-нибудь Цюрихе или на
Багамах в сопровождении батальона десантников! Вы просто не имеете представления
о том, что такое система банковской
безопасности и защиты вкладов, даже безымянных... Нет, это дела далеко не
ближнего будущего, связанные с правами
наследования, совместного владения и прочей юриспруденцией. Я просто хочу, чтобы
вы представили масштаб сумм и дел,
которые были ей поручены... В общем, чем она рулила...
- Это в валюте, что ли? Доллары? Вот это что? Тыщи? - ткнула я наугад.
- Это не доллары, это дойчмарки... Шестьдесят девять миллионов,
кажется... - пригляделся он.
- Ого! Значит, вы такой богатенький?
- Не я, - покачал он головой. - То есть не совсем я... Понимаете,
Лизавета Юрьевна, есть такое понятие, как
коммерческая тайна... И не только коммерческая. Формально я нищ и гол. Ну, не
совсем гол и нищ на уровне юного балбеса
из "новых русских", который торгует какими-нибудь контрабандными консервами,
пережившими срок годности, и считает,
что он в порядке, если обзавелся "мерсом" и квартирой на двух уровнях... Но в
общем-то это мелочевка. Не то, чем можно
по-настоящему оперировать. Видите ли, Лиза, дело в том, что несколько лет назад
я замкнул основные дела на Нине!
Большинство персон и фирм, с которыми она имела дела, даже не подозревают, что
за всем этим маячу именно я... Ну, не
один, конечно! Есть очень крупные и весьма ответственные лица, с которыми я,
скажем, дружен еще со времен павловской
денежной реформы, фальшивых авизо и совершенно идиотских казенных кредитов,
которые никогда не возвращаются в
казну. Это вам понятно?
- Да вы не виляйте! - ухмыльнулась я. - Мы об таких, как вы, в зоне все
языки обмозолили! Сказано же -
свистнешь блок сигарет или бутыльмент из коммерческого киоска - закон на страже:
"малым агитатором" из ментовской
резины по почкам, статья, срок и на нары! Упрешь миллиард под какие-нибудь чеки
"Урожай" или народный
автомобильчик - и даешь в депутаты! А то и круче! И это только то, что на виду,
а то, что там за спинами творится, и кто за
всем этим в действительности стоит, кто узнает? Туман... Вы же тоже засветиться
боитесь;.. А с чего? Тоже, если что - за
шкирку и в Лефортово, да? Сколько вы лично уперли-то? А тут вот - я с дедом...
Домушечка наш... И она, как вы! Все мое -
мое и твое - тоже мое! Да?!
Я уже орала.
- О, боже! Какой примитив... - угрюмо пожал он плечами. - Я считал - вы
умнее...
- Ладно... Что там у вас? Валяйте... - Я сорвалась до поросячьего визга
и понимала - в чем-то он прав: что есть, то
есть, и чем больше вопишь, тем смешнее и наивнее выглядишь. Кто я такая для
таких, как он? Что-то там дергается,
придавленное казенным сапогом, скулит и пытается выжить...
- У нас контракт. В общем, сделка... Которая готовилась почти полгода.
Специалистами, конечно. Юристы,
эксперты, директорат... Нина Викентьевна в детали не очень входила и в
подготовке акции почти не участвовала, черновую
работу она всегда оставляла спецам, за собой оставляла только контроль и
заключительную фазу. Но эта фаза, то есть
подписание итоговых документов, - только ее прерогатива. Только она имеет право
на подпись. И все это она должна была
сделать завтра, не позднее шестнадцати ноль-ноль... В общем, если это не
произойдет, я действительно буду и нищ и гол...
Без преувеличения. Меня разденут до нитки. В лучшем случае. Думаю, что этим дело
не ограничится. Я уже сижу в
приличной долговой яме, и, если не гарантирую возврат кредитов, мне придется все
бросать и уносить, ноги. Впрочем, вряд
ли мне это дадут сделать. Есть ряд популярных вариантов, от пули в подъезде до
элементарного ДТП... Или еще что-нибудь
из разряда трагических случайностей... Так что все теперь зависит от вас!
- Ну и как это будет выглядеть?
- Во всяком случае, изображать Штирлица в кругу врагов вам не придется.
Все просчитано, продумано и
подготовлено. Круг людей, которые знают Нину, сужен до предела. На главном
заключительном этапе примут участие
четверо, кроме вас. Трое из них никогда ее не видели Четвертый знал ее почти так
же прекрасно, как и я, но он будет
молчать. Сделка, в общем, почти конспиративная, оглашению не подлежит, так что
те меры, которые приняты, ни у кого
удивления де вызовут...
- Я не знаю, как она подписывается...
- Да бросьте вы! - Он зафыркал, сдерживая смех. - Поставите какуюнибудь
закорюку. Ее удостоверят. Есть кому...
- Это же... криминал...
- Конечно, - согласился он.
- А что со мной будет? Потом? Тоже - подъезд или в автомобильчике
кокнете? Вы же у меня на крючке будете...
Такое не прощается!
- Поменьше читайте детективы, Лиза... - устало сказал он. - Люди редко
понимают друг друга, когда им хорошо. На
беде сходятся гораздо надежнее. Вам - худо, мне - еще горше... Я думаю, мы
поладим!
- Но вы будете рядом? Если что? Там? Поможете? Подскажете? Если что не
так пойдет...
- Нет, - покачал он головой. - Меня рядом не будет. Меня никогда в
таких делах рядом с нею не было. Все знают,
что она и близко не подпускала меня к делам. Для всех я бездельник, которого
просто содержит красивая и многоимущая
дама. Бабник, поддавала, игрок, пропадающий на ипподроме, - в общем, нечто
беспутное, трепло, постельная фигура,
которую умная женщина содержит только для того, чтобы было кому подавать ей
шубку и маячить где-то рядом на
светских тусовках или концертах "Виртуозов Москвы"... Все знают, что я когда-то
начинал какой-то свой бизнес, но
бездарно все профукал, разорился и, если бы не она, окончил свой путь в
бомжах... Так удобнее, Лиза! Во всяком случае,
надежнее. Вы думаете, я один на Москве такой... декоративный? Видите, я с вами
совершенно откровенен...
Он печально и ласково рокотал, будто обволакивал меня своими горестями,
и мне его становилось по-настоящему
жалко, и я почти гордилась тем, что теперь только от меня зависит, преодолеет ли
он пропасть, открывшуюся перед ним,
или рухнет в нее, чтобы никогда больше не подняться. И это конечно же было еще
одно его преображение, и он снова текуче
менялся, как очень талантливый, опытный актер, который точно знает, что делать
для того, чтобы вызвать слезу сочувствия
и ощущение соучастия, приязнь и понимание публики в зрительном зале. И вся
разница была в том, что сценой на этот раз
был кабинет его такой же разнесчастный супруги, а единственным зрителем,
которого он неумолимо затягивал в свою игру,
была я.
Вошла наконец Элга, злобно-напряженная. Она несла на вешалке
отглаженный жакет почти мужского кроя из
темнокоричневой материи и такие же брюки, которые они удлинила, отвернув
обшлага, снизу.
Туманский деликатно ушел к столу, а я переоделась, поглядывая на Элгу,
которая расчесывала гребнем паричок из
коллекции Туманской, похожий на шапочку из темного меха с более светлыми,
похожими на перышки, прядями. Потом
она вскрыла большой чемодан на колесиках и начала выбрасывать прямо на паркет
неряшливо, видно второпях,
затолканные вещи: какие-то шарфики, блузки, белье. И в этих вещах, небрежно
бросаемых на пол, было что-то беспощадное
и стыдное, потому что владелица их никогда бы не позволила рыться в них вот так
еще кому-то.
Брюки немного жали в шагу, но жакетка села как влитая. Костюм был
совершенно новый, и только по слабому
запаху духов было понятно, что его надевали пару раз. Я пыталась примерить
паричок - он морщинил на макушке и
беззвучно ругалась, когда появился тощий лощеный парень с деловым портфелем в
руках и кожаной папкой под мышкой,
похожий на породистую английскую лошадь, с удлиненным бледным лицом, выбритым до
лоска, в безукоризненном
темном костюме, с шелковым галстуком в тон и платочком в нагрудном кармашке.
Распроборенная головка его блестела от
бриолина, и в общем в нем было что-то от манекена в витрине модного бутика.
Он испуганно уставился на меня, забыв поздороваться, а Туманский
сказал:
- Знакомьтесь, Лиза... Это господин Гурвич, первый помощник Нины
Викентьевны. Он вас введет в подробности
процедур и нюансы протокола!
- Вы сошли с ума... - смятенно пробормотал он.
- Да бросьте вы, Вадим! - брезгливо фыркнул Туманский. - Нина загнала
нас за Можай... И вы это лучше меня
знаете! Так что приступайте... Наша спасительница - человек неглупый. Но не
усложняйте! Попроще, попроще...
- Мне очень горестно, Симон... - вдруг яростно вскинулась Элга. - Вы не
имеете уважения даже к смерти! Я просто
не в состоянии больше заниматься этой особой...
- Вы будете заниматься тем, что вам скажут, Карловна! - тихо сказал он.
- Я вам не Нина! Я вас просто вышибу! И
вы отправитесь отсюда ко всем чертям! Прислуживать очередной московской корове!
И делать из нее трепетную лань...
- Вы невоспитанны... - побелев, сообщила она. - Я никогда вам этого не
говорила. Из большого уважения к ее
чувствам. Вы же бандит, Симон!
- Есть немного... - согласился он и вышел.
ВЗЛЕТНАЯ ПОЛОСА
Розовая капсулка и убойной мощи пойло, намешанное по рецепту Элги,
сработало безупречно - сна ни в одном
глазу, я чувствовала себя так, словно готова отмахать марафонскую дистанцию. Я
впервые летела в вертолете, и это было
похоже на то, словно тебя сунули в бетономешалку. Все тряслось, ревели турбины,
и говорить не было никакой
возможности - только кричать. Вадим и пытался мне что-то растолковывать насчет
каких-то векселей, личных "авалей" и
банковских гарантий, но понял, что кричать мне в ухо бессмысленно, и отвалился.
В салоне бывшего армейского МИ-18, переделанного под личную колесницу
Н. В. Туманской, было шесть кресел,
привинченный между ними столик, в отдельном отсеке помещалась подвесная койка,
накрытая шкурой белого медведя.
Там же была стойка для охотничьих ружей, а на переборке висела фотография
хозяйки в унтах, красном стеганом
комбинезоне, с карабином в руках. У ног ее распластался тот самый медведь, шкура
которого и была представлена на койке.
Оказывается, Н. В. Туманская умела и такое...
В иллюминатор почти ничего не было видно, его заливали косые струйки
дождя, сверху было черное небо, снизу -
черный беспросветный лес, и было и без слов понятно, что мы летим не в Москву, а
куда-то на север, в настоящую
Тмутаракань, во всяком случае, не собираемся заруливать в цивилизованную Тверь и
оставляем далеко на западе северную
столицу.
Четыре кресла из шести были заняты, рядом со мной сидел Гурвич, впереди
светил розовой лысиной
расхристанный толстячок в перхоти, которого мне представили как главу
юридической службы и который уже нагло, не
моргнув глазом именовал меня "Нина Викентьевна", а рядом с ним кивал башкой
главный охранник, тот самый,
окорокообразный. Все дремали, и только он то и дело вздергивался и выворачивал
шею, каждый раз убеждаясь, что я на
месте. У него была смешная фамилия - Чичерюкин, но больше ничего смешного в нем
не было. Он прилип ко мне, как
пластырь, следил настороженно за каждым движением и пережевывал в мозгах каждое
мое слово.
Сопровождал он меня и за несколько минут до отлета, когда я уже
полностью прибарахлилась, навела полный
марафет, вертолет грел двигатели, но я потребовала, чтобы мне показали Гришуню.
Мол, как он там, и без свидания с ним -
ничего делать не стану.
Мой мальчишечка спал на одной из коек на "вахте" как убитый, уткнувшись
мордашкой в подушку, только розовая
попка торчала из-под одеяла. А на второй койке сидел и читал книгу Клецов в
трусах и тельняшке. Он сделал из газеты
колпак на лампочку, чтобы свет не попадал на ребенка, горшок был наготове, а
Гришкины ползуны сушились на веревочке.
Клецов поднялся, недоуменно разглядывая меня, и это было смешно. Но
все-таки узнал и сказал очумело:
- Это ты, что ли? Чего вырядилась?
- Мне работу дали, Петя. - с воодушевлением сообщила я. - Считай, что
все это - спецовка! А вообще-то я тебя
отмазала... Так что тебя никто не турнет. Этот хмырь, который Семен Семеныч,
согласен считать все, что было, включая
пивко, легким недоразумением... Так что ты в полном порядке! Скажи мне
"спасибо"...
- Какое, к чертовой матери, "спасибо"? Какую работу тебе дали? Ты во
что опять вляпалась, Лиза?!
- Без комментариев! - пригрозил мне скучным голосом Чичерюкин. - А ты,
Клецов, мне еще объяснительную
должен... Что вы там с напарником таскали, сколько вылакали и чем закусывали.
- Ты один за Гришкой смотришь? - перебила я его.
- Да нет... Сидела тут тетка. Я ее спать отправил...
- Вот что, Петь! - задумалась я. - Я его тут ни на каких теток не
оставлю. Давай-ка утречком собирай все бебехи и
вези его к Гаше! Прямо в Плетениху... Там у нее внучат - целый конвейер, где
четверо - там и пятый. Вот ей я доверяюсь...
- Хорошо, Лиз... Пусть так... - кивнул Петро.
- Ничего хорошего, - твердо сказал охранник. - И ничего "так" не будет!
И этот шкет останется здесь, на
территории, при Глашке Мухиной. А вот тебя лично я не держу. У тебя же отгулы?
Вот и отдыхай! А тут найдется кому
понянчить...
- Ничего себе шуточки! Это что же вы, ребенка в заложники оставляете?
Для гарантии, что ли? Чтобы я не
взбрыкнула? - начала соображать я.
- Разговорчики, мадам! - тускло глянул Чичерюкин. - Разъясни ей,
Клецов, - тут у нас не возражают!
- Вы что опять заплели? Во что ее впутываете? - окаменел лицом Петро.
- Она сама знает, - ухмыльнулся Чичерюкин. - А вот ты - не суйся... У
каждого свое корыто, что наливают, то и
хлебай! Пока наливают!
- Лизавета... Не смей... Понимаешь?!
- Такая жизнь, Петя! Надо... - Я похлопала его по плечу и рванула с
"вахты", только бы не объясняться, да еще при
этом барбосе.
Даже до меня дошло - Гришуньку они и впрямь придерживают с умыслом,
чтобы его вырвать у них, я на все
пойду.
И за всей этой плетенкой стала возникать точная и почти примитивная
продуманность, жесткая и в общем
жестокая беспощадность каждого шага любезного моему сердцу "Симона", истинного
хозяина всего этого имущества и
даже людей, господина Туманского...
Наконец из ночи высыпали пригоршни огней, цепочки уличных фонарей вдоль
крыш какого-то поселка, потом
сплошное сияние встало над плоскими крышами цехов, заводских труб и строений,
вертолет прошел над квадратным
черным прудом и сел возле древней, черной от копоти и сажи кирпичной водокачки.
Все стихло, и мы вылезли на травяной пятачок неподалеку от сквозных
заводских ворот. Трава была мокрая - здесь
тоже недавно шел дождь. Нас никто не встречал, только рыжая дворняга подошла и
издали начала нас рассматривать.
Потом из ворот выбежал толстый дядька в белой каске и светлом
комбинезоне, на раскормленной физии сияла
улыбка, и даже усы торчком, рыжие, с сединкой, тоже приветственно улыбались.
В руках у него был зонт, и хотя с неба уже ничего не капало, он
разлетелся именно ко мне, услужливо раскрыл зонт,
укрывая меня под ним, зачастил ласково:
- Заждались... Заждались! Но, в общем, все готово... Все на месте!
Прошу... Прошу...
Я протянула ему величественно руку в коричневой лайковой перчатке, он
чуть ли не лизнул ее, но тут же странно
заморгал, приглядываясь. Вадим не дал ему сказать ни слова, тут же оттеснил в
сторонку и что-то зашептал в ухо.
- Ага... - закивал тот. - Это я понимаю... Угу! А вот это не понимаю!
Ага... Именно он требует? Ага...
А я и недопонял...
Мне это надоело, и я капризно фыркнула:
- Ну, что же вы стоите? Ведите! Куда там надо?
- За мной! За мной! - Пересиливая оторопь, толстячок побежал впереди
нас.
Гурвич семенил рядом со мной, поддерживая под локоток, а я плыла, как
королевская каравелла под всеми
парусами и стягами, развевая полы широченного шелестящего шелком плащ-пальто,
щурясь сквозь желтоватые
притемненные очки в массивной оправе, скрывавшие истинный цвет моих глаз,
покачивая полями огромной летней
шляпы, которую я нахлобучила сверху парика в последний момент, придерживая на
ремне сумку-сундучок, в которой
ничего не было, кроме пудреницы и носового платка - вся такая величественная,
значительная и недосягаемая для
простолюдинов.
- Вы как? Через цеха идем? Или как? - с долей растерянности оглянулся
толстяк.
- Всенепременно, дружок! Всенепременно! - Я милостиво похлопала его по
плечу, а Вадим захрюкал. Оказывается,
он так смеялся.
Но технический директор этого заведения с трубами страдальчески
покосился на него и вдруг, щелкнув каблуками
и почтительно склонив голову, сказал:
- Только прошу поосторожнее, Нина Викентьевна! Печи, знаете ли...
Огонь!
Это он так показывал, что нашу экспедицию не отвергает, а лично меня
принимает за ту, которую он и был обязан
встречать. Юрист одобрительно хмыкнул, Гурвич заткнулся, Чичерюкин обогнал всех
и зашагал впереди, бдительно
озираясь. Приступил, значит, к своим охранным обязанностям.
Мне никто ничего не объяснял, и это было понятно - считалось, что я, то
есть она, здесь не впервой.
Так что до всего мне пришлось доходить своим умом. Я и доходила. Мы
долго проходили какие-то цеха с
бесконечным количеством тамбуров и ворот.
Шла ночная смена, и народу здесь было на удивление мало. Сначала мы
попали в какой-то транспортный цех, где
на рельсах стоял вагон, в который какие-то работяги грузили большие картонные
ящики с чем-то, на нас они внимания не
обращали. Потом открылась дверь в огромное помещение, заставленное корытами с
жидкой глиной, рядами непонятных
станков и верстаков, на которых блестели обрезки стеклянных грязных труб и еще
что-то тускло-стеклянное, но здесь из
работающих вообще никого не было.
Затем все смешалось - рвануло гулом газового пламени, которое бушевало
за сетчатой решеткой, огораживающей
плоскую и длинную ленту металлического конвейера. На ленте лежало бесчисленное
количество стаканов, бокалов,
фужеров, кувшинов, графинов и еще каких-то поделок из стекла, которые омывало
это пламя. Чуть позже я узнала, что весь
этот лязгающий и гудящий гардероб называется "дера" и здесь закаливают стекло.
А потом пошло уж совсем чудовищное: я увидела чавкающий, чмокающий,
брызжущий искрами, фыркающий
языками пламени агрегат высотой в трехэтажный дом, где-то внутри которого
вертелась плоская карусель с чашечками, и в
эти чашечки падали и падали откуда-то комки алого раскаленного теста, что-то
пукало, поддувалось, а на полу близ этого
бронтозавра лежала гора обыкновенных бракованных мятых бутылок.
В соседнем цеху я увидела то, что как-то видела по телику, и узнала
наконец: на круглом помосте, накрытом
вытяжками, сидели два мужика и две женщины обыкновенного вида, сонные, они ели
хлеб, запивая казенным молоком, в
стойках стояли металлические трубки с резиновыми клизмами на концах, повсюду
валялись оплывы и комки застывшего
цветного стекла - рубиново-алого, темно-синего, малахитового, а какой-то парень,
раздетый по пояс, уже, видно, закусил,
потому что жонглировал и делал выпады своей трубкой, как шпагой, внимательно
разглядывая, как начинает раздуваться на
конце трубки капля раскаленной и вязкой стекломассы.
- Это все что - тоже мое? - наконец спросила я у Вадима.
- Что? А, да... Ее... То есть ваше...
- Ну, и что все это значит? Весь этот бардачок?
С трубами? Как он называется?
- Когда-то это называлось "Стеклозавод имени ДПК..." То есть Дня
Парижской коммуны... - сказал он. - Поселок
при нем. Газовое топливо гонят с Ямала, поташ импортный, песок марки "О" высшей
чистоты, годный для хрусталя и
оптики, когда-то возили из Гуся, теперь - тоже валютный, из Румынии...
Но хрусталь, посудное стекло - не главное. Еще есть закрытый цех. там
приличные автоматы, когда-то вкалывали
на оборонку, гнали волоконную оптику, то есть оптическое волокно. Теперь -
стоит...
- Ну, и что я со всем этим делаю? С ДПК?
- Продаете.
Вадим смотрел на меня перепуганно.
- Мамочка моя! - зашептал он. - Я же вам почти час вдалбливал! Вы что,
совсем "ку-ку"?
- Не боись, служивый, не подведу... - поправила я ему галстучек. - А
ночь - это вы специально выбрали? Чтобы
меня особенно и разглядеть было некому?
- Конечно...
- Эй, ты! Фря в шляпе! - вдруг завопила одна из женщин, подбоченившись.
- Почему зарплату не плотют?! Чего
ходишь, нюхаешь? Не докладывают тебе, что ли? Сплошное говно, а не работа!
Местный деятель в своей белой каске смешался, не зная, что ответить, но
я нашлась:
- Я понимаю ваши проблемы, мадам... Обещаю - скоро все переменится. Мы
принимаем меры.
- Они принимают, а? Они принимают, а нам жрать нечего! Сами в валюте
купаетесь, а нам вместо рублей -
рюмашки на продажу... Где твои обещалки-то, богачка?!
Мы улепетнули по-английски, не прощаясь, и, когда мощные крики
разъяренной стеклодувши остались позади, я
тихо сказала Гурвичу:
- Не дергайся... Видишь, как трудовой народ? Сразу меня узнал! Как
говорится - в лицо!
В конце концов мы добрались до парадного помещения. Это был зал
образцов, то есть лучшей готовой продукции.
Кое-что я бы отсюда с удовольствием уперла: хотя бы роскошный штоф, под старину,
в виде здоровенного, литра на два,
петуха из тяжелого, как свинец, стекла, совершенно разбойного вида - крылья у
него были алые, брюшко синее, хвост
оранжевый, а головка с клювом, разинутым в боевом крике, служившая пробкой,
хулиганская...
Тут еще было много всего сверкающего, но мне стало как-то не до готовой
продукции. Стены сплошь были
завешаны какими-то графиками, чертежами, схемами, на столе громоздились
планшеты, тоже с цифирью, распечатками и
даже фотографиями каких-то машин, линий и механизмов. А навстречу нам поднялись
четверо - совершенно не
выспавшиеся господа в вязаных жилетах поверх шотландок, дылдистые, не очень
молодые и довольно обычные. Вот этим
они и были похожи друг на друга, своей бесцветностью.
Я уже знала, что мне предстоит. Это были представители покупателя,
смешанной германо-голландско-бельгийской
фирмы, которая положила глаз на этот затюканный заводишко уже давно, - в общем,
спецы, эксперты, которые обнюхивали
товар и толкались здесь уже второй месяц. Изучали, значит, производственные
мощности, возможности реконструкции и
развития и прочие хитромудрости, которые Л. Басаргиной были совсем до лампочки.
Для меня самым главным было то, что подлинную хозяйку они и в глаза не
видели, и я могла расслабиться.
Голландцы, или как их там называть, видно, уже смирились с российской
раздолбанностью, привыкли к тому, что
ничего никогда не происходит вовремя, ночному прилету не удивились и быстренько
приступили к делу, тем более что я
щегольнула какой-то английской фразой. Главный эксперт Свенсон жутко
обрадовался, что может растолковывать суть
дела на "инглише", бросился к схемам на стенке и - понеслось!
Гурвич понимал все, местный чин, видно, знал все это наизусть, юрист
слушал вполуха, листая свои заметки, а
охранник не понимал ни слова, но тем не менее занял позицию у дверей, словно
боялся, что я смоюсь, держал меня под
взглядом, как под прицелом, и время от времени одобрительно кивал. Как будто его
полностью устраивала экспертная
оценка стоимости и процента изношенности капитальных строений, транспортных
путей и всех этих металлических
потрохов, которыми были начинены внутренности завода.
Эти немцы или бельгийцы были дотошными до изумления и честно
демонстрировали мне, во что они собираются
превратить предприятие в будущем - то есть я должна была понять, почему тот или
иной агрегат они расценивают по цене
металлолома и не включают в общую сумму, поскольку он будет выкинут, а на его
место поставлена очередная чудомельница
в европейском исполнении, и что из этого воспоследует.
Судя по проектным картиночкам, наезжие гости собирались сосредоточиться
на этом самом оптическом волокне,
но главным все-таки была бутылка! На ноль пять, ноль семь, все по отечественным
стандартам, под пиво, водочку и винцо,
но зато миллионными тиражами...
Я рисовала в подсунутом мне блокноте чертиков, время от времени
подстегивала господина Свенсона
вопросительным мычанием, от чего он возбуждался инженерно и экспортно еще пуще,
закуривала, делала значительное
лицо, но мысли мои были далеко.
Я все прикидывала, сколько и чего подгребла под себя эта самая Н. В.
Туманская, и никак не могла понять, как же
она умудрилась рулить всем этим необозримым и самым разноплановым хозяйством. Из
вводных, данных мне Гурвичем, я
запомнила, что она глава правления коммерческого банка "Славянка" с центральным
офисом на Ордынке и отделениями в
Санкт-Петербурге, Самаре, еще где-то по России и даже в Риге и Вильнюсе, то есть
за нынешним рубежом.
В принципе, в эти часы, не сиди я под мощным колпаком, я бы могла
распорядиться судьбой моего личного
грузового портового причала с пакгаузами и кранами в порту Туапсе, двумя
нефтяными танкерами, каждый на пятьдесят
тысяч тонн, правда зарегистрированных в Либерии и ходивших под каким-то
экзотическим безналоговым флагом, толкнуть
налево с десяток заправочных бензоколонок на курортных, югах или обратить в
наличку принадлежащие лично мне (то есть
ей) пакеты акций, как "голубых фишек" отечественного "Газпрома" (правда, я так и
не поняла, что это такое), так и
"Баварен Моторен Верке" и еще чего-то, непосредственно связанного с иномарками,
телесвязью и компьютерами...
В то же время она содержала совершенно бесприбыльную артель молодых
художников-богомазов, писавших
иконы где-то в Сибири, и вкладывала монету в ферму по разведению страусов эму
под Астраханью. Это явно
свидетельствовало, что дама была не без закидонов. Во всяком случае, можно было
догадаться: время от времени ей
становилось скучно, и она пробовала развлечь себя финансовыми приключениями.
Наконец, Свенсон доехал до финала, и оказалось, что эти викинги ждут,
когда я двинусь с ними по цехам, чтобы
лично все сверить и удостовериться, что они меня не надувают.
Вадим украдкой взглянул на часы и чуть заметно качнул головой, и я понастоящему
обрадованно сообщила, что
такая экскурсия совершенно излишняя, поскольку я полностью доверяюсь их
экспертной чести, организационному таланту
управляющего - толстяк, засмущавшись, подергал усами, - и, в общем, готова
прикрыть эту волынку.
Тем более что, если я правильно понимала Туманского, здесь, в этой
глухомани, должен был пройти первый,
необходимый, но не самый значительный этап нашей авантюры.
Усатик шлепнул круглую печать АО "ДПК", то есть завода, на последней
странице сводного фолианта, и мы все
расписались - включая приятно удивленных шведов - или норвегов? - в общем,
членов всей этой команды. Исключая,
конечно, Чичерюкина.
Подпись я выдала совершенно непонятную, размашисто-наглую, с
завитушками и фестончиками, и единственная
буква, которую можно было различить, была "а". Поскольку она наличествовала в
обеих фамилиях.
Усатик облегченно вздохнул, утер платком лицо, и я поняла, что он все
это время дрожал от ужаса. А теперь не
просто взбодрился, но толкнул створки дверей в соседнее помещение и пробасил:
- Господа герры, фру Викентьевна... Баба с возу! А значит - положено,
по национальному обычаю, чем бог послал...
Бог послал много чего, от напитков в запотевших образцах готовой
продукции до громадного, покрытого
золотистой корочкой гуся с яблоками, обложенного юной редиской и первой зеленью,
плюс, конечно, хрустальные корытца
с черной и красной икрой, сочной селедочкой и всем прочим. И варяги сильно
оживились.
Вот тут-то я решила себя проверить, показать клычки и дать понять, кто
тут хозяйка.
Тем более что охранник уже бесцеремонно нацелился на закусь.
Я выдала на инглише извинения викингам, сославшись на то, что у нас нет
ни минуты времени, повторила это
медленно и внятно своим и, не дожидаясь, когда до них дойдет, развернулась и
направилась вон, размашисто и
стремительно. И вдруг впервые услышала послушный топот ног за своей спиной. Ктото
мне подчинился! Безоговорочно и
сразу.
Вместе с моими к вертолету трусил и Свенсон, он тащил перед собой стопу
папок и фолиантов с документацией,
нужных на последнем этапе сделки, и должен был лететь вместе с нами.
Когда мы устраивались в салоне, совершенно оборзевший охранник прошипел
мне в ухо:
- Ну, я тебе это припомню, задрыга! Такой стол, а?
- Не чирикай, Чичерюкин... - уставившись в его зрачки, сказала я. - Не
ты меня запрягаешь, не тебе. ездить!
Думаешь, пацаненок у тебя в лапах, так я по твоим командам маршировать буду? А
ведь он не мой... Чужой детеныш,
понял? А хочешь, я все это поломаю? А? Вот сейчас разобъясню этому миляге... - Я
покосилась на Свенсона, который
пристегивал себя ремнем к креслу. - Все ему выдам, а? Что ты со мной сделаешь? А
главное - с ним? Пришьешь, что ли,
подданного Гренландии, или откуда еще его черти принесли?
Он ошалело уставился на меня и растерянно подсасывал и чмокал губами.
- Ты губки-то не раскатывай, гад... - продолжала я ласково. - И делай
то, что мне нужно! А то я такое выкину, что
твой хозяин сдерет с тебя шкуру, натянет на барабан и сыграет в твою светлую
память такой турецкий марш, что ты и на
том свете не очухаешься! И ты кобуру-то не лапай, такие делишки, ствол тебе не
поможет! Хоть час, да мой! Хоть день - да
в королевах! Дошло? Так что давай, ублажай меня, как оно телохрану положено... Я
пить желаю! Чего-нибудь со льдом... Но
без градусов!
Он наливал морду багровым, почти сизым гневом. Но вдруг кивнул, полез в
переносной холодильник-сумку,
вынул из сухого льда банку лимонного швепса, откупорил и перелил содержимое в
тяжелый стакан, протянул и сказал:
- Прошу вас... Нина Викентьевна...
- Свободен! Гурвич косился на меня из кресла рядом изумленно, губы
испуганно прыгали:
- Вы что? Он же из бывших... Подполковник. Зачем дразнить?.
- Плевать! - фыркнула я.
Рявкнули турбины, вертолет косо взмыл в уже светящиеся небеса. А мне
было горячо и весело. Конечно, то, что
здесь было, - только пристрелка, первая прикидка того, что мне предстояло в
Москве. Но первый мандраж, первое смятение
прошли. Меня словно подхватило и понесло куда-то мощной теплой волной, и я
впервые по-настоящему поняла: а ведь
смогу! Все смогу, даже то, о чем пока и не догадываются ни этот Туманский, ни
Петя Клецов, ни Гаша, ни Зюнька со своей
мамочкой. Потому что я не одежонку с чужого плеча примеряла и поправляла на носу
ее дымчатые дорогие очки - сквозь
простые, без диоптрий, линзы она смотрела на мир. И ее парик жал мне на затылке,
и сумка-сундучок из тисненой матовой
кожи, тоже очень дорогая, ей так же понравилась, как и мне. На какие-то секунды
я становилась ею. Как бы примеряла ее
сущность на себя. И веселое ревнивое бешенство почти заставляло меня орать и
взрываться. Она уже была, а я еще есть! И
буду! И то, что сделал один человек, может и другой. Проломимся, Лизавета
Юрьевна, пробьемся, и пусть они все сдохнут!
Наши враги... Мои и ее!
Бешено вращалось колесо рулетки, и шарик метался и прыгал, но я уже
точно знала: на какую бы цифру он ни
выпал, это будет моя цифра.
Должна быть...
Но для этого я действительно обязана стать ею. Для других. Пока лишь на
часы. Пока.
АФЕРА
Я никогда толком не могла вспомнить тот решающий день в Москве. Одно
помню совершенно четко: меня как бы
не было. Это не я, а она видела вавилонское столпотворение многоэтажек на
подлете к утренней Москве, не я, а она
привычно и уверенно садилась в салон черного "линкольна" на поле Ходынского
аэродрома, где сел вертолет, так же
привычно придержав себя, когда водитель выскочил из-за баранки и почтительно
приоткрыл заднюю дверцу. Это не меня, а
ее встречала странно озадаченная и задумчивая Элга Карловна в каком-то
супербутике на Тверской, где уже было подобрано
строгое черное платье с чуть приоткрытыми плечами, черные тонкие перчатки,
шарфик и миниатюрная шляпка, все
соответствующее атмосфере серьезной деловой встречи, но несшее чуть заметные
признаки задора и скрытого желания
нравиться.
И когда мы обедали с "Симоном" в ресторане "Метрополя", я серьезно
попросила его, чтобы он со мной не
разговаривал, потому что он пытался разговорить некую Лизавету Басаргину и даже
веселился в связи с тем, что все так
удачно сложилось с экспертами. А я пробовала увидеть его глазами жены и хотя бы
в намеке догадаться, что она могла
чувствовать, сидя напротив человека, которого она видела почти каждый день в
течение шестнадцати лег, с которым она
спала, мирилась и ссорилась и которого, судя по всему, что она сделала с собой,
любила всерьез.
Нас с ним узнавали какие-то люди, которые тоже обедали здесь, кивали и
приветствовали жестами из-за дальних
столиков, а потом к нам подошел совершенно седой, немного поддатый генерал в
авиационном мундире, ткнулся мне в
щеку пахучими усами, изображая дружеский поцелуй, и сказал одобрительно:
- Вы все молодеете, Нинель... Этому бездельнику можно только
позавидовать! А моя - увы мне... Все больше по
радикулитам!
И когда я, посмеиваясь сквозь сомкнутые губы, сочувственно пожала
плечами, он склонился и шепнул:
- У меня проблемы... С Таганрогским авиазаводом... Они там зарылись с
новым образцом амфибии. Деньги,
деньги... Я могу вас навестить?
- Только в офисе, Леша! Только в офисе! - перебил его Туманский.
И когда тот удалился, он долго, исподлобья разглядывал меня, как-то
недоуменно и жалко, потом скомкал
салфетку, пробормотал виновато:
- Прости... Это уж слишком! Не могу я...
И быстро ушел, почти убежал какой-то ныряющей походкой, плечом вперед,
будто пробивался сквозь толпу, хотя
никого перед ним не было.
И дальше все покатилось, полетело без сучка и задоринки, я чувствовала
себя совершенно раскованно и уверенно,
даже когда мы сошлись на решающее рандеву в тихом и скромном номере гостиницы
"Редиссон-Славянская" (в офисе
Туманской встречаться покупатели отказались из соображений конспирации), мы -
это я и юрист, трое варягов, один наш.
Наш знал всю подоплеку дела, но глазом не моргнул, он, видно, был из ветеранов,
не просто старый, а будто высушенный в
пустыне корявый темный корень саксаула, костюм свисал с него, как с вешалки, а
на черном пиджаке были наградные
планки и ленточка французского ордена Почетного легиона. Но глазки у него были
ехидные и молодые. Норманны - или
готы? - были помоложе, но тоже все тощие, дылдистые и пересушенные. Казалось, в
номере стоит скрип и хруст от их
скелетов.
Но все три скелета оказались представителями одной династии стеклоделов
и, как выяснилось, занимались
стекольным бизнесом во всем мире, начиная с территории враждебной им Богемии и
заканчивая пригородами Сан-Паулу,
небоскребы которого и были выстроены из их закаленного и непробиваемого
стройстекла. Никакой торговли не было, чего я
так боялась, все было оговорено и решено на уровнях пониже, и нам предстоял
только заключительный акт.
Все продолжалось не более тридцати минут. Мы расселись в креслах вокруг
круглого чайного столика, скелеты
испросили разрешения закурить и задымили трубками, толкуя о погодах в Москве. Я
включила свой "инглиш" и
посмеялась над тем, что они прихватили меховые пальто и шапки, поскольку
считали, что на широте Москвы и в июне
может оставаться снег.
Мой юрист куда-то исчез и появился с молодым человеком из команды
гостей. Они почти неслышно
перешептывались и пускали по кругу одинаковые черные кожаные папки с
документами. Визировали мы их по очереди,
сначала я, придерживая на коленках, черкала свою загогулину, потом они. После
этого нотариально все заверялось, но не в
номере, а где-то вне его. Папки уносились и приносились, потом только Туманский
объяснил, сколько ему это стоило.
Я плохо помню, что там было - какая-то сложная купчая на похожем на
купюру гербовом бланке с разводами,
контракт, из которого следовало, что Н. В. Туманской положена доля будущих
дивидендов, еще какие-то бумаги, бумажки и
бумаженции уж совершенно непонятного предназначения.
Мне сильно помог саксаул - надев очки, он встал за моей спиной,
склоняясь через плечо, пробегал тексты и кивал:
"Ну, это мы с вами согласовали...", "Здесь, возможно, следовало подумать, но их
деньги, значит, и их музыка!", "А вот по
этой позиции у вас, по-моему, никогда возражений не было!"
Хотя я так никогда толком и не смогла узнать, сколько там прибавилось
на счетах Туманской с компанией, но
оказывается, именно в эти минуты я подписывала некие распоряжения, по которым
скелеты перегоняли деньгу по сложной
цепочке, в конце которой маячил именно "Симон", он накладывал свои лапы на
основные суммы, ради чего и затевалась вся
эта свистопляска.
Потом откуда-то возникло серебряное ведерко с бутылкой шампанского, и
оказалось, что уже все кончено,
хлопнула пробка, варяги едва пригубили шампанское, хотя оно было потрясно
вкусным - сухой брют. Но, судя по их сизым
шнобелям, они предпочитали что-то покрепче, какой-нибудь традиционный шнапс,
эль, виски самогонного типа или что-то
еще, что они там потребляют с времен псов-рыцарей, викингов и прочих исландцев.
Я их провожала в своем лимузине вместе с Вадимом до Шереметьева-2,
эскортируя невидный "вольво", который
им предоставил отель. И даже помахала перчаткой с балюстрады вслед всей их
команде, которая ковыляла цепочкой к
беленькому самолетику "гольфстрим" - служебному экипажу их шараги, на котором
они мотались по миру. Они прилетали
в Москву всего на четыре часа и были очень довольны, что уложились точно в
оговоренное время.
А потом я сказала Гурвичу трижды "нет".
"Нет", когда он, переговорив с кем-то по мобильнику, хотел отвезти меня
немедленно назад, на территорию, с
которой я стартовала несколько часов назад.
"Нет", когда он сообщил мне, что Элга Карловна может принять меня в
таком случае в московских апартаментах
Туманских на Сивцевом Вражке.
"Нет", когда он сообщил, что сильно занятый Туманский может встретиться
со мной за ужином в ресторане
"Чингисхан", но это произойдет не раньше одиннадцати вечера. А до этого часа я
могу располагать им, Вадимом, по своему
усмотрению.
Я сказала, что сильно устала, хочу спать и самое лучшее, если он сумеет
воткнуть меня, беспаспортную, в какуюнибудь
гостиницу. Помощник Нины Викентьевны, видно, мог все, во всяком случае в
Москве. И очень скоро я
выпроводила его из небольшого номера "Украины", окна которого выходили на
Москву-реку, Белый дом и коробку
бывшего СЭВа.
То, что происходило со мной, усталостью не было. Просто - я добежала. И
как-то разом пришла какая-то гулкая,
звенящая пустота. То, что казалось важным еще несколько часов назад,
представлялось совершенно бессмысленной и
нелепой игрой, в которой я никогда бы не могла выиграть, как бы себя ни тешила
совершенно идиотскими надеждами. И
все становилось на свои места: я опять была никто и снова становилась никому
всерьез не нужна и против меня был весь
этот мир, люди, которым до меня не было никакого дела.
Я скинула чужой парик, чужие очки, швырнула в угол чужую сумку, села на
подоконник и хотела поплакать. Но
даже слез не было. Навалилась какая-то дикая чугунная тоска, меня могли в любую
минуту вышибить из-под этой крыши,
потому что я снова превращалась в то, чем была с самого начала, в нормальную
бродягу, бомжиху, которой интересуются
провинциальные менты, - словом, маврушка сделала свое дело - маврушка может
уходить.
Это было понятно и по тому, как изменился Гурвич. Когда я попросила у
помощника Туманской какую-нибудь
мелочевку, потому что у меня не было ни копья, он долго недовольно сопел,
раздумывая, потом выудил пятерки и десятки
из бумажника и заставил меня написать расписку на листике из его блокнота. Вот
это садануло особенно явственно - теперь
моя подпись оценивалась в девяносто шесть рублей, которые этот вежливый лощеный
типчик выскреб из набитого
долларами и кредитными картами бумажника.
Наверное, и это очень дорогое и по-настоящему прекрасное платье с меня
сдерут, и все остальное, подбросив более
соответствующие моей персоне тряпки. Но мне как-то стало все равно.
Единственное, что меня немного тревожило, - Гришунька. Но я прикинула,
что Клецов его не оставит, и если не
двинет к Гаше, так у них с матерью есть свое жилье в городе, а она, кажется,
добрая, и пока я могу о Гришке не думать, все
равно, куда мне с ним?
Я докурила последнюю сигаретку и решила, что мне стоит купить в буфете
на этаже новую пачку, попить чаю и
пожевать что-нибудь бутербродное, на это денег хватит, взяла ключ на деревянной
"груше" и вышла из номера.
"Украина" - из сталинских высоток, стены здесь - как внутри египетских
пирамид, коридоры узкие и низкие,
придавленно и тускловато освещенные, но уж его-то я разглядела сразу.
Чичерюкин сидел в кресле, принесенном из холла, как раз напротив двери
и читал газету "Московский
комсомолец". Я не знаю, как и когда он снова вынырнул, но похоже, что охранник
занял свою позицию, едва я вступила в
номер.
Он отбросил газету и вздыбился, загородив мне дорогу:
- Куда?
- Пожевать и за табачком... - машинально ответила я.
Я не поняла, как он это делает, но он чуть шевельнул плечом, шагнул - и
я влетела назад, в номер.
Он выдернул ключ из моих пальцев и добавил нехотя:
- Сиди! Я принесу...
- Слушай, ты! Я ведь орать буду!
- Ори... Только кто тебя услышит? - осклабился он. - Тут - все свои. То
есть мои. Доходит?
Я молчала, он довольно кивнул, вышел, и я услышала, как в замке
повернулся ключ. Я всегда подозревала, что меня
где-нибудь по новой запрут, только не догадывалась, что это произойдет так
скоро.
Охранник вернулся с пачкой "Явы" и разовой зажигалкой, на тарелочке под
бумажной салфеткой - блинчики с
творогом.
- Ну, и что со мной теперь будет? - не выдержала я.
- Откуда я знаю? Что прикажут, то и будет...
Широкая рожа его была неподвижной, но глазки злорадно светились. Он
ушел и снова запер меня.
Я подняла телефонную трубку. Телефон был отключен. Наверное, здесь, как
и в каждой гостинице, есть служба
собственной безопасности. Но похоже, для нашего охранника она действительно
своя. Они же все из бывших, не то ментов,
не то отставных гэбэшников.
И кажется, Гурвич точно знал, куда меня отвезти и где припрятать. Падла
гнилозубая!
Я подошла к окну. Далеко вниз уходила отвесная стена, там копошился
людской муравейник и суетились на
своротке с Кутузовского проспекта легковушки. Номер был угловой, в одной из
башен, окно узкое, как бойница.
Ну, и что мне делать? Вылезать на подоконник и вопить благим матом? Ну,
во-первых, кто услышит? А если
услышат, чем кончится? "Скорой помощью" из психушки, смирительной рубашкой или
уколом в задницу до полной
отключки, когда становится все равно?
Я не заметила, как слопала блинчики. Они были вкусные. Покурила,
подумала, передвинула письменный стол и
кресло, загородив дверь, взвесила в руке настольную лампу, она была из старых,
из латуни, и тяжелая. Если что - придется
бить по башке. Если полезут. Хотя все это против охранных штучек - детский
лепет.
Интересно, а знает ли, что творится, Симон?
Или его холуи стараются так, на всякий случай? По отработанной схеме?
Конечно же я им всем больше совершенно не нужна. Более того, слишком
много знаю. А таких гасят без раздумий,
даже в более примитивных случаях.
Вот теперь на меня наваливалась самая настоящая физическая усталость.
Начала отходить и ныть спина, которой
досталось от вертолетной трясучки. Заболели ступни от слишком узких туфель.
Голова становилась тяжелой, как чугун.
Челюсть то и дело выворачивало зевотой. Я скинула туфли, стянула
платье, чтобы не мять, и улеглась поверх
пикейного покрывала на полутораспальной деревянной кровати с инвентарным номером
на спинке.
Я тупо и равнодушно, будто речь шла о совершенно постороннем человеке,
прикидывала, как меня могут
прикончить. Во-первых, нашпиговать наркотой до передозировки. Вот в этом самом
номере. Пойди потом разбирайся, кто я
такая и как сюда проникла... Во-вторых, автокатастрофа, то есть влить мне в
глотку до отключки мощной выпивки, усадить
за руль какого-нибудь "Запорожца" и долбануть в лоб каким-нибудь "КамАЗом". Но
для этого нужна подготовка, машины
и все такое...
Проще всего изобразить полное взаимопонимание, вывести меня за пределы
отеля, двинуть по башке и скинуть в
Москву-реку, привязав к ногам что-то железное. В этом случае мое бездыханное
тело могут и поуродовать, чтобы
медэксперты и сыскари не сразу определили, что это и есть останки разнесчастной
Л. Басаргиной...
Не знаю, как я умудрилась заснуть. Но отключилась я всерьез и надолго.
А проснулась от дикого вопля:
- Мы победили!!
За окном была ночь, стол и кресло от двери отодвинуты, а охранник
поддерживал сзади, под мышки, качающегося в
распахнутых дверях пьяного до последнего предела Семен Семеныча Туманского. От
всей его тяжеловатой элегантности и
лоска не оставалось ни фига. Я не знаю, где его носило и под какими заборами он
успел отдохнуть, но к его лоснящемуся
голому куполу прилип мокрый березовый листочек от банного веника. Допускаю, что
владелец заводов, газет, пароходов
расслаблялся в какой-нибудь суперсауне, в своей компании.
Расколотые очки свисали с его уха без одной дужки, и он пытался
пользоваться ими как моноклем. Во вздернутой
руке он держал длинную бутылку, наподобие монумента Родины-матери на Мамаевом
кургане, только там в деснице
возносился победный меч. Из бутылки капали остатки красного вина, стекали по его
щекам и подбородку и пятнали
пластрон его белоснежной крахмалки кроваво и гнусно. Впрочем, рубаха была
разодрана до пупа, и из-под нее смотрелось
волосатое брюшко. Мой герой был похож на вставшего на задние лапы мохнатого
медведя гризли. Если медведи, конечно,
тоже пьют.
Хотя не уверена, что кто-нибудь из представителей животного мира мог бы
надраться до такой степени.
Я молча слезла с кровати, сдернув покрывало и прикрывшись им. В глазах
у него клубилась серая дымка, он
щурился, пытаясь поймать меня в фокус, наконец поймал и - зарыдал.
- Богиня... - бормотал он, всхлипывая. - Умница... Партизанка! Грудью,
грудью своей... А ведь никто! Но - смогла!
Позвольте вас... э-э-э... обнять!
Он аккуратно поставил бутылку на пол, распахнул объятия и двинулся на
меня, как танк.
Я взвизгнула и посторонилась.
Он врезался в платяной шкаф, погрозил ему пальцем, сказал:
- Всем - вон!
Сел на пол, порылся в карманах, вынул кожаную коробочку, протянул мне,
пробормотал:
- Это вам... Понимаю, недостоин... Чем могу!
Туманский тут же вытянулся на коврике и захрапел.
Я очумело посмотрела на дверь. Дверь была нараспашку. И никакого
охранника больше не было.
Я выглянула в коридор.
Здесь его тоже не было. Но зато, опершись о стену спиной, небрежно
скрестив совершенно невероятной длины
ноги, стояла прекрасная незнакомка. Белые туфли на каблуке сантиметров в
двенадцать, коротенькое платьице из белой
тафты с вырезом почти до сосков, с покатых плеч свисал снежно-белый песец.
Коротенькая челочка тоже была белая, даже
чуть-чуть с синевой. Что-то в этой Белоснежке было грубовато-гренадерское. Во
всяком случае, на своих каблуках она
оказывалась выше даже меня и смотрела на меня сверху вниз, чего я не выношу.
Вообще-то это было нечто холеное,
отполированное, продуманно-сочное, да и личико было сделано умело - от
высветленных наивных бровок, громадных очей
как бы из голубого фарфора, только с помадой она прокололась - темно-лиловая,
она делала ее великоватый рот еще больше
и капризнее.
Она курила сигарету в длинном мундштуке из кости и в то же время
успевала жевать резинку. Такие берут за ночь
не меньше полуштуки баксов, но может быть, я ошибалась. И она была вполне
порядочная девушка из приличной семьи,
студентка, спортсменка и так далее. Двадцати ей явно еще не было, и я сразу же
почувствовала себя уже старой.
- Отбился? - спросила она с ленцой, разглядывая меня.
- Да.
- Свинья...
Она заглянула в дверь, вынула из сумки сотовик, сообщила мне:
- Я его таким еще не видела! Набрала номер. И добавила:
- Я его забираю...
- Вали отсюда! - ласково сказала я.
Она пожала плечами, спрятала телефон в сумку и, не оборачиваясь,
потопала прочь.
Я так никогда и не узнала, кем она была или чем она была для
Туманского.
Я вернулась в номер, заперла дверь на ключ, вынув его из замка снаружи,
и только теперь раскрыла коробочку. На
бархатной подложке в гнездышках лежали сережки, абсолютное попадание, то, что
мне шло больше всего, - платина, а не
золото, изумрудики насыщенно-искристого зеленого цвета, под цвет радужки,
плоские. Все чуть-чуть намеренно грубовато,
очень просто, и окаймление из почти незаметных брюлечек подсвечивало зелень
камня изнутри.
Мне стало смешно - гипотетическим покойницам такие штуки не дарят. Я
отложила коробочку в сторону и
занялась делом. То есть подволокла эту тушу за ноги к кровати и, кряхтя,
перевалила его на постель. Как каждой российской
представительнице слабого пола, мне приходилось иметь дело с поддатыми. Пару раз
случалось, когда я возилась и с
Панкратычем. Но дед у меня был легонький, а тут я брала вес как минимум троих
Панкратычей.
Потом я его раздела. Оказывается, Туманский был из консерваторов, то
есть все еще предпочитал мужские
подвязки к носкам. Майки он не носил, а трусы на нем оказались из ивановского
веселенького ситчика с рисуночком из
красных рыбок.
Вообще-то он оказался больше всего похож на иллюстрацию из школьного
учебника биологии, которая называлась
"Волосагый человек Евтихиев". Он был не столько волосатый, сколько меховой,
здоровенный, плотный, но без
соцнакоплений, и его заросли были не сплошными, а рассекали полоской
пластинчатые бугры грудных мускулов, взбегали
на плечи и даже темнели по хребтине между мощных лопаток. Если мы все произошли
от обезьян, то макак среди
прародителей С. С. Туманского не было. Скорее гориллы...
Он храпел так, словно работал мощный судовой дизель на форсаже, и я
задумалась над тем, как все это
выдерживала его половина. Может быть, у них были отдельные спальни, как у всяких
окультуренных и нехило
обеспеченных россиян? Или она затыкала уши? А может быть, ей это даже нравилось?
За дверью что-то стукнуло, я прислушалась, открыла дверь и осторожно
выглянула в коридор. Никого не было, но
под дверью стояла большая плетеная корзина с цветами. Букет белых нежных лилий в
опушке из резного папоротника. От
цветов пахло лесом и мхами.
Я не знаю, кто это припер. Может быть, охранник? Но его я больше не
видела. Ну мало ли услужающих у Симона
на подхвате?
Я заволокла корзину в номер и обнаружила, что цветы - только прикрытие.
Под ними оказались бутылка
испанского хереса и амфора с легоньким розовым вином, какие-то коробки с
вкуснейшими тостиками, тарталетками и
прочей закусью. К тому же я выволокла здоровенную коробку с ассорти из
швейцарских сладостей - здесь были
шоколадные бутылочки с ромом и прочим, трюфели, засахаренные фрукты, марципанные
сосулечки и еще много чего.
Кто-то сильно заботился об С. С. Туманском. Китайские груши в
шелестящих обертках, гроздья черного винограда.
Я прикрыла С. С. Туманского простынкой, выключила верхний свет, так что
все опустилось во мглу и в смутных
отсветах из окна почти нельзя было рассмотреть глыбу его телес на постели,
задрала голые ноги на стол и устроила
праздничный пир, если честно, полный кайф только для себя.
По-моему, это полное вранье, будто бывает так, что женщина, оставшись
наедине с мужиком, не думает о самом
сокровенном. Я не столько осмысленно перебирала свои грехи и промашки, сколько
просто чувствовала, что во мне что-то
заводится само по себе, помимо моей воли, стыдливости и, в общем, нетронутости.
Как бы мы там ни вопили о
равноправиях и эмансипациях, время каждой нормальной женщины измеряется ее
мужиками.
И если быть абсолютно честной, то, несмотря на мои насмешки над Иркой
Гороховой с ее бесконечными
историями, где-то там, подспудно, почти скрытно от самой себя, я всегда
завидовала ее отчаянному бесстрашию, когда она,
совершенно не задумываясь, что может подцепить какую-нибудь дрянь, заводила и
укладывала с собой любого из почти
незнакомых мужчин, не задумывалась над тем, что может быть и что будет, и так же
легко расставалась или просто
отшвыривала очередного бой-френда, дав ему точную оценку: "Слабак!" Ей было
известно что-то такое, что оставалось
совершенно закрытым для меня. И разве не случалось так, что самые симпатичные
парни, настороженно и с робостью
покружив вокруг меня, вдруг яростно бросались к Ирке, с ее тупостью,
кривоногостью, и она не требовала от них ни долгих
ухаживаний, ни походов в кино, ни стихов, ни даже цветочка, а просто говорила:
"Пойдем?"
А что было у меня? Что там, за спиной? Я все прикидывала и передумывала
в странной полудремоте, и оказывалось
так, что это не Горохова с ее отчаянными попытками выйти замуж, с нажитым
Гришкой, с какими-то браконьерами,
спутниками по челночным путешествиям, ментами и водилами-дальнобойщиками -
обездоленная. Это мне, считающей
себя, в общем, пригожей и даже интеллектуально приподнятой над уровнем обычной
телки особой (хотя что там
интеллигентного в провинциальной девочке, черпавшей из мудрости затюканных
заботами почти сельских учителей?), не
повезло...
Что у меня случилось? Насмерть перепуганный, неумелый и робкий, как и я
сама, Петька? Витька Козин, который
трахал сотрудниц не столько по персональной симпатии, сколько для поддержания
духа коллективизма и семейственности в
своей турфирме? И который разложил меня в обеденный перерыв на канцелярском
столе, между двумя телефонными
разговорами? И тут же забыл об этом? Впрочем, как и я сама...
Или пара совершенно бессмысленных историй на вечеринках или шашлычных
выездах в Подмосковье, где
трахались почти ритуально. Так что самым памятным событием у меня оказывался
замполит Бубенцов с его гуманитарной
помощью.
Конечно, еще были сны. В которых случалось все с кем-то неведомым,
мощным и ласково-твердым. И была
отчаянная, злобная самоласка, только чтобы избавиться от тяжести и зуда, после
которой приходилось втихую застирывать
пятна.
Но что-то во мне знало: должно быть и будет совсем по-другому. И это
другое могло наступить вот сейчас,
немедленно..
Потому что этот горячий и мощный тип был совершенно в моей власти, спал
уже успокоившись, дыша ровно и
сильно, и я могла бы взять его в любой миг, тем более что меня влекло к этому
громадному волосатому телу, тащило и
подталкивало совершенно дикое, отчаянное желание. Которого никогда не случалось
ни по отношению к худенькому,
миниатюрному Петьке, ни к наглому Козину, ни, тем более, к помянутому замполиту.
И в общем, мне было совершенно наплевать, кто он там, в своих делах, и
сколько у него валюты, и что там со мной
будет после. К горлу подкатывал ком и душил меня, не давая дышать, набухали и
нестерпимо горели соски, чья-то твердая
крепкая ладонь гладила и трогала меня за бедра, касалась жадных губ, я слышала
как бы со стороны свой задавленный стон,
но так и не решилась, не смогла. Как будто должно было случиться еще что-то,
самое важное. Без чего все остальное - дым
на ветру, просто видимость...
Когда я открыла глаза, было утро. Оказывается, я отключилась прямо у
стола в кресле, поджав голые ноги и
укрывшись пикейной казенкой.
В постели Туманского не было, в туалете шумел душ и слышалась невнятная
хриплая ругань.
Вчерашние белые лилии стали как тряпочки и покрылись темными пятнами.
Туманский вылез в номер мокрый после душа, на лысине блестели капли,
растительность тоже была в капельках,
как трава в росе. Он был босой, обернулся по бедрам полотенцем.
Вертел в руках свои стеклышки, одна из линз, оказывается, вывалилась.
Лицо у него было бледным, глаза запухли, и он совершенно не знал, как
себя вести.
- Прошу прощения... - покашлял он, озираясь. - Я не очень вас напугал?
Как меня сюда занесло? Совершенно
ничего не помню... Вы уж меня простите...
Я поднялась, выгнулась, зевая, так, чтобы покрывало соскользнуло с
телес, трусики и лифчик я сняла еще ночью и
повесила на спинку кровати, на виду.
Я шагнула к нему, чмокнула в щеку, одобрительно потрепала по спине и
сказала благодушно:
- С чего это ты мне "выкаешь"? Это шутка, что ли? Дай-ка!
Я отобрала у него полотенце и ушла в душ.
Встала под струи и запела громко, чтобы он понял, значит, какая я
счастливая.
Когда я вернулась, он сидел у стола, уже в брюках, хотя и босой, цедил
из стакана опохмелочку и болезненно
морщился.
- Прости... - Он косился на мои голые грудки, на темный мысок на лобке,
я же растиралась нарочито долго, будто и
не собиралась одеваться. Внутри у меня все трепетало и вздрагивало, но я точно
знала, как себя вести, и отступать не
собиралась.
- М-да... Скажи, пожалуйста... у нас с тобой... что-то... было?
- Ну, в таких случаях даже гусарские офицеры... как мужчины и
джентльмены вели девушку под венец! -
усмехнувшись снисходительно, сказала я и потрепала его нагло по щеке. - Это было
незабываемо!
- Конечно... Конечно... - смятенно соглашался он. - Ну да!
- Не боись! - сказала я, вгрызаясь в сочную грушу. - Я свое место знаю.
И под венец - вовсе не обязательно. В
общем-то, даже неприлично. Пока. А теперь надо есть!
- У меня кусок в глотку не полезет.
- Надо!
Я налила нам немного вина и соорудила какие-то сандвичи, французский
батон еще был совсем свежим.
- Я ведь все понимаю... - сочувственно сказала я. - Это же все не
всерьез. Это же для надежности, да?
- Вы... Ты о чем? - Ну, тебе же надо, чтобы я не протрепалась об
этой... операции? Верно? Тут ведь два выхода: или
по черепу, или в койку! И в том и в другом случае девушка будет молчать, как
рыба об лед! Правильно?
- Послушай... Что ты несешь?! Он наливался нехорошей бледностью, тер
виски. Я пожала плечами и продолжала
жевать.
- Кажется, я... обещал что-то? - угрюмо и настороженно спросил он. - Ну
да, конечно. Речь шла о каком-то доме? Я
готов! Сколько он стоит0 Как его выкупить?
- А вот это уже серьезно! - Я перестала валять дурака. Но, главное, до
меня дошло: я не Горохова, я врать не сумею
и ловить вот этак, на трепе, человека, который мне действительно нравится, не
смогу. Хотя он, кажется, и впрямь поверил,
что у нас с ним все состоялось.
- Это вы меня простите, Семен Семеныч. Ничего ни такого, ни этакого у
нас с вами, увы, не было Хотя и могло бы
быть, не скрою. Во всяком случае, я бы не имела ничего против. Скорее наоборот.
Только кто я для вас? Что вы обо мне
знаете? Ничего. Да и вы для меня, в общем-то, еще никто! Так что поигрались, и
будя... А вот насчет расплаты.. Насчет
домушечки нашего с дедулей.. Что бы вы ни делали - это ваши потуги будут!
Выкупить? Разве в этом дело, разве это все?
Нет, вы в это дело не лезьте... Это я сама должна! Понимаете, все сама!
Он смотрел на меня исподлобья, хмуро, пробормотал:
- Это - понятно. Что дальше. Деньги?
- Нет... - покачала я головой. - Ничего вы не понимаете! Я себе жилажила...
Наверное, и дальше жить буду. И все у
меня будет, как у всех. А я так не хочу. Да и не смогу уже, наверное. Вот, ее
уже нет, а она еще есть. И будет.
- Кто?
- Ваша жена... Я только немного... прикоснулась!
А уже знаю - так, как раньше, у меня больше ничего не будет. Если она
сумела так и себя сделать, и все вокруг себя
построить, то почему я не смогу. Вы меня только не гоните. Я вам служить буду.
Учиться. Работать с вами. И уж если вы
действительно этого захотите - так и любить!
Туманский засопел, прыснул и вдруг захохотал, оскалясь, приседая и
хлопая себя по мощным коленкам.
- Ох, Лизавета! Ну вы и штучка!
- Прекратите! Вы! Мне не до смеха... Сегодня я еще живая! А завтра -
буду?
Он примолк, склонил голову, разглядывая пол, и потом сказал:
- Ну что ж... А почему бы и нет? Попробуем?
...И мы - попробовали.
Часть третья
МОЛОТИЛКА
Он опять назвал меня - "Нина!"
В полусне, конечно..
"Отстань, Нинка... - пробормотал он, отворачиваясь и натягивая на голое
плечо одеяло. - Дай поспать!"
Вот он и спал, уткнувшись в подушки лицом, похрапывая и почмокивая
губами, а я лежала до рассвета без сна,
тупо уставившись в потолок их спальни. И не знала, что мне делать - плакать или
смеяться. Это было уже в четвертый раз,
когда он проговаривался. Я даже не думала, что мне будет так больно.
А в общем, ничего удивительного - здесь, в загородном доме, на
территории, еще все говорило о ней, хотя ее не
было уже пятый месяц Если быть совершенно беспристрастной, то и сама территория
оставалась творением ее рук и ума.
Это она здесь все планировала, продумывала и устраивала - сохранила
первозданность лесного участка, спрятала в чащобах
службы, наметила дорожки, скрытые муравой, и только теперь, в конце октября,
когда полегли травы, облетели деревья и
кустарники, земля затвердела от первых заморозков и оголилась, а пруд-озеро
покрылось темным прозрачным ледком, все
проступило, как на чертеже, и стала видна ясная и четкая продуманность
планировки. Я бы так никогда не сумела.
И спальня тоже еще оставалась ее. Она мало напоминала обычное дамское
ристалище для любовных сражений: с
коврами, пуфиками, зеркалами. Бывшая хозяйка любила все фиолетовое, сиреневое,
синее. От этих крашенных в разные
оттенки стен, темно-фиолетовых тяжелых штор, на материи которых проступал серый
рисунок, изображающий какие-то
водоросли, каракатиц и прочие морские диковины, от синеватых бра в окантовке из
белого металла, от громадной кровати
матово-белого цвета, похожей на льдину, мне становилось холодно. И я сразу же
старалась нырнуть под одеяло и закрыть
глаза.
Может быть, ей нравилось, что спальня похожа на чертог или грот
подводной царевны, и она кувыркалась здесь
наподобие русалки, предпочитающей солнечному свету и теплу придонные глубины, но
сие оставалось для меня глубокой
тайной. Впрочем, как и многое другое.
Я совершенно не понимала, на кой черт на потолке, на четырехметровой
высоте, как раз над кроватью, в овальном
медальоне величиной с половину теннисного корта была роспись - копия какой-то из
картин Марка Шагала, на которой
прелестная местечковая барышня летала вопреки всем законам гравитации в небесах
над провинциальными крышами в
компании с каким-то красавчиком в черном картузе а-ля Жириновский.
Самое смешное, что Сим-Сим этого не замечал. То есть, по-моему, ему
было совершенно все равно, что тут
наворочено.
Сим-Сим - это от того, что я ему сказала, что именовать мне его Семен
Семенычем дико, "Симон" - это для Элги, а
я предпочитаю его окликать именно так, поскольку я в некотором роде Али-Баба,
перед которой по паролю "Сим-Сим,
открой дверь...", он и открыл доступ в банковские пещеры, набитые усилиями
сорока разбойников или дельцов (что, в
принципе, одно и то же) денежками.
Это я намекала на то, что он впихнул мне почти безразмерную кредитную
карточку, сказал: "Гуляй, рванина, от
рубля и выше!", и пояснил, что услуги обучающих меня экспертов, спецов по
банковским операциям, рекламе, маркетингу
и прочему я должна оплачивать сама.
Я невинно поинтересовалась, входит ли в суммы, которые он мне отслюнил,
и оплата постельных мероприятий, в
коих он принимает непосредственное участие, добавила, что мне нужно уточнить,
сколько нынче берут московские
дипломированные шлюхи за отдельный сеанс или полную ночь, чтобы, не дай бог, не
перебрать в цене и не нанести ему
мощного финансового ущерба.
Сим-Сим стал совершенно баклажанного цвета, даже его загорелая голая
башка стала не смуглой, а багровой,
сообщил шепотом: "Я всегда подозревал, что ты дура, но не до такой же степени!"
Думаю, это он намекал на то, что я ему уже не безразлична.
И может быть, даже имел в виду нечто большее...
Дура-то дурой, но я до сих пор не понимала, какое место я занимаю в той
иерархической лесенке, каждая ступенька
которой была намертво вбита под его башмаки и могла быть мгновенно вышиблена и
заменена новой, стоило только не так
скрипнуть или показать, хотя бы случайно, что она теряет надежность.
С одной стороны - вое знали все, по крайней мере на территории. И даже
для конюха Зыбина не было секретом,
почему почти каждый выходной после московской свистопляски я и Сим-Сим
совершенно случайно оказываемся на одной
территории, хотя и приезжаем порознь. С другой стороны, я наотрез отказывалась
публично, на глазах у всех
демонстрировать свое особенное отношение к Туманскому, каждый раз дожидалась,
когда весь этот идиотский
многонаселенный дом утихнет, и по-воровски шмыгала из отведенной мне светелки на
третьем этаже вниз, по черной
лестнице, в их опочивальню - на втором.
Если честно, именно так мне и нравилось. Чтобы в халатике на голое
тело, босиком, с тапочками в руках и упертой
в буфете бутылкой хорошего вина под мышкой.
Я говорила:
- Здрасьте вам!
Он ржал:
- Давно не виделись...
Потому что по выходным мы ужинали втроем: он, Элга и я.
И расставались, чинно пожелав друг дружке "спокойной ночи"
Что касается ночей, то ни одна из них, конечно, спокойной не была. И
одинаковых ночей тоже не было. Во всяком
случае, для меня. Каждый раз я открывала для себя что-то новое. То есть,
конечно, он открывал мне.
Все, что бывало у меня в этом плане до него, не просто забылось -
исчезло. Иногда я пыталась припомнить и
Клецова, и Козина, и незабвенного замполита Бубенцова и - не могла. Как будто
все это случалось не со мной, а с какой-то
другой Лизаветой Басаргиной. Которая уже начисто исчезла. Растворилась в почти
космической черной дыре, унеслась в
небытие. И мне казалось, что все, что было, - вроде и не было, потому что с
нынешней Лизаветой такого просто не могло
быть.
Полагаю, что когда сказочный королевич добрался до хрустального гроба,
в котором почивала совершенно
целомудренная спящая царевна, вряд ли он ограничился только поцелуем. Хотя об
этом сказочники стыдливо умалчивают.
Конечно, лично мне не удалось бесконфликтно продрыхнуть в герметичном,
отсеченном от нормального бытия гробу мое
детство, отрочество и ту же самую юность и на царевну д никак не вытягивала, но
насчет неожиданного пробуждения - тут
все совпадало. И если спящая недотепа, зарядившись, как аккумулятор, во время
своего векового сна нетраченой
ненасытностью, нежностью и энергией, повела бы себя так же, как и я, думаю,
королевич вряд ли удержал бы ее лишь
целомудренными поцелуйчиками в вышеупомянутом гробу. Во всяком случае, для нее,
как и для меня, свадебная
церемония не была бы самым главным на этом свете.
Конечно, в чем-то я была только инструментом в волосатых лапах этого
человекообразного - мехового,
раскаленного и хохочущего. Но орудовал он мною, как Ростропович своей
виолончелью. Я имею в виду не только смычок,
но и манеру исполнения, и партитуру. А главное - умение держать паузу.
Я не знаю, как это называть - может быть, просто бабьим счастьем? Когда
все и всё - к чертям, и что там было вчера
и будет завтра - не имеет никакого значения. И он уже заснул, уткнувшись своим
черепом куда-то под мышку, а ты лежишь
навзничь, бесстыдно раскинувшись, потому что от обычного стыда в тебе уже нет ни
капельки, все косточки в раскаленном
угасающем теле истаяли, как льдинки, и ты совершенно невесома, как воздушный
шарик, и отчего-то молча плачешь и,
глядя в потолок, понимаешь наконец, чего именно взлетели и парят в небесах эти
самые шагаловские местечковые Адам и
Ева.
Я бы никогда и никому не призналась, что как-то уперла одну из рубашек
Туманского. Ковбойку из шотландки, в
которой он гонял верхом. Мне хотелось, чтобы в моей светелке постоянно было чтото
от него самого Стирать я ее не стала,
повесила в шкафу и, когда его долго не видела, зарывалась лицом в материю и
жадно вдыхала - рубашка пахла едко и
крепко, но ничего нечистого в запахах не было: пахло лошадью, его солью, сеном и
морозцем.
- Свихнулась девка... Ох свихнулась! - бормотала я, пытаясь
посмеиваться над собой. Но ничего смешного уже не
было.
И я со страхом думала: "Вот черт... Неужели - люблю?"
Но для любви нужно было еще что-то, помимо наших ночей.
А Туманский, как всегда, был насторожен и не раскрывался. Даже в минуты
наивысшей близости, вернее, после
нее, когда казалось, что я знаю его много-много лет, во всяком случае ожидала
именно его, и что-то во мне всегда точно
знало - будет именно он. Вот такой И никто больше.
Лишь однажды, когда мы, остывая, валялись на пушистом ковре и пили
ледяное сухое вино, он чуть-чуть
приоткрылся и нехотя, без улыбки рассказал мне историю о десятилетнем пацане,
который жил с так называемой матерьюодиночкой
в белой хатке близ депо на одной из станций на Кубани. И постоянно
ходил на железнодорожную насыпь, по
которой несколько раз в сутки куда-то на юг, за кавказские предгорья,
проносились московские поезда. Пацаны
подкладывали на рельсы пятаки и потом смотрели, как их расплющило. Раз в день на
станции останавливался фирменный
поезд "Рица" из красно-коричневых вагонов, спальных и купейных. Здесь в составе
меняли локомотивы, курортный поезд
"Москва - Сочи" стоял почти двадцать минут, и хотя в составе был вагон-ресторан,
для проезжих открывался и ресторан на
вокзале. Где уже были накрыты свежими белями скатертями столики и стояли цветы.
Пацанов в ресторан не пускали, и они
глазели с перрона, сплющив носы об окна, внутрь, на невиданных людей.
Еще бледнолицые, только изготовившиеся к морю и солнцу, женщины и
мужчины, в сарафанах и поездных
пижамах, лениво брели в ресторан, по-хозяйски занимали места, официанты носились
как угорелые, а они что-то ели и чтото
пили.
- Понимаешь, Элиза... - задумчиво сказал Туманский. - Для меня они были
существами из другого мира! Оттуда,
где всем весело, все с деньгами и никто не думает, на что купить к школе новые
штаны! Но главное, что меня потрясало, -
это "крем-сода"... Слыхала про такое?
- Не-а...
- Была такая шипучка. Лимонад в бутылках. Такой, соломенного цвета, с
пузырьками, безумно вкусный... С
холодильниками тогда, в шестидесятом, еще было туго, лимонад держали в леднике
при ресторации, в колотом натуральном
льду с соломой. Его зимой вырезали на речке и привозили в погреб в брусках.
Бутылки были потные, и к "Рице" их
выставляли на столики... В общем-то, стоила эта "крем-сода", конечно, копейки,
но мать не могла позволить себе и это... В
зал ее не допускали, она у меня ходила в посудомойках. Но вот когда "Рица"
отходила, этот кабачок закрывался на приборку.
В общем, когда никого уже не было, она втихаря впускала меня в ресторан. Потому
как знала - я от этой "крем-соды"
совершенно балдею! Она меня усаживала за столик, ставила тонкий фужер и сносила
ко мне початые и недопитые бутылки
с шипучкой со столиков... И я пил то, что недопили эти люди! Это, конечно, было
почти полное счастье... Ледяное, вкусное,
газ в нос шибает! Я никогда не мог понять, почему они не допивают все это? Но
никогда, понимаешь, никогда мать не
открыла мне непочатую нетронутую бутылку... Вот именно тогда я и решил - из кожи
вылезу, а добьюсь! Достигну!
- Чего? - все еще не понимала я.
- А всего! Чтобы был день - и я в "СВ"! В этой самой "Рице"! И чтобы
меня везли к морю, аж до самых Сочей, где
магнолии и пальмы. И чтобы я вышел на перрон в самой роскошной кримпленовой
пижаме и в зеленой велюровой шляпе!
И в сандалиях на пробковом ходу! И чтобы там, в вагоне, проводник бдил над моими
роскошными чемоданами! А я бы
вошел в ресторан, сел за тот же столик, поманил пальчиком холуя и приказал бы
открыть непочатую бутылку "крем-соды"...
Смешно?
- Не очень... Я посматривала безмятежно на эту волосатую гору плоти,
которая лежала на животе, уткнув
подбородок в кулаки, поперек спины под мощными лопатками косо белел здоровенный
шрам, о происхождении которого
он старательно умалчивал, и никак не могла представить, что все это когда-то
было тощим пацаненком, который все-таки
где-то до сих пор прятался в этой оболочке и все еще скорбел о недопитой
шипучке.
- И знаешь, когда мне снова захотелось "крем-соды"? Когда заработал
первые приличные деньги...
- На прииске?
- На Олимпиаде... - фыркнул он. - В восьмидесятом, как раз Володя
Высоцкий помер...Теперь-то понятно, что
Олимпиада - тьфу, а вот то, что его не стало, - событие!
- Ты его знал?
- Немного... Мы тогда на Москве все друг дружку знали...
- Кто это - "мы"?
- А те, кого, считай, больше и в живых почти не осталось. Хулиганы,
поддавалы, фарца! Не сбивай... Так вот -
заработал я свои первые приличные бабки! На грани фола, но, в общем, с уважением
к кодексу. Без статьи... Транспортная
ошибка, понимаешь?
- Не понимаю.
- Ну, мир победившего социализма демонстрировал достижения. Афган уже
раскрутился, игры в Москве
бойкотировались... Но броненосец лупил по проискам империалистов изо всех
стволов А ты что, сама ничего не помнишь?
- Ну, не всем же быть такими динозаврами... Я тогда в первый класс
только-только собиралась. Букварь, счетные
палочки, Панкратыч мне ранец на спину примерял.
- Выходит, у меня такая дочка могла быть? - удивился он.
- Валяй дальше, папочка...
- Ага... - Он почесал нос. - В общем, Москву от бомжей вымели, ментов
со всей страны нагнали, но нужно было
демонстрировать и товарное изобилие! Не знаю, сколько там финны на Играх
загребли, но на Москву покатились эшелоны
и автофуры из Финляндии... Во всей стране с деликатесами да и вообще со жратвой
было туговато, а тут - на тебе!
Сервелаты, ветчина, лососина... Сыры, джемы, в общем - дары дружественной Суоми!
Конечно, не одни финские деляги
подсуетились, через них пол-Европы на нас излишки сбрасывало. Знаешь, даже
горчица была исключительно финская. В
общем, подробности тебе ни к чему... Но я нашел ход в Ленинграде к одному
железнодорожному дядечке. Большой патриот,
но все просек с ходу. Так что в результате диспетчерской ошибки один из финских
транзитных маршрутов - восемнадцать
вагонов-рефрижераторов - ушел не на Москву-товарную, а в направлении Тбилиси...
Пока выясняли, пока искали, пока
виноватых определяли. Игры кончились, надувной Миша из Лужников улетел, и всем
как-то стало не до олимпиад! А тут
из Тбилиси сообщают, что в эшелоне, который стоит на отстое, отказывают
холодильные установки... Вот и ушли финские
деликатесы - все восемнадцать вагонов, официально, в торговую сеть, по сути -
налево, к перекупщикам! Грузия есть
Грузия, там всегда варить монету умели. Так что первый раз в жизни я получил
свою долю, очень приличный чемоданчик с
наличкой! В рублях, конечно, но рубль тогда еще был почти приличный...
- Нет, ты все-таки чистый уголовник... - не выдержала я.
- Может быть... Не знаю... Да, в общем, сейчас кого ни копни, из тех,
кто выжил, - почти каждый так начинал... -
похмыкал он. - Не про то речь. А про то, что спустил я часть гонорара на
ипподроме, слетал в Болгарию - в капстрану меня
бы и не пустили! Поменял заначенные от таможни червонцы на левы, попил ракии,
пожил в Пловдиве в отеле
"Тримонциум" почти как швед... Приоделся с ног до головы в джинсу, купил в
комиссионке магнитофон "Грюндиг",
возложил цветы к памятнику Алеше, а дальше что? Курица не птица, Болгария не
заграница... И вот поймал я какого-то
бомбилу в Шереметьеве, дую домой и чую: чего-то мне до полного счастья не
хватает! И вдруг понимаю - "крем-соды"!
Осталось, оказывается, такое мечтание... И так это меня забрало - как же я мог
забыть такое? - что тут же даю сигнал водиле,
он заруливает в первый же приличный ресторанчик, - а первый по дороге из
аэропорта - это кабак на Речном вокзале, и
требую у официанта не фирменную рыбную солянку, не икру там со стерлядью, а
именно полдюжины напитка "крем-сода",
и чтобы непременно со льда! И понимаешь, Элизабет, оказывается, я все помню -
какого он цвета, этот напиток, и какого
необыкновенного, удивительного вкуса, и как за язык щиплется, в нос газом
шибает, до слезы в глазу... Эта скотина мне
заявляет, что такого напитка на Москве больше нету, потому что Останкинский
пивзавод больше его не выпускает, и он
рекомендует мне успокоиться на сухом брюте комбината "Абрау-Дюрсо", поскольку
шампуза во льду, загазована, и вкус и
цвет почти тот же... Ну, тут мне вожжа под хвост попала, я ему выразительно
демонстрирую пачку купюр в банковской
бандероли и намекаю на то, что большая часть из них может поменять владельца,
если он поставит передо мной именно
"крем-соду". Он решил, что я полностью шизанулся, но Москва есть Москва, и даже
в ту эпоху за деньги можно было
удовлетворить самое непотребное желание.
Я не знаю, где и как он это доставал, но и часа не прошло, как прут они
с напарником три мельхиоровых ведерка с
колотым льдом, и в каждом ведерке потеют по паре знакомых бутылочек с
незабвенными желтыми наклеечками. Я чуть не
прослезился.
Прогнал холуев, чтобы не мешали наслаждаться, открыл бутылочку, налил в
фужер, даже глаза закрыл от
предвкушения...
- Ну и?.. - не выдержала я, потому что он, засопев, примолк.
- А ничего - "ну и!", - усмехнулся он. - Оказалось, Лизонька, что
"крем-сода" - это просто газированная водичка.
Просто - вода! Сладковатенькая, как карамелька, лимончиком отдает, загазованная,
как надо... Но - не больше. И я сдуру
сам же и прикончил это мое вечное ожидание чуда! Поезд-то, оказывается, уже
ушел... Та самая "Рица"! И все уже не такое,
все не то... А самое главное - нет уже того пацаненка, для которого почти все
было недоступным и несбыточным. И уже
никогда не будет. И вот этого мне больше всего жаль. Вот такие пирожки с
котятками...
- Ну и на кой мне эта твоя история? - поняв, что он собирается заснуть
прямо на ковре, погладила я его по голове.
Он вывернул шею, глаза были совсем близко, неожиданно совсем трезвые,
угрюмовато-печальные, какие-то...
жалеющие, что ли?
- Не торопитесь, барышня... - сказал он. - Не гоните лошадей. Все еще у
нас будет. Главное, чтобы не стало скучно.
Когда скучно - это все...
Он сказал "у нас будет"! Этого мне было достаточно. Не у меня -
отдельно, не у него - отдельно, а "у нас". Значит,
вместе...
А через неделю он снова во сне назвал меня - "Нина"...
В октябре светает поздно. Окно в опочивальне еще было темным, но я уже
чувствовала, что вот-вот дом начнет
просыпаться.
Я прикрыла голые плечи Туманского одеялом и выскользнула из спальни. Из
ванных апартаментов я уже
методично вымела почти все, что напоминало о Нине Викентьевне, сменила расчески,
щетки, губки и мочала на новые,
вышвырнула прежние флаконы и банки с шампунями, банными солями и притираниями.
И все равно временами мне все еще казалось, что вот-вот в зеркалах я
увижу ее отражение, она будет сушить
волосы под колпаком или просто пить чай, сидя в кресле в своем любимом махровом
халате с капюшоном цвета морской
волны. Халат я затолкала в самый дальний отсек стенного шкафа, Туманский этого
даже не заметил, однако Элга просекла,
но ничего не сказала, а только криво ухмыльнулась и пожала плечами.
...Больше всего мне хотелось спать, но именно этого я не могла себе
позволить, чтобы не нарваться на
многозначительную ухмылочку старшей горничной или кого-нибудь из охраны. Так что
в джакузи я не полезла, а врубила
все душевые напоры и ожгла себя попеременно теплыми и ледяными струями. После
чего почуяла, что все-таки оживаю.
По дороге в светелку заглянула осторожненько в детскую. На паласе
валялись игрушки, Гришуня спал в своем
ковчеге, в смешном байковом чепце, вечером он жаловался на ушки, и мы с нянькой
закапали ему камфары. Кровать для
няни была тут же, за арочной перегородкой, и моя дипломированная Арина уже
сидела, зевая, и заплетала толстенную косу.
За что я сразу возлюбила эту сдобную деваху, так за то, что она всегда
просыпалась хотя бы за минуту, но раньше Гришки, и
когда мое дитя распахивало свои изумленно-веселые глазенки, она его уже ждала,
уютная, мягкая и большая, будто
собранная из множества объемных и теплых подушек и подушечек. Арины было много,
и ее безмятежной, тихой ласки
хватило бы на хороший детсад. К тому же она успела закончить какие-то особенные
спецкурсы, до нас с Гришкой
повкалывала в нянях в Москве, у каких-то дипломатов из дипкорпуса. Так что за
Гришуню я была спокойна.
Было воскресенье, то есть единственный свободный день моей недели,
когда я могла не придерживаться строго
расписания, которое готовили для меня Элга и Вадим. Но я решила не выбиваться из
распорядка и не расслабляться. Так
легче в понедельник по новой усаживаться на карусель, которую для меня
запускали.
Поэтому ровно в шесть сорок пять, приодевшись в своей комнате, я
входила в кухню в цокольном этаже. Вообщето,
кухней этот белоснежный комплекс из нескольких помещений с разделочными
столами, электроплитами, грилями,
герметичными котлами из нержавейки, наборами сияющих кастрюль, сковородок и
прочими наворотами назвать было
трудно. Это была мощная творческая площадка для самых невероятных изысков
какого-нибудь кулинарного Паганини.
Маэстро тоже был, только его звали Цой, юркий, махонький, всегда бесконечно
веселый и доброжелательный кореец в
белом, как у хирурга, комбинезоне, который держал всю кухонную команду железно в
своем сухоньком кулачке.
По выходным дням, если не ждали гостей, команда отдыхала, на
капитанском мостике оставался только он.
Ко мне он относился с приязнью, только называл "Ризавета", потому что
букву "л" не выговаривал.
При кухне была полустоловка для прислуги, но по воскресеньям
объявлялась полная демократия, и если ты
собирался поесть - изволь притопать именно сюда.
Элга была уже здесь, допивала кофе и просматривала свежие газеты. Не
знаю, кто этим занимался, но каждый день
в шесть утра вся основная московская пресса оказывалась у нас.
Мы молча кивнули друг дружке, я села, Цой загорланил: "Ризавета!
Ризавета! Я рюрбрю тебя за это...
И за это, и за то, я купрю тебе манто!" Так он за мной ухаживал.
И каждый раз угощал чем-то необыкновенно вкусненьким. В этот раз это
были какие-то особенные сочные
оладушки со сливовым джемом. Все остальное было как всегда - поджаристые
тостики, яичница с ломтиками бекона, соевое
масло и прочее. Элга мне завидовала, она лишь изредка могла позволить себе
мучное и сладкое, а я трескала все подряд, и в
немалых количествах, все еще отъедалась, но на меня калории никак не
действовали, и Карловна как-то заметила:
- Вы имеете редкостный хабитус! Лопаете, как акула, но все пролетает
сквозь ваш организм без последствий! Я вам
жестоко завидую!
В общем, мы существовали с Элгой Карловной сносно. В рамках взаимной
вежливой злобности. И конечно,
принять меня за свою ей в этом доме было нелегко. Потому что, как выяснилось,
для хозяйки она была - или стала? - вовсе
не прислугой, консультантом, советником - они были неразлучными почти шесть лет.
И в том, как она относилась даже к
памяти Туманской, было что-то лесбийское. Во всяком случае, мне так иногда
казалось.
Все, что я убирала и выбрасывала из вещей и предметов, принадлежавших
усопшей, Элга как-то незаметно
перетаскивала в свою комнату, и однажды, когда я случайно заглянула к ней -
неприятно поразилась: на стенах были
аккуратно окантованные фотографии - Туманская и Элга рядышком, в основном в
поездках. Был даже цветной снимок, где
они хохочут, держась за руки, почти голенькие, с сисечками, лишь в соломенных
юбчонках, на пляже острова Бали.
Но должна признать, что во всем остальном Элга Карловна держалась
безупречно, работала на меня как
выверенный часовой механизм и если временами щелкала кнутом, погоняя, то только
из-за того, что улавливала, когда мне
охота поволынить.
Она сняла очки, перебросила мне свежую газетку, закурила первую
сигаретку и сказала:
- Примите мои поздравления... Вас начинают замечать!
Я проглядела заметочку со снимком. Действительно, в заметочке
поминалась некая Л. Басаргина, на снимке в
числе еще трех особ я стояла с указкой на фоне какого-то идиотского графика,
касающегося скачков курса евро, а вообще-то
речь шла о работе некоего клуба молодых коммерсантов, подающих особые надежды.
Клуб назывался "Молодые львы".
Предполагалось, что восемь дур и три придурка, имеющие какое-то
отношение к бизнесу, и есть та самая мощная
молодая сила, которая выволочет Отечество из долговой ямы и поведет Россию к
сияющим финансовым вершинам.
- Как вы совершили проникновение в этот клуб? - поинтересовалась она.
- Ничего я не совершала! - обозлилась я. - С месяц назад была
презентация новой фирмы... что-то пейджинговое.
Кто-то из этих типов там сшивался, потащил в их компанию. Показалось -
интересно.
- "Молодые львы"? Это как понимать?
- Во-первых, не львы, скорее львицы... Во-вторых, не очень они уже и
молодые! Траченные такие девочки! Помоему,
кое-кто из них уже полтинник разменял! Вроде вас!
- Вы постоянно устремляетесь к моей личности, Элизабет! - невозмутимо
отыграла она. - С какой целью? Нанести
обиду? Это непродуктивно!
- Я пошла!
- Сядьте!
Она раскрыла толстый ежедневник, вынула ручку:
- Мы имеем спокойную возможность уточнить график ваших занятий,
необходимых встреч и полезных контактов
на будущую неделю. В понедельник открывается семинар по торговым и финансовым
операциям, совершаемым через сеть
Интернет... Это в "плехановке". Аванс по оплате я внесла. Общая стоимость курса
- полторы тысячи долларов. Это
рекомендация Симона! Вам надлежит быть там в понедельник, в восемь тридцать
утра. В четырнадцать сорок пять в
главном офисе на Ордынке - контакт с эстонцами. Форма одежды - платье для
коктейля. Я бы рекомендовала ваше темносерое.
Цвет лица естественный, минимум косметики, из украшений - нитка жемчуга.
Прибалты любят скромность. В
семнадцать ноль-ноль вас ждут в службе финансовой безопасности нашего банка.
Проблемы, методы, средства обеспечения.
Вам надлежит...
- Карловна, миленькая... - состроила я умильную рожу. - Ну выходной же!
Такой день, а? Морозец, солнышко
будет... Давайте на вечер, а?
- Не имею права возражать! - пожала она плечами. - В девятнадцать нольноль
жду вас на рандеву в библиотеке
Проспект на каждый день я проконсультирую с Симоном.
Она величественно кивнула и выкатилась из кухни.
Я посмотрела на часы - кажется, успеваю! Цой довольно смотрел на мои
пустые тарелки, похлопал меня по плечу и
захохотал:
- Хорошо кушаем - хорошо живем, Ризавета! Кажется, только этот кореец и
не подозревал, как меня в доме
именуют почти все остальные. "Подкидыш" - такую прилепили мне кликуху.
- Дай черного хлебушка... С солью! - попросила я.
Из дома я выскочила уже полностью засупоненная для прогулки: куртка с
капюшоном на пуху, лыжная шапочка,
бриджи, мягкие сапожки.
Задохнулась от морозного воздуха. Солнце еще путалось в кронах голых
деревьев, но день начинался прозрачный,
как ключевая вода. На земле на бурых травах лежал нетающий иней, и каждый
кристаллик светился. Возле озера гоготали
гуси. Им хотелось в воду, но воды не было, и они базарили между собой, обсуждая
событие. Гусей держали конюхи при
конюшне. Туманский ругался, но больше для виду. Знал, что самого мощного
приволокут именно к нему под Новый год,
под дармовой хозяйский бутыльмент.
Гусиный предводитель решился - съехал на лед и заорал, хлопая крыльями
и кружась на твердом.
Сдавленно хохотали над обалдевшим гусаком охранники, они цепочкой
бежали вдоль озера, голые по пояс, в
трениках, тяжелых подкованных ботинках, твердо звенела промерзлая земля под
ногами, от разогретых торсов валил пар.
Это Чичерюкин гнал свою команду, как и каждое утро, на пробежку. Он их заставлял
это делать, что бы там ни было. дождь,
жара или мороз. Асам стоял в дубленке и пыжиковой шапке с секундомером и материл
мужиков довольно изысканно.
Я подошла к нему, спросила негромко:
- Ну, как? Он будет?
- Давай-давай... Разговорчики! - зыркнул он из-под шапки. - Как сказано
- так и будет...
- Ну спасибочки...
- Этим ты не отделаешься... - ухмыльнулся он. Я пошла к конюшням,
раздумывая, как чудно все получилось. Я
считала Чичерюкина главным гадом, а теперь выходит, что он тут, среди остальных,
чуть ли не единственный, кому я всетаки
доверилась. Вот только не напрасно ли?
Уже месяца четыре назад, в первые же мои дни на территории, когда я
вернулась из Москвы и начала обживаться,
не без внутреннего сопротивления и изумления обнаружила, что глава охранной
службы не так примитивен и прост, как
мне казалось. Несмотря на боровообразную, солдафонскую наружность, внешнюю
прямоту и прямо-таки картинную
бесхитростность, отставной подполковник безопасности оказывался не просто
хитрованом, привыкшим изображать из себя
элементарного слугу царю, отца солдатам. Мало того что он всегда точно знал, кто
и чем занимается на вверенной ему
территории, но и просчитывал точно и безошибочно, что из этих занятий
воспоследует. Что-то такое он просчитал и насчет
меня. Потому что чуть ли не в первый день заявился ко мне с букетиком нежных
парниковых тюльпанов и - что меня
потрясло! - полосатым надувным кругом для плавания, предназначенным Гришуньке.
- Вы мальчика, Лизавета, водой не пугайте... - пояснил он. - Давайте я
лично его к этой штуке приучать буду. Он у
вас квеленький, а поплывет - все насморки долой! Я по своим шпротам знаю...
Ни слова не было сказано о том, что у нас с ним было в вертолете и
потом. Своим дружественным явлением он как
бы давал понять всем остальным, что я здесь всерьез и надолго, и именно это мне
и нужно было в первые дни.
- С чего это вы такой ласковый? - удивилась я. - Я же тут никто...
- Кто был ничем - тот станет всем! - серьезно ответил он. - Согласно
гимну угнетенного пролетариата, который
никто нигде не отменял! Так что если кто чего на вас - в смысле бочку накатит,
приму меры!
- Это вас Туманский проинструктировал?
- Обижаете меня, барышня... - пожал он плечами. - Если бы я на каждый
чих работодателя реагировал, на кой я
ему? У каждого своя маята, у него своя, у меня своя, у вас ведь тоже?
Откровенничать с ним я не стала, но через какое-то время он сам подошел
ко мне, когда Гришка играл в песке на
берегу пруда, вернее, подкатил по дорожке на старой скрипучей "Волге" с мятыми
боками и тусклыми стеклами. Потом-то я
узнала, что на "Волге" стоял форсированный мотор на двести сил, грязные покрышки
были "бриджстоуновские" и держали
дорогу на любой скорости, а тусклые стекла были бронированные. Впрочем, как и
корпус под старой обшивкой. Вот и сам
хозяин экипажа, буднично-обыкновенный, округлый, с явным пивным брюшком и
широкой физией, свидетельствовавшей
о том, что ее обладатель не прочь хорошо поесть, а еще лучше - поддать,
оказывался в действительности тоже по-своему
стремительным и бронированным.
- Тут такое дело, Лизавета Юрьевна... - почесав загривок, сказал он. -
Вы, конечно, по молодости лет держите меня
за барбоса, который дальше своей конуры и миски с кормом ничего не видит... И
тут я возражений не имею! Я и есть
отставной цепной пес бывшего Советского Союза... Для чего и прошел курс в высшей
школе. Но тут такая петрушка
получается! Раз вы находитесь теперь в сфере моей зашиты, обязан я обеспечивать
вам полную неприкосновенность? В
смысле безопасности?
- Наверное... - недоуменно ответила я.
- Именно! - сердито подтвердил он. - А для этого я о вас, Басаргина,
должен знать если и не все, то по крайней мере
в пределах, откуда может исходить для вас опасность. Чтобы упредить, перекрыть
направление удара и нейтрализовать
возможные последствия. Правильно?
- Похоже, что так...
- А давайте-ка тогда уточним, что мы имеем в наличии...
Он выволок из кармана блокнот со своими пометками и начал излагать. Я
слушала, холодела и все никак не могла
понять, как он умудрился столько разузнать обо мне в городе, окрестностях и даже
в Москве. Он даже умудрился отыскать
Витьку Козина, который, оказывается, погорев на турделах, теперь болтался в
переводчиках при гостинице "Интурист" и
пробавлялся разовыми приработками, сопровождая иноязычников в Алмазный фонд и
музеи.
Но, главное, он точно вычислил главную гадину - Щеколдину, так же точно
определил подручных ее - Зюньку и
Ирку, но оказывалось, что я знала не все: в этой махинации с нашим домом и
судейскими цацками принимал участие и
горпрокурор Нефедов, и дознаватель Курехин, и еще какие-то персоны, о которых я
даже понятия не имела.
- Кинули вас, Лизавета Юрьевна, можно сказать, примитивно, но надежно.
Закон есть закон, вор, то есть в данном
конкретном случае воровка, должен сидеть в тюрьме... Вы и отсидели! Спокойнее...
спокойнее... Не виноватая я? А кому это
интересно? Вы хоть представляете, какую стенку по новой лбом прошибать пошли?
Чего вы хотели-то?
- Чтобы дом - мне. А их - в наручники!
- За что?
- За дело!
- Так нету никакого вашего дела, Басаргина Лизавета Юрьевна... Было
дело да сплыло! Если и остались какие-то
следы, то их в области искать надо... Только уверен, что и там почти ничего не
сыщешь...
- Как это?!
- А вот так... - Он закурил, сочувственно посматривая на меня своими
поросячьими, но тем не менее очень умными
глазками. - Да вы мозги не ломайте! Все просто, как кирпич на голову! С год
назад, когда вашу Маргариту Федоровну
начали в мэры проталкивать, случился в судейском здании ужасный стихийный пожар!
Как указано в акте, который я
раскопал, по причине короткого замыкания! Очень вовремя, знаете ли, замкнуло...
Накрылись не только текущие дела,
которые она вела, то есть кандидатша, но и весь судейский архив в подвале... Вся
документация за последние пять лет. То,
что не сгорело, пожарники водой залили... Похоже, что там многое было из такого,
что просто обязано было сгореть! Так
что ваши протоколы и прочее - полагаю - не самое главное!
- Для меня - главнее нету.
- Сочувствую, - кивнул он. - Но хочу поставить в известность, напрасно
вы так глупо уже в городе засветились.
Конечно, для Щеколдиной вы просто муха, которая ей в ухо зудит... Вреда большого
от вас она не ждет. Но и прихлопнуть
может. Так, на всякий случай... Тем более и вариант налицо!
- Какой еще вариант?
- А вон он, лопаткой шурует... Гришунька, сопя, лепил куличики из
мокрого песка.
- Откуда вы сынка такого славного взяли, Лиза? Не ваш же ребеночек!
- Конечно. Иркин.
- Правильно, - согласился он. - Ирины Анатольевны Гороховой, подруги
вашей верной.
- Так она же его бросила. - Я совершенно растерялась. - То есть
фактически сама же мне его оставила. Отдала.
- Фактически - у нас, Лизавета Юрьевна, ничего не считается, считается
- юридически! Есть процедура.
Установления. Усыновления. Ну и так далее... К тому же, как я понимаю, и
папонька может возникнуть? Ну, знаете, как это
бывает? Отцовские чувства и все такое...
- У кого? У Зюньки?!
- Ну, а если ваш Зюнька отловит где-нибудь беглую Ирину Анатольевну?
Накрутят они ее с мамочкой? И ваша
подружка во всесоюзный розыск подаст? Запустят такую машину, что никому мало не
покажется. У вас свидетели передачи
дитенка с рук на руки есть? Нету! Вот и получается, что Гришеньку вы свистнули,
умыкнули, увели! То есть совершили
самый натуральный киднеппинг! За чем просматривается новый вполне реальный
срок... Если ваша Горохова один раз
скурвила, где гарантия, что еще раз вас не продаст? Ей же любая женщина
сочувствовать будет! Ничего же страшнее этого
нету - у живой матери ребенка отнять.
- Господи, да зачем же мне его красть было-то?
- Из чувства злобной уголовной мести, Лиза... - вздохнул он. - Они вас
законопатили, вот вы и спланировали, как
вполне разложившийся криминальный элемент, этот жуткий акт...
- Вы что, смеетесь?
- Да нет... Рыдаю! Это я к тому, Лизавета Юрьевна, что определяется
совершенно реальный вектор угрозы. И самое
лучшее в вашем нынешнем положении - не возникать Вас нету, вы исчезли... В
общем, была девочка, нету девочки... Может
быть, замуж за какого-нибудь чеха вышла, может, просто фамилию сменила... Но в
город больше - ни ногой!
- А наш дом? Они? Гады эти?
- А жизнь какая? - вздохнул он, - В гадючнике как раз гады и хозяева. А
гадов так просто не возьмешь... Нет, их
брать с других позиций надо. Они только силу уважают. Ну, еще - деньги...
- Деньги? Будут деньги! Вот увидите - я заработаю!
- Вот тогда и будем думать, Басаргина...
- Ну, а Туманский? Если - к нему9 Он покачал головой:
- Туманский в курсе. Он сказал - наплевать, растереть и забыть! У вас,
Лиза, другая дорожка... Не знаю какая, но
другая!
- Но вы же умный... Есть же выход?
- Умным положено долго думать. Во всяком случае - без промаха.
- Значит - все?!
Он промолчал, полез в "Волгу", вынес и поставил перед нами с Гришкой
плетенку с яблоками.
- Это вам от Гаши... - кивнул он. - С большим приветом!
- Вы и ее нашли? Кто вам сказал? Петька?
- У меня всюду свои петьки... - хмыкнул он. - А Гаша у вас хорошая.
Верная. Такие молчать умеют.
- А я могу хотя бы позвать ее сюда? Ну, ненадолго...
- Исключено.
Он подумал и добавил:
- Пока...
На том и расстались.
РАНДЕВУ С ПРОКУРОРОМ
Из ворот гаража валил пар и таял в морозном воздухе. Я заглянула
внутрь: темно-синий "мерс" Сим-Сима стоял на
яме, а Клецов в масленом комбинезоне возился под машиной, что-то высвечивая
лампой-переноской.
- Здорово, Петя! - крикнула я. Он выбрался наверх, утирая руки ветошью,
оглядел меня и хмуро сказал:
- Ну и как оно там, в верхах, Лизка? Я гляжу, ты совсем переменилась!
Как говорится - цветем и пахнем? Спасибо,
что хоть не забыла, как меня зовут!
- Ты че, очумел, что ли?
- Кто из нас очумел - это еще большой вопрос... - криво усмехнулся он.
- М-да... Приволок я тебя сюда на свою
голову! Как пацаненок?
- Мог бы и зайти...
- Да ну? А зачем?
- Ну, посидели бы... Есть что вспомнить, верно?
- Я и так каждый день вспоминаю! Ты иди, иди, Лиза... У меня еще дел!
Видишь, полировочка затускнела? Сейчас
мы все это дело залакируем! Твой-то обожает, чтобы все - с блеском!
- Кто это - мой?
- Да брось ты! Клецов был выбрит до лоска, и от этого еще заметнее
было, что он осунулся, как-то опал всем лицом,
щеки ввалились, а глаза были тусклыми и холодными. Он словно обегал меня
взглядом, смотрел куда-то над головой.
И снова было так, как летом, когда между нами сгустилась и встала
какая-то прозрачная, но неодолимая стена,
когда - рядом, а чужие и говорить не о чем. Виноватой я себя не чувствовала,
наоборот, в душе поднималась какая-то
ехидная веселость. Он был как будто прежний подросток из моего класса, которому
было не дано никогда узнать то, что уже
познала я, а я была - вся такая умудренная, снисходительная и опытная. В общем,
леди... И точно знала, что он балдеет
только от одного моего присутствия и отчего-то боится меня или - себя? Твердый
узкий рот его был плотно стиснут, на
скулах катались твердые желваки, и он боялся прикоснуться ко мне взглядом, будто
я пойму что-то стыдное, что он таит и
чего не должен знать никто, кроме его самого. Я повернулась и пошла прочь.
- Эй! - окликнул он. - Это ты меня Туманскому подсунула?
- Нет. Не я.
- Все одно - спасибо! Он мне полторы штуки отваливает... Плюс - за
километраж! И еще - вот за это...
Он кивнул на стенку гаража, там висела белая кобура и портупея из
кожзаменителя. Из кобуры торчала рукоятка
пистолета.
- Видишь? Цени! Если что - придется мою молодую жизнь за твоего хмыря
класть...
- Не трогай ты меня, Петя, - ласково сказала я. Как учительница
несмышленому первоклашке. - Есть вещи, которые
ты никогда не поймешь. Ну, не дано...
- Знаешь, кто ты, Басаргина? - медленно сказал он. - Ты просто жадная,
похотливая сука...
- А разве я возражаю?
Я шла к конюшням, и мне было как-то легко. Будто я наконец отсекла от
себя что-то, что висело почти невидимым,
но ощутимым грузом на душе. И думала, что возразить мне Петьке почти нечего. То,
что я сука, а он из кобелей, мог
определить каждый по первичным половым признакам. То, что похотливая - а чем еще
заниматься молодой,
витаминизированной, абсолютно здоровой суке? А вот что жадная... Это он,
конечно, перебрал.
Если бы я была жадная, то тряхнула бы Сим-Сима на всю катушку, без
дураков. Гоняла бы не на холеной
"шестерке", а как минимум на классном "фиатике" с турбонаддувом, обзавелась бы
какими-нибудь драгоценными
шиншиллами, а не нутриевой шубейкой - полупердунчиком, не вылезала бы из
бутиков, игралась бы с судьбой-индейкой в
каждом казино, сияла бы брюлечками, как шапка Мономаха, и вообще, уже сгоняла бы
пару раз на какие-нибудь Багамы
или на тот же экзотический остров Бали, чтобы потрясти си-сечками на
океаническом пляже, что было дано даже Элге
Карловне. А я даже законно полученный за мои криминальные труды сувенирчик с
изумрудиком стеснялась носить,
записывала в книжку все свои расходы, твердо веря в то, что наступит день и я
все честно возверну Сим-Симу. И тратила
его кредитную карту на что? На то, чтобы мощно и неустанно работала эта
идиотская молотилка, в которую я сама себя
засунула, и валюту у меня отсасывали эти самые бесконечные спецы узкого и
широкого профиля, эксперты, консультанты и
прочие доценты, которые пытались впихнуть в мою черепушку все то, что когда-то
знала и чем свободно оперировала некая
Нина Викентьевна, но от чего моя башка раскалывалась и готова была лопнуть, как
перезрелый помидор.
Клецову я сказала правду - в личные водилы к Сим-Симу я его не
пристраивала. Даже в целях мощного
повышения его благосостояния. И сама с изумлением впервые увидела, как он
выскочил из-за баранки "мерса" Сим-Сима,
отворил заднюю дверцу, откуда и полез Туманский. Это было еще летом, и Петьке
очень шла новенькая ладная форменная
рубашка с короткими рукавами, светло-серая, с погончиками, наглаженные брючки и
однотонная бейсболка с каким-то
значком.
Уже тогда Клецов держался в стороне от меня, и когда мы ненароком
сталкивались, бурчал что-то невнятное и
исчезал.
До меня не сразу дошло, что Туманский приблизил его к себе и усадил за
руль своего постоянного экипажа не
случайно. Случайностей у Сим-Сима не бывало. Он просто отсекал Клецова от меня,
устроил так, чтобы тот постоянно
находился при нем, был бы почти все время под его присмотром так, чтобы
исключить возможность наших встреч на
территории.
Внешне это выглядело почти благородно: Клецов получал мощную прибавку,
а главное - возможность
удовлетворять свои страсти по скоростным автогонкам (Сим-Сим и это раскопал), но
в действительности Туманский
посадил Петьку под колпак и мог легко контролировать его передвижения и
местопребывание.
А это означало, что Сим-Сим прекрасно запомнил все, что я ему сдуру
выложила насчет себя и Клецова, боится -
что было-то, в общем, нелепо! - что я дам слабину, вспомню про былое, и у нас с
Клецовым все заплетется по новой.
Впрочем, не так уж это было и глупо, во всяком случае по отношению к Петру.
Случались целые недели, когда я не видела
Сим-Сима, он пропадал в Москве, но вместе с ним пропадал и Клецов. При главном
офисе на Ордынке было что-то вроде
небольшого постоялого двора для шоферов и охраны, с кормежкой и спальнями, где
обслуга расслаблялась в паузах между
трудовыми усилиями.
Когда я поняла, в чем причина карьерного взлета Петра Клецова, -
сначала завелась в том смысле, как Сим-Сим
смеет мне не доверять? Но потом мне стало хорошо - это был еще один знак того,
что Туманскому я уже ой как не
безразлична! И для него я - всерьез.
Но вот Клецова я не понимала. Дураком он не был, и судя по всему, и до
него давно дошли сплетни о нас с СимСимом
(водилы в гараже чешут языки не хуже базарных теток), да он наверняка и
сам что-то улавливал, но вел себя так,
словно ничего не случилось. Наверное, на его месте я бы не выдержала, просто
собрала бы шмотки, послала бы все на хрен и
ушла, лишь бы не видеть, как обожаемая персона намертво прилипла к мужику почти
в два раза старше его. И дело было не
в валютной подкормке, хотя теперь ему платили почти в три раза больше, чем за
сидение на сигнальном пульте. Что значат
какие-то деньги по сравнению с необходимостью постоянно возить и услужать типу,
который, в общем-то, навсегда отсек
от тебя твой персональный предмет страстей и мучений?
Но Клецов даже не колыхался.
Может быть, потому, что ему еще надо было хоть изредка, исподтишка, но
видеть меня? Просто - видеть? Как бы
там ни было, но Петька все еще присутствовал где-то рядом со мной, он не просто
был, этим присутствием он напоминал Л.
Басаргиной, что он еще есть. Во всем этом была какая-то тревожная нелепость, и
во мне оживало неясное предчувствие
беды и боли и такое же неясное ощущение собственной вины. Как бы я его ни
давила. Только в чем виновата женщина, если
она просто не любит?
...Аллилуйю я всегда седлала сама, с первой ездки, когда конюх Зыбин с
ухмылкой сказал: "Твоя кобыла, вот и
валяй, девушка!" Лошадь я тоже выбирала сама. Конюх не подозревал, что я
нормально разбиралась во всех этих потниках,
недоуздках и подпругах, потому что Панкратыч приучал меня к лошадям на лесном
кордоне еще пацанкой. В конюшне
отстаивался среди остальных шести коников красавец араб, доставленный когда-то
Туманской из Туркмении, по кличке
Султан, нервный, мощный, с сухими, как у балетного танцовщика, ногами и горячими
фиолетовыми глазами.
Жеребец был породистый, нехолощеный, такой лошадиный аристократ голубых
кровей, и если Нина Викентьевна
действительно справлялась с ним, то это означало, что она была человеком
неробкого десятка.
Он храпел, фыркал, косилс на меня бешено, под вороной шкурой
подергивались и струились мощные мышцы, но
может быть, я бы и рискнула опробовать жеребчика, если бы не то, что он был ее,
Туманской, а ничем, что принадлежало ей,
мне не хотелось пользоваться.
Так что когда Зыбин, не без ехидности, начал подсовывать мне именно
Султана, я посоветовала ему не лезть не в
свое дело, прошлась по конюшне и выбрала Аллилуйю.
Это была симпатичная трехлетка, немножко перекормленная, серенькая, со
светлой гривкой и хвостом, которая на
первой ездке, конечно, тоже попробовала взбрыкнуть и показать характер, но я
огрела ее пару раз по заднице плетью,
поработала шпорами и удилами, и кобылка утихомирилась.
Ну а когда я ее накормила, отчистила, угостила горбушкой с солью и мы с
нею немножко пошептались, у меня
появилась подружка, которая слушалась меня, как собачка.
Так что и на этот раз она меня встретила негромким радостным ржанием.
Конюх Зыбин оценил то, что я не боялась
вил, лопаты и щеток со скребками, душистым платочком от конского говнеца не
прикрывалась, а когда выхлестала
дружественную поллитру водки "Краснознаменная" "кристалловского" разлива, допуск
в конюшню для меня стал
беспрепятственным...
В девятом часу утра я выехала в боковые ворота с территории. Время у
меня до часа, назначенного Чичерюкиным,
еще было, и я пустила Аллилуйю неспешным шагом. Кобылка трусила, помахивая
башкой, султанчики пара от ее выдохов
таяли в прозрачном намороженном воздухе.
В дубняке, сквозном и просторном, где мощные кряжи стояли далеко друг
от друга, было тихо, как бывает только в
предзимье, когда птицы перестают петь. Кобылка неслышно переступала по мягкому
слою опавшей листвы. Иней на
корявых голых ветках дубов начинал таять и испаряться, и их плетение на фоне
блеклого неба казалось особенно черным.
Пару раз Аллилуйя косилась на развороченную землю и недовольно всхрапывала:
ночью кабаны подбирали здесь опавшие
желуди и наворотили копанок. Едкий звериный запах явственно чувствовался,
пробивая запахи палой листвы и мхов.
Я почти не работала поводьями, маршрут для лошади был привычный, я не
первый раз путешествовала через
дубняк, и она сама знала, куда идти.
Скоро дубняк раздался, открылся пологий, бурый от прошлогодней травы
склон широкого холма, с которого
открывался необозримый простор лугов, сизые рощи, которые разрезала черная
полоса канала Москва - Волга. Канал еще не
замерз, на черной воде белел слабый блинчатый лед, и какой-то буксир-толкач полз
по каналу, проталкивая нелепым носом
перед собой плоскую баржу, на которой стояли новые "жигулята". Наверное, это был
один из последних рейсов перед тем,
как канал замрет до весны.
Я слезла с седла и, оставив лошадь внизу, поднялась по ступенькам
неширокой лестницы без перил на вершину.
Лестница была из темного гранита, строители укладывали ее почти все лето, но
умудрились сохранить травяной покров
нетронутым.
Наверху стояла белая часовенка из почти не обработанного известняка с
крестом из простого железа. Медный или
золоченый крест здесь ставить не стали - Туманский боялся, что мародеры
выломают. Но оказывается, Нина Викентьевна
Туманская всегда хотела лежать именно здесь, и это ее желание было исполнено
точно, как всегда исполнялись все ее
желания.
Вообще-то место было хорошее - я и сама не прочь отдохнуть именно так,
когда, конечно, кончится завод в моем
будильнике.
Если не считать канала, здесь почти не было признаков человеческого
присутствия, и любому становилось ясно, что
Россия еще не меренна по-настоящему и что она в основном именно все еще вот это
- громадное, в общем дикое и
многопустынное пространство...
Часовенка была закрыта, ее открывали только по церковным дням, в день
рождения и в день смерти Туманской (в
последнем случае еще откроют в июне будущего года), но пару раз сюда уже
наезжали на службы священники аж из
Троице-Сергиевской лавры, которых приглашал сам.
Могила была очень простая: черная мраморная плита с фамилией и именем,
без дат. В общем, никаких идиотских
наворотов. Она тоже так хотела.
На мраморе скопилась темная и сухая осенняя листва, нанесенная ветром -
здесь всегда был ветер! - и я смела ее
рукавом.
Присела на ступенечку и закурила.
Я никогда толком не могла понять, с чего меня сюда так тянет. Чего я
хочу-то? Еще раз убедиться в том, что этой
женщины действительно больше нет и никогда не будет? Или именно здесь ясно и
четко думалось о том, что она до сих пор
остается для меня до конца непостижимой, словно в ней жила какая-то своя тайна,
которую мне никогда не понять? Или от
того, что именно здесь ко мне приходила какая-то хмельная радость, победное
затаенное ликование от того, что я - вот
такая! - все еще жива, и как это здорово - просто жить. Быть. Существовать.
А может быть, во мне просто срабатывало чувство какой-то неизбывной
вины? Пришлепало откуда-то со стороны в
ее дом какое-то нелепое существо, лопает с ее тарелок, пьет вина, которые она
подбирала со вкусом и пониманием в свою
коллекцию, спит с ее мужем, бродит по тропкам, натоптанным именно ею, и
совершенно необъяснимо заводится от того,
что когда-то она, а не я, в такие же двадцать лесть, встретилась с молодым СимСимом,
и у них - без меня! - началась какаято
своя история, которую мне не дано до конца понять никогда? Потому что, чтобы
понять это, нужно быть просто ею?
Не знаю.
Но здесь, на ее похоронах, я так и не была. Просто боялась увидеть ее
еще раз.
И последняя память о ней для меня стала - каменное, словно высеченное
из глыбы серого льда, тонкое, резное
лицо, изогнутые в неясной насмешливой ухмылке губы, белая наморозь инея на
ресницах, кристаллики льда в похожей на
перьевую шапочку прическе и пронзительный синий свет сапфиров в ее серьгах и
кольце.
Я не знаю, как все это устроил и объяснил для посторонних Туманский, но
через три дня после того, как меня
привез Чичерюкин из Москвы, из номера в "Украине", появилось официальное
сообщение, что в результате кровоизлияния
в мозг совершенно неожиданно скончалась Н. В. Туманская, глава
благотворительного фонда "Милосердие", известная
меценатка, руководительница ряда коммерческих и банковских структур, ну и так
далее...
Из Москвы нахлынул вал репортеров и телевизионщиков со своими фургонами
и антеннами, но на территорию их
не допустили, потому что Н. В. Туманской здесь уже не было - тело увезли в
Москву, отпевать в Елоховке.
Я еще отсиживалась, совершенно очумелая, в домике на "вахте": Гришунька
простыл, я от него не отходила,
отпаивала малиной, молоком с медом и чесноком, кутала, перепуганная насмерть. И
единственное, что разглядела издали, -
как охранники извлекли из траурного "линкольна"-катафалка еще порожний гроб и
заносили его в дом. Домовина была
нестандартная. узкая и длинная, из какого-то драгоценного, отсвечивающего
тусклым лаком красноватого, но в общем-то
черного дерева, с серебряными ручками по бокам, и, судя по тому, как носильщики
сгибались, даже пустая была тяжела, как
свинец.
Вернули ее из Москвы в тот же день, после отпевания, уже под вечер, в
сопровождении траурного кортежа из
бесчисленных легковушек, но на территорию завозить не стали, а увезли по лесной
дороге вот к этому холму.
Через пару часов вся эта кавалькада вернулась к дому с пригашенными
фарами, и началась поминальная тризна.
Народу было столько, что в зале не вмещались, и столы были выставлены прямо на
траве возле парадной лестницы.
Местной обслуги не хватало, в автобусе доставили дополнительный контингент
официантов в черном.
Сим-Сима я в ту ночь так и не увидела. Но от кое-кого из приглашенных,
разбредшихся в конце концов по всей
территории и сильно поддатых, узнала - здесь был тот же авиагенерал, который
подкатывался ко мне в "Метрополе",
знаменитая деловая полуяпоночка из Думы, которую я до этого видела только по ТВ,
кремлевский пресс-атташе, еще какието
военные, гражданские и прочие значительные персоны. На наружной лестнице
перед колоннами стоял микрофон, рядом
с ним квартет скрипачей играл что-то печальное, и время от времени кто-нибудь
подходил к микрофону и начинал говорить
об усопшей. Но до "вахты" речи доносились невнятно.
Пожалуй, это был единственный раз, когда я увидела Элгу Карловну пьяной
в зюзьку.
В черном длинном платье, черной шляпке с траурной вуалеткой,
компаньонка Нины Викентьевны ушла от всех
подальше. Я ее и разглядела-то в темноте только потому, что неподалеку от домика
загорелась свечка. Свечка была
тоненькая, церковная. Элга сидела на пеньке и плакала, глядя на огонек,
трепещущий в траве.
В изящной, обтянутой черной перчаткой ручке она держала фляжку и время
от времени присасывалась к ней.
- А почему вы не со всеми, Элга Карловна? - спросила я.
Она долго изучала меня, в ее янтарях плавал серый дым. Потом узнала,
уставилась в сторону дома. Там, в
полутьме, в тенях и свете из окон шевелилось и перетекало это скопище.
- Червяки. - сказала она брезгливо. - Стервы. И стервецы... Как это
выразить по-русски? Которые с крыльями и
клювами?
- Стервятники7 - догадалась я.
- Вот именно! - Она погрозила мне пальцем. - Они все имели перед ней
большой страх. Вы полагаете, они
приехали ее оплакивать9 О нет! Они там испытывают большую радость! Что ее нет!
Это есть грандиозная ложь... И я ушла
от них, чтобы не говорить им "Пут ман дырса!".
- Что говорить?
- Это такое уникальное ругательство. По-латвийски! - твердо сказала
она. - В буквальном переводе - "Дуй мне в
задний проход!". То есть в жопу! И я это сказала Симону!
- Почему?
- Потому что он главный стервец... То есть стервятник! Мой бог! Так
поступать с нею? Этот подвал, эта ложь... Это
не по-христиански!
- По-моему, вам нужно поспать...
- Вы полагаете?
- Абсолютно!
- В этом есть логика! - подумав, сообщила она. Потрясла пустой фляжкой,
отшвырнула ее, покачнувшись, что-то
скомандовала самой себе. И помаршировала по дорожке прочь, твердо и прямо, как
крохотный, упрямый и верный
солдатик...
На холм я впервые пришла только в конце июля, каменщики еще выкладывали
стенки часовни из камня, плита
была закрыта брезентом, а у подножия дымилась военно-полевая кухня, где они
кормились.
И вот с тех пор так и хожу.
Я посмотрела на часы - нужно было двигаться дальше.
...Он потрепал Аллилуйю по морде, та отшатнулась, ударила задними
копытами, зафыркала.
- Не трогайте кобылу! Она чужих не любит!
- Виноват!
Он отступил к своей "Ниве", стал усиленно протирать перчаткой лобовое
стекло. Я покосилась на него не без злобы.
Когда он распинал меня в суде как обвинитель, виноватым он себя не чувствовал.
Заколачивал, как гвозди в живое,
отточенные острые фразочки. Там было все, помимо обвинения в краже: и про
академика Басаргина, который взрастил
внучку, не знающую, что такое настоящий труд, в парниковых условиях, и про
наряды, которыми я всегда щеголяла в
школе, чтобы подчеркнуть свое превосходство перед детьми простых честных
тружеников, и про то, как Панкратыч
протолкнул меня в иняз, и про Москву, гнездилище студенческого разврата,
пропитанную вонью марихуаны, то есть
конопли, в котором такие, как я, не отрываясь от "видика", черпают познания из
крутого порнокино, и ужас перед тем, что
вот такая, как я, могла вступить в родную школу уже в роли учительницы
английского и отравить своим тлетворным
дыханием невинных отроков, а главное - отроковиц.
Вообще-то, из его филиппики прямо следовало, что я, как минимум, не
прочь порулить собственным борделем в
городе, где родилась и выросла, и что то, что я совершила в квартире судьи
Щеколдиной, есть лишь малая часть из того
неизвестного, что я уже сделала или намерена сделать.
Он был златоуст и красавец, наш горпрокурор Нефедов, изящный, ломкий, в
безукоризненном мундирчике, со
здоровым румянцем на матовом лице, чернобровый, черноусый, с белой седой прядкой
в темной прическе, по-моему
травленной перекисью, которая словно подчеркивала тяжкие труды и раннее
старение, что еще преследуют его на тяжком
поприще.
Мне ни в одном сне и присниться не могло, что настанет день, когда он
будет стесненно топтаться передо мной, не
решаясь поторопить, потому что бумаги, собранные им в две папки, заинтересовали
меня по-настоящему.
Я не догадывалась, на чем его подцепил Чичерюкин, но Нефедов все
исполнил точно. Когда я выехала на Аллилуйе
на дорогу, ведущую в охотохозяйство, к колодцу с "журавлем", он уже ждал меня,
прохаживаясь близ своей "Нивы", в
охотничьей амуниции, высоких сапогах и с двустволкой вниз дулом на плече.
Мы молча кивнули друг дружке, он вынул из машины "кейс", щелкнул
замками, протянул мне обе папки с
кальсонными завязочками и отошел в сторонку, бросив лишь одно слово: "Прошу..."
Он не знал, куда себя девать, озирался, кружил, прицепился к лошади от
нечего делать, и я видела, что он
насторожен, почти испуган, но тем не менее точно исполняет предписанное.
Конечно, это был полный идиотизм - такая
конспиративная встреча в лесу, где в это время никто не охотится и где нас могла
бы увидеть вместе только случайная
собака, но раз так устраивал Чичерюкин, значит, так надо было. Спец-то не я, а
он. Может быть, это было требование и
самого Нефедова, но я уточнять не собиралась.
Я изучала справки, заявления и показания почти час, потом закрыла папки
и задумалась.
- Ну, и что дальше? - спросила я, вынув сигареты.
Он щелкнул зажигалкой, поднеся огонек. От него дохнуло холодноватым
парфюмом, пальчики бесцветно
наманикюрены - похоже, он следил за собой и холил себя, как девица на выданье.
- А вы очень изменились, Лизавета... - неожиданно сказал он.
- Три года менялась. По вашей милости. Сами знаете где... - заметила я.
- Извините, насколько я понял Захара Михайловича, у нас будет деловой
разговор? - насторожился он.
Захар Михайлыч? Ну да - Чичерюкин...
- Будет, - согласилась я. - Одного только пока не понимаю: чтобы все
эти бумажечки - акты, жалобы и прочее -
собрать, сохранить, накопить, не один день нужен, а может быть, и год... Не под
меня же вы столько накопали?
- Вы представляете, что такое Маргарита Федоровна? Думаю, не очень, -
серьезно сказал он. - Это мой арсенал.
Всегда, знаете ли, полезно иметь запас боеприпасов... Чтобы было чем
отстреливаться! Если что. На всякий, знаете ли,
пожарный случай!
- Думаете... всем этим... можно ее... сокрушить?
- Вы недопонимаете, Басаргина! - усмехнулся он. - Позвольте-ка, я коечто
уточню..
Он вынул из очешника сильные очки, сел рядом и начал пролистывать
бумаги.
- У меня все разбито по статьям... Вот, видите? "Злоупотребления
служебным положением..." Лично ее! Что
именно, когда и как она злоупотребила! Включая, конечно, две новые квартиры в
Москве, перестройку особняка за счет
городской казны, бюджетные безумства! Тут одна продажа налево гуманитарной
помощи из Германии лет на восемь тянет!
Вот раздел - "Родственники"... Родные, двоюродные, троюродные... Племянники,
тетки, дядьки, сынок, конечно! Она их на
узловые моменты усадила! Портовый терминал - брат, горсвязь - тоже родной
человечек... С каждого поставленного
телефона - мзда! Теперь - торговля... Главный рынок она лично в руках держит,
никому не доверяет, с каждой палатки, с
каждого контейнера, даже с лотка - ежемесячный сбор, естественно, в свою пользу!
А вот здесь - так называемые
банковские игры! Когда даже учителя по полгода зарплаты не получают, обе
клиники, "Скорая", даже пожарники...
Поскольку их зарплата нормально прокручивается частично в наших, частично в
тверских, немного - и в московских
банках... Ну и самое гнусное - связи с местными "крутыми"... Запугивание,
шантаж, рэкет... Чтобы никто не дергался! Есть
даже - "доведение до самоубийства"... Повесился один мужичок, который сдуру, без
ее услуг, решил свое дельце
организовать... "Тяжкие телесные повреждения" - это сплошь и рядом! Но
просматриваются и "повреждения, не
совместимые с жизнью". В двух случаях... И за всем этим - она! Что ни говорите,
а крепкая бабища! Так что валить ее
придется не без больших трудов! Но завалить - можно!
- Чего ж вы ее раньше-то... не валили?
- М-да... Как-то легко у вас... - покашлял он в кулак. - Да стоит мне
хотя бы чирикнуть - и прости-прощай... Как
минимум - родная Волга! Рабочий кабинет, погончики... Как максимум - веслом по
башке - и в речку... Утоп Нефедов на
рыбалке, всего делов... Несчастный случай! Вот, кстати, у меня и это есть...
Видите? "Несчастные случаи"... С большим
вопросительным знаком...
- Ну и как ее на этом прищучить? - не выдержала я. - Кто и что
возбуждать будет? К кому идти? К этому...
адвокату? Как его? Фамилия смешная... Часовое что-то! Ходилкин, Будильников?
- Господин Циферблат в кабинете у мэра каждый месяц свой конвертик
получает... - ухмыльнулся он. - За оказание
юридических услуг... Так что это - мимо!
- Выходит, вы все там как пауки в банке?.. - задумалась я. - Следите
друг за дружкой, чтобы никто не колыхнулся,
да? А если что - всем скопом наваливаетесь? На что же лично вы надеетесь?
- На Туманского, - помолчав, сказал он. Ну, это я уж и сама поняла. Не
на меня же. Я смотрела на эти три кило, не
меньше, показаний, жалоб и протоколов о невозбуждении, подписанных этим же самым
слугой закона, и в смятении
думала о том, что, кажется, моя мечта о родимом доме, о том, что все должно быть
просто, потому что и дураку ясно, как
меня обыграли, - совершеннейшая нелепость. И что как ни верти, а без Сим-Сима
ничего не выйдет.
- А разве эти документы настоящие? - наконец спросила я. - Это же
только копии на ксероксе...
- Настоящие, Басаргина, дорого стоят, - подумав, вздохнул он.
- Сколько?
Он был осторожен и непрост, этот Нефедов. Все просчитал и манил меня не
пряником, а только запахом от него.
- Ну? Я смогу! - отчаянно сказала я.
- Мне денег не нужно, Лизавета Юрьевна... - вдруг, покачав головой,
сказал он.
- А что вам нужно?
- Да закис я здесь, как в бочке с квашеной капустой... - вдруг искренне
признался он. - Провинция! Что мне тут
светит? Живу как с петлей на горле. Шаг влево - нельзя, шаг вправо - этого не
трогай! А Москва - она ведь не за горами... И
ваш Туманский - глыба! Он ведь всюду вхож, все может...
- Это вы насчет мохнатой лапы? Подсадить вас? Повыше? Я правильно
понимаю?
- Совершенно верно, - невозмутимо сказал он. - Думаю, что это мой
единственный шанс.
- А то ведь, если что, и прикончить могут? - не удержалась я.
- Здесь теперь все могут, - пожал он плечами. - Между прочим, если бы
не ваш Захар Михайлыч, вы бы меня здесь,
вот так, вряд ли бы увидели. Он в девяносто первом еще действующий был, нашу
горбезопасность перетряхивал... Водочку
пили, рыбку ловили! Так что все остальное давайте через него...
- Хорошо.
Папки он не позволил мне взять с собой, но я не обиделась. Что-то всетаки
могло и сдвинуться. Во всяком случае,
у меня теперь был свой Штирлиц в окружении семейства Щеколдиных. И уже это было
удачей.
Я пошла было к Аллилуйе, когда он окликнул меня:
- Минуточку!
Полез в карман и протянул мне новенький паспорт. Выписанный в нашем
паспортном столе на мое настоящее имя
и фамилию. Фотография была та самая, из зонных, которые делал замполит Бубенцов.
Я их так и оставила в июне на
барьере в паспортном столе, когда уносила ноги от майорши.
В паспорте стояли штампы прописки и выписки. Именно из нашего с
Панкратычем дома.
- Не помешает? - спросил он.
- Господи! Неужели эта ваша кадушка в погонах решилась? - изумилась я.
- У этой кадушки свои счеты с Щеколдиными... - усмехнулся он. - Так что
там не я один... такой! Имеются еще
люди, Басаргина! Как же без людей?
Это был обычный выходной день в конце октября, и, покинув Нефедова, я,
почти развеселившись, гнала через лес
Аллилуйю домой. Прикидывала, что завалюсь в постель и продрыхну до вечера, до
встречи с Сим-Симом, чтобы ночью
быть свежей, а там будет спальня, и я наподобие ночной кукушки, которая всегда
перекукует дневную, осторожненько
подъеду к Туманскому, можно и слезу пустить, для дела. Воспою хвалу Нефедову,
представлю его рыцарем в белых ризах,
каковому моя врагиня не дает вознести карающий меч законности. И даже
представить не могла, чем этот день завершится.
ПЕРВАЯ КРОВЬ
Может быть, главному Небесному Кукольнику надоело слишком тихое течение
вечного спектакля, может быть, он
решил поставить на место одну из марионеток, которая спутывала ему все веревочки
и делала не то, что он ей определил, но
он, ухмыляясь в бороду, подергал за свои шпагатики и заставил сплясать одну из
деревяшечек какой-то новый, совершенно
дикий танец, закрутил в нелепый хоровод куколок и озвучил действо воплями,
записанными на вечную Магнитку во время
гибели Содома и Гоморры...
Боже мой! Как же он на меня орал, мой единственный и неповторимый!
Таким я его увидела в первый раз и
поначалу просто не верила глазам и ушам и, тупея, сжалась и закрыла лицо руками,
чтобы только не видеть его
дергающееся багровое лицо. Даже голый череп пошел красными пятнами.
Он приплясывал, подергивался и метался за письменным столом, пинал
поленья, сложенные у горящего камина, и
голос его, обычно низкий и рокочущий, взвивался к остекленному потолку до визга.
Самое идиотское, что это происходило при постороннем. Я; в общем-то без
дела, заглянула в кабинет Таманского,
чтобы просто его увидеть.
Сим-Сим сидел за столом и пролистывал какие-то бумаги, а возле окна пил
кофе из фарфоровой чашечки сухой,
высоченный человек в безукоризненном вечернем костюме, темный цвет которого
подчеркивал голубоватую белизну его
совершенно седой головы и снежность крахмалки с бордовой "бабочкой". Старца все
называли не по имени - Тимур
Хакимович, а по укороченной фамилии - Кенжетаев, то есть просто Кен. Это был тот
самый тощий, темнолицый и
вежливый "саксаул" (или "аксакал"?), что помогал мне облапошивать викингов. В
общем-то, сердечный друг и соратник не
столько Туманской, сколько самого Сим-Сима.
Я поняла, что сунулась не к месту и не ко времени, и уже хотела
слинять, когда Туманский, вскинув голову,
блеснул своими ледяными стеклышками и сказал:
- Войди!
Я вошла, Кен поцеловал мне руку, а Сим-Сим бросил на стол газету и еще
тихо спросил:
- Что это такое?
Это была та самая газета, со снимком и заметочкой, которую мне за
завтраком подсунула Элга. Доложила уже,
значит, верноподданная.
- А что? - весело сказала я. - Приличная фотка... Вот это я, Л.
Басаргина, а это молодой лев и две львицы... Такой
клуб! Там написано...
- Кто позволил?
- Что именно? - Я начала понимать, что происходит что-то не то.
- Светить свою морду в каком-то бульварном листке! Якшаться с какими-то
подозрительными типами! Которые
шустрят по закоулкам, чтобы только урвать мелочевку на разнице курса, на продаже
сплетен! Это же шакалы! Труха!
Шелупонь! "Львы"?! Этих львов на порог приличного банка никто не пустит!
Половина из этих гиен уже сидела, а вторая
половина сядет! Им же руки никто из нормальных людей не подает! И кто тебе
позволил распускать язык? "Стажируюсь в
банковской структуре С. Туманского"! Нету у меня никакой структуры, ты это хоть
понимаешь, идиотка? Меня вообще
нигде нету! Но даже не в этом дело... Тебя, мать твою, сто раз предупреждали:
держать планку! Ты же должна на метр выше
земли ходить, чтобы только не замараться!
- Да ничего я не должна! - угрюмо огрызнулась я.
- Семен... Семен... - негромко предупредил его Кен. - Ну, сглупила
девочка... Это не она, а ваш Вадим прокололся.
Должен был проследить...
- Следить? Да что я - на поводке ходить должна? В наморднике? - Я
понимала, что срываюсь, но остановиться уже
не могла. - В конце концов, у меня своя жизнь есть! Личная!
- Боже! Ты только посмотри на это... млекопитающее, Кен! - заклокотал
Туманский. - И она еще смеет извергать
какие-то звуки? Валаамова ослица заговорила?! Насчет какой-то там своей жизни?
Не было у тебя ничего своего! Никакой
такой жизни! И сейчас нет! И не будет! Наглая неблагодарная дрянь! Пустельга! Ты
что о себе возомнила?!
Ну, и так далее...
Дело было не в словах, которые он, задыхаясь, пулял. Не в их смысле. Он
громоздил одну нелепость на другую, и о
многом я бы могла сказать ему, что это неправда. Но ничего говорить ему я как
раз и не могла, да, в общем, это и не имело
никакого смысла. Видно, все это копилось в нем долго и понемногу, но вдруг
отчего-то прорвалось, хлынуло на меня
мутной, грязной лавиной, било, вертело и размазывало... Не важно, что он там
нес, меня потрясло, как это громыхало. В
голосе его раскалилось и обрушилось на меня не просто раздражение - это была
откровенная злоба, тяжелая ярость,
достигающая совершенно явственной ненависти! Это был абсолютно чужой человек, и
мне казалось, что я его вижу
впервые, во всяком случае ничего узнаваемого и близкого в нем уже не было, и я
понимала только одно: он беспощаден,
ядовито злобен и старается не просто язвить, но бить по самому незащищенному и
больному...
Я не помню, как меня вынесло из кабинета. В "предбаннике" я столкнулась
с Элгой, которая недоуменно
прислушивалась к хриплой ругани и сказала мне:
- Вы не точны. Я жду вас в библиотеке уже час и десять минут.
- Да пошли вы все! - крикнула я, глотая слезы, и бросилась бежать
прочь.
Когда я начала приходить в себя, обнаружила, что сижу в полной темноте
в кабинете Туманской, то есть моем. Во
всяком случае, еще полчаса назад я была в этом совершенно уверена. Я сидела в
углу, прямо на полу, уткнув голову в
коленки, щеки и подбородок щипало от соленой мокроты. В голове была абсолютная
космическая пустота, а все тело ныло и
подергивалось от боли; оказывается, человека можно изметелить до полусмерти не
только кулаками, но и словами.
Неизвестно еще, что больнее.
Я прислушалась - в доме стояла абсолютная тишина, хотя отойти ко сну
еще никто не мог, было всего около десяти
вечера.
Я побрела к столу, уселась в кресло, нашарила в ящике курево и щелкнула
зажигалкой. Экран монитора был серым,
на нем возникала и пропадала, вильнув хвостиком, дежурная электронная рыбка В
сером мареве от экрана неясно
проступали голые полки - ни одной куколки Туманской не было, их уволокла к себе
Элга, цветочное деревце в японской
напольной вазе я тоже выкинула, и той самой иконки тоже уже здесь не было, я
отдала ее в реставрацию. Так что Дева
Мария ни с какого боку помочь бы мне не смогла.
Извечный женский вопрос: "Мой милый, что тебе я сделала?" - передо мной
даже не возникал. Я тупо пыталась
вспомнить, что там горело, в его камине, корчась на угольях Кажется, эта самая
идиотская газетка. Но мне уже было как-то
все равно.
Ровно в двадцать два ноль-ноль сработал таймер, компьютер выбросил на
монитор очередную сводку биржевых
новостей. Комментатор что-то гнусавил по-английски, голос его скрежетал в моей
голове, как тупым ножом по стеклу, и я
убрала звук.
И бессмысленно пялилась на плывущие колонки цифр и символов. Индекс
Доу-Джонса на нью-йорскской бирже
вырос на три пункта, в Гонконге падал доллар, а в Токио был какой-то шухер с
котировками "Панасоника"... Что, в теории,
должно было бы меня глубоко волновать. Потому что по главному курсу финансового
ликбеза мне полагалось улавливать и
осмысливать деяния мировых гигантов. Процедура была ежедневная и обязательная,
как чистить зубы и пользоваться
бидушкой. Мой куратор в Москве на этом настаивал.
Кое-что я уже начинала понимать. Во всяком случае, уже совершенно ясно
представляла себе разницу между тем,
что такое деньги в кошельке Марь Иванны, которые она тратит в лавочке на молоко
и яйца, и главная Всемирная Деньга. Та
самая, которая пошла работать еще сотни лет назад, когда флорентийские - или
генуэзские? - менялы наваривали проценты,
разложив свои цехины, гульдены, пиастры (или как они там назывались?) на
скамейках, именовавшихся по-италийски
"банками", кредитовали своих морячков и заставляли их двигать на край света за
пряностями и шелками.
Как всякая созревшая в условиях "совка" особа, я всегда искренне
презирала корысть, Деньгу как в узком, так и
широком смысле, и только теперь до меня стало доходить, что ничего удобнее и
надежнее Монеты наши предки не
придумали, что Большая Деньга - это не пачки зеленоватых бумажек, которые
называются доллары, марки, фунты и все
такое, не золотые слитки в Форт-Ноксе или в нашем Гохране, а возможности.
Возможности отсасывать нефть в какомнибудь
Кувейте или в отпочковавшемся уже чужестранном Баку, клепать автомобили и
прочее железо, плавить,
передвигать, строить и прочее, прочее, прочее, включая даже возможности рожать в
приличных условиях, в окружении
аппаратур космической надежности и гуманных по свободно конвертируемой причине
врачей.
Во всяком случае, я уже поняла, что то, что для меня становилось
открытием, Туманская освоила на заре своей
такой же туманной юности, давным-давно перешла от букваря к энциклопедии и
свободно плавала в морях, где еще и не
колыхалась моя лодочка.
Но что-то уже начинало просвечивать в этой иноземной и отечественной
мешанине курсов, котировок и мощных
контрактов по слияниям и разделам, какие-то отработанные четкие схемы и системы,
и я уже была почти уверена, что
великий бандюга, пират и крутой парень, которого звали Гарри Морган и который
потрошил галеоны с испанским золотом
в средневековье, и нынешний Вася Пупкин из подмосковной Погореловки, который
разливает левый спирт в поллитровки с
фальшивыми этикетками в своем сарае, - одной крови. Хотя последний наверняка и
не подозревает об этом. И возможно,
накопив монету, удовлетворив первобытную страсть к "голдам" и "мерсам",
евроремонтной хате, фамильному замку из
красного кирпича, еще пустит в работу свой капиталец, а может быть, запрыгнет и
в олигархи.
И именно эти васи пупкины - опасны, потому что первобытны и голодны и
имеют свойство сбиваться в стаи,
которые газета "Коммерсанта" скромно называет фирмами, а следователи -
бандгруппами....
Не знаю, может быть, именно от них территория так отгораживалась и
крепилась, со всей этой сигнализацией,
камерами внешнего наблюдения и чичерюкинской охраной, может быть, были еще
какие-то силы и персоны, от которых
семейство Туманских отгораживали и охраняли в этом бастионе в общем-то пустынном
лесу. Но меня в курс насчет этого
не вводили, меня это ни с какой стороны не касалось. И похоже, впредь и не
коснется.
Я пялилась на безмолвный экран монитора, почти ничего не соображая, и
старалась думать о чем угодно, только не
о том, что только что произошло со мной...
Неслышно отворилась дверь, я вздрогнула испуганно и сжалась, но это был
Кен. Он помаячил в дверях на свету,
мягко и бесшумно подошел ко мне, туфли у него были модные, но уже старческие, на
войлоке, присел на край стола.
Он всегда был очень деликатен, старомодно вежлив и холодновато ласков
по отношению ко мне. Насколько я
успела узнать, в команде Туманских он всегда занимался металлом. Что-то такое,
связанное с его родиной, городом
Темиртау, и металлургическим комбинатом, который когда-то назывался
Казахстанская Магнитка. Рельсы, прокат, белая
жесть для консервных банок. Чаще всего он мотался в Китай и, наверное, от этого
курил приторно-пахучие китайские
сигаретки. И носил на лацкане золотого дракончика.
Вот и сейчас он дымил, и струйка дыма расплывалась в сером отсвете от
монитора.
Он молчал.
Я молчала.
Мы молчали долго. Глаза его почти не просвечивали в узковатых щелях на
узком и темном морщинистом лице.
- У него большие неприятности. Можно сказать - громадные... - наконец
сказал он. - Выпутается, конечно. Он это
умеет. По крайней мере, умел. Еще недавно.
- Это он вас прислал? - со слабой надеждой спросила я. - Он? Значит,
чует, что виноват?
- Он никогда не бывает виноватым, - покачал Кен головой. - Я его
понимаю. Хотя, возможно, до конца он боится
признаться в этом даже самому себе...
Конечно, это идиотская выходка, то, что он устроил. А все ведь очень
просто. От тоскует. И не только... Он
запутался в делах. Ему нужна Нина...
- Я не она. Она не я. Я есть я! - Я встала из кресла.
- А вот в этом я не сомневаюсь... - усмехнулся он. - Как-то я его
спросил, к чему он вас готовит? То есть что вы
будете делать в нашей команде в конечном счете? На чем сосредоточитесь?.. В
конце концов, есть центральная бухгалтерия,
отдел ревизии и контроля, служба развития, контактная группа по работе с
парламентом и правительством... Мне было
непонятно, почему он не дает вам сосредоточить усилия на чем-то одном. Он мне
сказал: "Но ведь Нина знала все!" Вот
тогда я почти ужаснулся: он решил, что и вы - сможете! Если честно, это ведь она
всегда вела его, а не он ее... Хотя она была
достаточно умна, чтобы не подчеркивать это, и всегда в нужный момент в нужном
месте с нужными людьми умела уйти в
тень. А в общем-то он всегда был лишь зеркалом, в котором отражалась она.
- Я... не отражусь? Никогда? - нелепо ухмыльнулась я.
Он смотрел на меня с ласковой печалью. Слез со стола, полез в карман:
- У вас деньги есть? Я могу только чеком...
- Зачем?
- Уходите, пока не поздно, Лиза... Уносите ноги. Вы же не лабораторная
крыса, которую свихнувшийся шизик
пытается превратить в нечто среднее между мудрой змеей и невинной голубкой...
Будь вы постарше, неопытнее, вы бы,
конечно, вели себя по-другому.
Он оглядел кабинет и поморщился:
- С мертвыми не воюют. Это не имеет смысла. Вы тут все вымели, чтобы не
было даже памяти о Нине
Викентьевне. Будь вы не так наивны, вы бы поступили с точностью до наоборот.
Устроили бы здесь кумирню, алтарь во
имя ее! Воскурили бы свечи и постоянно напоминали бы всем, а главное - ему, что
вы преклоняетесь перед этой
удивительной личностью и никогда, понимаете, никогда не оскверните память о ней
хотя бы тем, что сочтете себя ей
равной.. Вы когда-нибудь думали о том, что многим людям, а не только ему, видеть
вас здесь просто больно?
- Вам тоже?
- Да, - сказал он. - Конечно... Он ведь сегодня взбесился не от того,
что вы сделали что-то не так, Он взбесился от
того, что что-то не так с самого начала он попытался сделать с вами... Чем-то вы
его крепко зацепили, и он поверил в эту
химеру!
- Погуляла девочка, и будя?
- Дальше будет хуже... - сказал он. - Чем я могу вам помочь?
- Ничем, - сказала я.
Он вынул чековую книжку, "паркер", поднес ее близко и подслеповато к
глазам.
- Этого не надо, - сказала я твердо. - Я - сама!
- Вы - настоящая. Я в вас верю, - улыбнулся он - Если что, моя визитка
у вас есть...
- Придется отвыкать. От визиток, - сказала я. - Впрочем, я к ним понастоящему
и не привыкла. Бомжи ими, знаете
ли. не обмениваются.
- У вас есть куда идти? К кому? - вскинул он бровь.
- Всего хорошего! - сказала я.
Он потрепал меня сухой рукой по плечу и так же неслышно вышел. Похоже,
меня из-под этой крыши выталкивали
в три шеи. Во всяком случае, Кен заявился неспроста. Он был мудр, сочувствен и
ласков, но за этим стояло только одно: Л -
Басаргиной здесь не место.
Может быть, если бы на моем месте была какая-то другая, нормальная
деваха, она бы сто раз подумала, стоит ли
пороть горячку и смываться из обжитого гнезда неизвестно куда среди ночи, но
ничего нормального во мне уже не
оставалось. Все рухнуло в секунды, разлетелось вдребезги, ухнуло в пропасть без
дна, когда я увидела этот почти звериный
оскал Туманского, услышала идиотский визг и, холодея, поняла: чужой...
И не просто так он оговаривался ночами, называя меня ее именем. Я
подумала, что, если бы у меня были деньги, я
бы теперь непременно заказала ему через московский секс-шоп на знаменитой сексфабрике
в Гамбурге наливную - или
надувную? - копию в натуральный рост его несравненной Нины Викентьевны, чтобы -
полное портретное сходство, из
лучшего латекса, или как там это упругое и телесное называется, озвученную
страстными стонами и вскриками,
оснащенную термостатами, поддерживающими температуру и делающими груди и все
остальное влажно-теплыми и
интимно влекущими, упаковала бы в короб с бантиком и отослала бы ему - пусть
утешается! И это был бы прямой намек,
что Л. Басаргина не согласна более исполнять роль живой куклы и что он, конечно,
просто кретин, если не умел оценить и
понять, что именно я ему несла и что готова была отдавать до гробовой доски!
Я все это явственно представила и начала тихонько ржать. От
удовольствия. И это, конечно, была обыкновенная
истерика, которая без всякого перехода швырнула меня в отчаяние, беззвучный вой
и слезы.
Но худо-бедно я взнуздала себя и начала собираться. Прежде всего надо
было определить, что у меня в активе, а что
в пассиве, благо в меня уже успели вдолбить, что всякому деянию предшествует
цифирь, то есть самый нелицеприятный
расчет. Я включила верхний свет, села к столу, врубила калькулятор и задумалась.
Выходило так, что у меня здесь нет ничего своего. Нага, бесприютна и
нища пришла я в этот дом и такой же ухожу.
Вообще-то все это выглядело довольно гнусно: я жила не под своей крышей, спала с
чужим мужем и даже мой ребенок в
действительности моим не был. Что касается прочего, то все покупалось не на мои,
начиная от трусиков и кончая бензином
для "шестерки". Впрочем, и "жигуль" был не мой. И за эти четыре месяца я не
заработала ни копейки.
И конечно же, все это выглядело достаточно нелепо и гнусно. И если
отмести стыдливые возражения насчет того,
что я будто бы такого не хотела, то это будет самое натуральное вранье: хотела я
именно этого - и чужого мужика, и чужого
ребенка, и под чужую крышу. И все сто двадцать четыре дня с конца июня я
беспечно прокувыркалась по новой жизни,
отсеченная напрочь от всех забот, и, в отличие от населения за пределами
территории, даже не задумывалась над тем, что
мучило мое многострадальное Отечество: где заработать, что надеть, что лопать, в
самом лучшем случае - чем закусывать. И
хотя меня грузили новыми познаниями и к чему-то там готовили, это ни в коем разе
нельзя было считать работой.
Так что я прежде всего прикинула, сколько я должна Туманскому. За
ежедневное содержание, включая еду, жилье
(по средним расценкам самой дешевой гостиницы), включая и Гришуньку. Добавила
расходы на свою и детскую одежду,
оплату Арины, стоимость косметики, парикмахерских услуг, включая маникюршу,
абонемент в московский американовалютный
медицинский центр, где меня заставили пройти полную диспансеризацию.
Злорадно ухмыльнувшись, я даже
приплюсовала сено и овес, кои стрескала моя любимая Аллилуйя. Пусть знает,
скотина волосатая, что про чужое я ничего не
забыла! Перегнала по курсу рубли в доллары и охнула - должна я была много...
Но не могу же я уходить такой, как пришла, фактически нагишом. Моя
гуманитарная кофта, юбка, Ефимовы кеды
давным-давно сгорели в котельной, чтобы не инфицировать благородных господ. Так
что мне надо будет прихватить коечто
из бельишка, пару свитеров и брюк, халатик, меховую полупердушку и шапку из
песца, еще кое-какую одежонку и,
самое главное, всю Гришунькину амуницию. Ну и, конечно, колеса. Не коляску же с
ребеночком мне пихать перед собой и
топать в морозной ночи пехом? "Жигуль" был немолодой, родной мотор уже барахлил,
но я к нему привыкла, как к
собственной заднице, и представить себя без него ухе не могла. Я долго
просчитывала и пришла к выводу, что больше трех
кусков в валюте за этот сиротский приют на хоженых колесах никто не даст. Я и
это приплюсовала к долгу.
Сумма получалась - ого-го!
Я пришла в некоторое замешательство, почесала нос и поняла, что нужно
срочно тяпнуть для прочистки мозгов и
успокоения. Чуть-чуть, чтобы безбоязненно сесть за баранку. Полезла в поставец и
отхлебнула глоточек джинчику. Потом
подбрела к окну.
Территория была совершенно безлюдна и темна. Только по черному льду
пруда, подсвеченному дальними
фонарями от гаража, струями змеилась поземка, это был уже не первый снег,
который выпадал и стаивал, а что-то сухое и
твердое, как белый песок. И это значило, что зима все-таки пришла.
Мне стало холодно от одного вида этого пустынного пространства, в
которое нормальный хозяин и собаку не
выгонит и куда предстояло уйти мне, и я, вдруг озлев, решила: "А пусть платит!
Если я содержанка, то он содержан! Сам же
талдычил, что всему на свете есть цена..."
Я присела к столу, прикинула, получалось так, что я прекрасно помню
каждую ночь. И, в общем, их набиралось
немало. Я начала считать, сколько это получается, если исходить из расценок
нормальной московской проститутки, о чем
мы как-то перетрепались с Вадимом. Не уличной, конечно, не привокзальной.
Из тех, что при саунах, массажных кабинетах и по вызову. Конечно, ни
одна из моих безвестных подруг не стала бы
шептать в ухо клиенту те нежные и нелепые словечки, которые нашептывала я (он
как-то сказал: "Да ты у меня прямо Омар
Хайям!"), не стала бы беззвучно и счастливо плакать от одного ощущения, что он,
вот такой, есть на свете и мой до
донышка...
Но я отмела все это, стиснув зубы, назначила сама себе цену - двести
баксов за сеанс, перемножила и
удовлетворенно хмыкнула. Долг явственно уменьшился.
Я вынула из сумки кредитную карточку, сколько на ней оставалось, я
точно не знала, но решила, что верну ее
прежде всего. Пересчитала мелочевку и оставила ее себе, в заначку. Потом
вспомнила еще об одном, отыскала коробочку с
подаренными им сережками и задумалась, разглядывая их. Белая платина была
благородна, брюлечки посверкивали, и
плоские изумрудики были как майская трава, еще не затемневшая под солнцем,
пронизанная росой.
Должна я их вернуть или не должна?
С одной стороны, их можно было рассматривать как подарок от него,
первый и единственный. С другой стороны, я
эти штучки заработала. Как ни верти, а это мой гонорар за безусловно успешное
участие в облапошивании варягов. И в
общем - я была не обязана. К тому же, в крайнем случае, толкну их в какой-нибудь
ювелирке, тем более, что этот случай,
кажется, уже наступил.
Вот тут-то я и поймала себя на том, что вся эта волынка с расчетами и
долгами - сплошная ерунда. И я просто тяну
время. И все время жду, что вот-вот откроется дверь, Сим-Сим, виновато сопя,
переступит порог, положит мне на плечи
свои тяжеленные, теплые лапы, прижмет к себе и скажет что-нибудь вроде: "Ну,
прости... Чего не бывает? Считай, что
ничего не было! И мы это все - вычеркиваем!" И я, конечно, пофордыбачу, и,
конечно же, прощу...
Потому что, похоже, ничем не отличаюсь от тысяч других баб, которые
тоже вот так решаются все рвать и уходить,
конечно же навеки, содрогаются от ненависти и негодования, поскольку "как он
мог" - и все перебирают и перепаковывают
барахлишко, и так же тоскливо и нелепо ждут - он поймет, он не сможет, он придет
и снова - будет!
Ну уж нетушки! Я не такая! Хоть какие-то признаки достоинства во мне
еще остаются? Что-то свое, собственное,
незаемное? Мы не рабы - рабы не мы!
Я ускорилась и понеслась...
Из кабинета - в светелку, чемоданишко со шкафа на пол, барахлишко
внутрь, из светелки - к Гришке, сонная Арина
захлопала ресницами перепуганно, но покорно пошла собирать его имущество, вплоть
до бархатного тигра величиной с
телка, дареного Элгой на его трехлетие, от Гришки - в ванные апартаменты, за
мылами, мочалами, подмазками, чтобы
отмыть от слез опухшую физию и быстро переодеться в теплую спортяшку из байки с
начесом...
Перед зеркалами я на мгновение тормознулась. Стояла голенькая,
ревизовала свое отражение, не без злого
удовольствия. Вот это все - только мое, незаемное, и если придется выставлять на
торги - уже есть чем торгануть!
Эти сто двадцать четыре дня не прошли бесследно. Усилиями заботливого
Цоя я подкормилась, тренаж и пробежки
тоже не прошли даром, ну и, конечно, все во мне проснулось, включилось и
отозвалось - в общем, то, что я из полудевиц
шагнула в нормальные женщины. Чего стесняться? Я расцвела... И уже мало чем
напоминала ту селедочного типа шкидлу,
которая впервые глянула в эти зеркала четыре месяца назад. Костлявые плечи
плавно округлились, ребра пропали, под
смугло-розоватой, безупречно чистой выхоленной кожей переливались выпуклости и
струились впадинки, крепкие грудки
налились и торчали врастопыр, увенчанные твердыми и алыми, как - губки
младенчика, сосками. Пожалуй, чуть-чуть
великоватыми были поплотневшие бедра, литые и мощные, но попочка подтянулась, и
талию я могла свободно обхватить
пальцами. И кажется, впервые я поняла, что прежняя дрынообразность, то есть
высокий рост, - не помеха, а, наоборот,
преимущество. Было на что лепиться плоти, соразмерно обтекающей мои мослы, и мои
длиннющие ходули нынче
смотрятся - ого-го!
На Афродиту, выходящую из пены морской, я, конечно, не вытягивала. Хотя
любила устраивать себе в джакузи
нечто мореподобное, соленое и с пеной. Но тем не менее как-то незаметно шагнула
в какие-то новые измерения.
Правда, афродиты не скалятся в зеркало злобно, как собаки, увидевшие
палку, у них не бывает красных и опухших
от слез носов, и они не пялятся на свои отражения бешеными, потерявшими от
ярости естественную зелень, темными и
горькими глазами...
Я вступила в кабинет величественно и невозмутимо, упакованная уже подорожному,
в шубейке и шапке,
небрежно набросив шарф на плечи. Это чтобы он сразу понял - возврата не будет!
Туманский сидел перед камином, спиной к двери, полусъехав из кресла
так, что я видела только его голую плешь.
Ноги он задрал на решетку, грел, значит, над темнеющими угольями. Возле кресла
валялся стакан и стояла полупустая
бутылка. На мои шаги он даже не шелохнулся.
Я выложила на стол, помедлив, связку ключей, кредитную карту, мою
смету, которую я прогнала на принтере, его
золотую зажигалку, которую случайно прихватила вчера из спальни, шлепнула
расписку и сказала:
- Это расписка. Я просчитала, во что вам обошелся ваш гуманный акт.
Начиная с девятнадцатого июня сего года. С
учетом инфляционных процессов... Он молчал.
- Я обязуюсь вернуть вам долг в течение шести месяцев.
Он даже головы не повернул.
- Под шесть процентов годовых. Он молчал.
- Вашу доброту я никогда не забуду! Век буду благодарить судьбу... -
добавила я истово.
- Вали!.. - наконец хрипло сказал он. Но так и не обернулся.
Я свалила.
Чемодан я уже вынесла в вестибюль, но Арина с Гришкой еще не
спустились. Только узел с его барахлишком,
включая стеганое одеяльце, лежал на паркете. Наверное, она его одевала в дорогу.
Я хотела закурить, но тут услышала из-под лестницы костяной стук шаров.
Внизу у нас, то есть теперь "у них",
была роскошная биллиардная с тремя столами.
Мне стало обидно. Вот, я ухожу навсегда, а меня даже никто не
провожает. Как будто ничего не происходит. Я
решила, что нужно показать себя игрокам - пусть хоть кому-нибудь станет стыдно.
Игроков не было, свет под колпаком горел только над одним столом.
Оказывается, это всего лишь Кен, сняв
пиджак и оставшись в рубашке, с бордовыми подтяжками поверх, сам с собой гоняет
шарики.
В биллиардной было приторно от его китайских сигарет, дымно. На зеленом
сукне стояла бутылка коньяку и
хрустальная пепельница. Я здорово удивилась. Кен никогда не оставался ночевать
на территории. Всегда уезжал в свое
жилище в Москве, ссылаясь на то, что старики плохо спят в посторонних постелях.
Но впервые на моей памяти он застрял.
- А... это вы, - сказала я разочарованно.
- А вы-то с чего еще здесь курсируете? - Он смотрел на меня холодно, с
какой-то внезапно прорвавшейся
неприязнью. - Передумали?
- Нет!
- Тогда - всех благ!
Он отвернулся и сердито всадил кий в шар так, что тот с сухим треском
вошел в лузу. Кен был непривычно груб, и
было такое ощущение, что он будто выталкивает меня из-под этой крыши.
Когда гораздо позже мне пришлось вспомнить все подробности этого
позднего вечера, я никак не могла понять,
как я не разглядела главного - этот старец был не просто груб, он был напряжен,
чего-то ждал и уже просто вычеркнул меня
из окружения Туманского.
Во всяком случае, он ясно дал понять, что мне здесь делать больше
нечего, так что я и сама невольно заторопилась.
Когда уходила из биллиардной, сработал сотовик Кена, и он сказал комуто:
- Вы опаздываете!
"Шестерка" моя стояла в теплом гараже, так что греть мотор не
приходилось. Дежурный механик и гаражный
охранник дулись в дежурке в шашки, и охранник сказал мне:
- Далеко собрались, Лизавета?
- Отсюда не видно... - огрызнулась я. Но они привыкли особо не
любопытствовать, открыли с пульта мне воротца, и
я выехала.
Когда рулила к парадному входу, сквозь мглу и мелькание снежинок было
видно, что дом темен, светились только
пара окон внизу, остекленный пузырь крыши над кабинетом Туманского и оба его
громадных окна.
Счастливый, что не надо спать, Гришунька, в теплом комбинезоне с
капюшоном, похожий на гномика, гонял на
трехколесном велосипеде по вестибюлю, а растерянная Арина в халате поверх ночной
рубахи топталась и ничего не
понимала.
- А как же я? Я как же? - испуганно спросила она меня. - Я же к Гришке
привыкла!
- Я тебе позвоню... - многообещающе заявила я, хотя чего обещать-то? -
Не боись, у тебя же контракт? Значит -
заплатят...
В последнем я уже уверена не была. Но ведь расходы и на няньку числятся
в долговой смете? Вот пусть Туманский
и решает.
- Мама, мы слонов смотреть? - заорал Гришка. Букву "л" он еще не
выговаривал, получалось "свонов", но лепетал
он уже почти внятно, две недели назад я его возила в цирк на Цветном, на
дрессированных слонов, и он теперь ими бредил
и постоянно теребил и меня и Арину.
- "Своны" отменяются, парень... Придется нам теперь обходиться без
слонов. Привыкай...
Он ничего не помял, я его взяла за шкирку и потащила в машину.
Загрузилась, расцеловалась с Ариной и
потихонечку двинулась на выезд.
И только теперь, когда дальний свет выхватил из поземки стальные
ворота, до меня дошло - я не знаю, куда ехать...
Я машинально даванула на тормоза, "шестерка" взвизгнула покрышками по
льду и стала.
Гришка полулежал позади, среди вещичек, закутанный поверху комбинезона
в мохнатый шотландский плед, и
глаза его становились сонными. В автомобиле он всегда отключался мгновенно, тем
более что печка у меня работала
мощно, и в салоне в минуту становилось тепло.
Я уткнулась лбом в баранку, бессильно свесив руки, и задумалась. Хотя
именно с этого и надо было бы начинать. С
"куда". Город был для меня закрыт. Если не считать прочего, хотя бы потому, что
Зюнька может увидеть меня с Гришкой и
- чем черт не шутит - заявить на него свои права. Вообще, видно, стоит все это
забыть - наш с дедом дом, Щеколдиных,
честную работу Чичерюкина и даже сегодняшнее рандеву с Нефедовым. Все мои
хитромудрости рухнули в одночасье.
Обратиться к Клецову? После того, как я устроила ему такую подлянку,
это будет просто мерзко. Хотя и теперь я
была уверена, что Петюня лоб бы расшиб, но нашел какой-нибудь разумный и
приемлемый выход. Но что-то во мне
яростно восставало против такого варианта.
Осесть на зиму у Гаши в Плетенихе? Она-то, конечно, нас с Гришкой
примет. Но что мне там делать в глухомани
всю зиму? Корову доить, печку топить, играть по вечерам в дурачка с домочадцами
и дрыхнуть от света до света на печи?
Еще день-два, долбанут настоящие метели, проселок на Плетениху и лесные дороги
завалит, снегами, и меня с моим
"жигулем" напрочь отсечет даже от намека на цивилизацию. От возможности найти
хоть какую-нибудь приличную работу.
Я же не Ленин в Шушенском или Пушкин в Болдине, чтобы планировать всеобщее
переустройство мира или сочинять
сказки о попе и балде...
От одной тоски сдохну..
В Москву? К Козину? Но турфирмы, как утверждает Чичерюкин, больше нету,
и он сам там кувыркается на
подхвате...
И вообще, Москва меня пугала - там офис и службы Туманских, а вдруг,
если прижмет, я не выдержу и поплетусь,
как побитая, к тем, кого уже знаю и кто знает меня, и скажу "Спасайте меня,
мужики!"
Но, главное, в Москве будет постоянно возникать Сим-Сим, и даже одна
мысль о том, что он где-то рядом и я могу
его увидеть, может поколебать мою несокрушимую решимость - его не было, нет и
больше не будет!
Я будто гадальные карты раскидывала, прикидывая поэтапно "что было",
"что будет" и "на чем успокоится сердце",
и вдруг разглядела некую даму треф, у которой была физия незабвенной
экспедиторши по торговле пиломатериалами из
Калуги, той самой Софьи Макаровны, от которой я драпанула весной. Она сулила мне
златые горы и реки, полные вина. Но
прежде всего - работу!
О Калуге я знала только то, что там родился глухой космический пророк и
ракетчик Циолковский, но решила, что
лесных складов или фирм по торговле лесом там вряд ли слишком много и Софу я
сыскать могу.
Выходит - в Калугу?
В боковик стоявшего "жигуля" кто-то поскребся. Это была овчарка. Собаки
на территории меня прекрасно знали, и
она не лаяла, а просто любопытствовала, куда это я собралась?
"Дворники" уже забило снегом, и они двигались плохо, я вылезла из
машины. Охранник в романовском
полушубке, ушанке и валенках, недоумевая, сказал мне:
- Ничего не понимаю...Ты уезжаешь или уже приехала?
Укороченный "калаш" висел у него под мышкой.
- Смываюсь! "Прощайте, скалистые горы, на подвиг отчизна зовет"...
Он ничего не понял, но попросил:
- Сигареткой сподобишь?
Я выудила пачку "Ротманса" с суперфильтром, угостила его и тщательно
пересчитала сигареты, их оставалось
девять штук, последний крик валютной роскоши, завтра придется переходить на
моршанскую "Приму". И машинально
глянула на часики, было ровно двадцать три ноль-ноль. Я уже двадцать раз могла
вырулить с территории и заниматься
своими размышлениями где-нибудь подальше отсюда, может быть, даже на своротке на
трассу, но что-то непонятное
удерживало меня здесь.
Может быть, это было предчувствие? Странное ожидание какой-то новой
пакости. Или срабатывала в какой уже раз
полная луна? Хотя ночное небо покрывала мутная пелена белесого снега, она висела
над лесом призрачным серым кругом, и
ее мертвенная харя будто прищурилась и помаргивала от снежной взвеси, которую
крутил ветер. А может быть, это
Главный Кукольник, развлекаясь и злорадно хихикая, решил, что все готово к новой
гадости, непременным участником
которой должна быть именно я, и все переиграл по новой, подергав за свои
веревочки и еще раз показав, что все решения
безмозглой куколки совершенно ничего не стоят и не имеют значения, когда решает
Он...
Но смутная, неясная тревога, которая жила во мне весь этот день,
начиная еще с безмятежного утра, ощущение
какой-то сгущающейся и накатывавшей мглы, которая не имела никакого отношения к
тому, что выкинул Туманский и что
делала я, вдруг получило разрешение.
Первой это учуяла овчарка, взвизгнув и уставившись в сторону леса. Мы
обернулись и успели увидеть, что со
стороны чащобы летит багровая точка. Она летела не очень быстро, во всяком
случае, мне так казалось, каким-то странным
повиливающим рыскающим полетом, будто принюхивалась, прижимаясь к земле. Потом
взметнулась и пропала из виду.
Что-то скрежетнуло и сухо прошелестело над нашими головами, ушло в сторону дома
и вдруг долбануло в дом.
Наверное, это продолжалось всего лишь какие-то секунды, может быть,
даже доли секунды, но я успела не то чтобы
понять - просто почувствовать, что это блеснувшее багровым и прошелестевшее
нечто нацелено именно в Туманского, на
освещенные окна его кабинета на третьем этаже, желтовато-теплые и громадные. Но
попало оно не в окна, а чуть повыше, в
подсвеченное снизу остекление фонаря на крыше, и в самую крышу.
Рвануло так, что я оглохла, охранник успел сбить меня с ног подсечкой
и, раскинув руки, навалился сверху,
накрывая меня Но еще до того, как над нами пронеслась раскаленная волна твердого
воздуха, сдвинув машину и заставив
кувыркаться собаку, я успела увидеть, как в крошеве металла и стекла вздыбилась
нелепо крыша, выхлестнулись струи и
рваные полотнища багрово-оранжевого и синего пламени, взлетела и стала
расползаться шапка красного дыма, а свет в
окнах мигнул и погас.
Почти сразу охранник вскочил, передернул затвор своего "калаша" и,
матерясь, стал стрелять в сторону леса, хотя
над оградой видны были только отдаленные кроны голых деревьев, тут же взвыла
сирена на крыше сторожки (я и не знала,
что она есть), включился и развернулся мощный прожектор на дальней вышке, и его
синий луч уперся в дом, на который
оседала, скрывая его, целая туча черного дыма, потом метнулся на чащобы, и вдруг
туда, в ту сторону, с вышки почти
беззвучно понеслись цепочки красивых разноцветных трасс.
Я поднялась с карачек и бросилась к дому. Последнее, что я успела
увидеть снаружи: черный джип охраны
уносился в открывшиеся ворота, на его подножке висел и орал что-то яростное
Чичерюкин, в кальсонах, тельняшке на голое
тело, валенках и каске на башке.
В вестибюле было темно, метались, сталкивались и что-то орали полуголые
люди, воняло омерзительно горелым
металлом и химией, на лестнице стояла и кашляла Элга в ночной пижамке, в руках у
нее была свеча.
Я рванула наверх, в кабинет Туманского. Дверь была высажена и сорвана с
петель, под ногами захрустело битое
стекло, сильный ветер уже выдувал отсюда едкий дым сквозь провалы выезженных
наружу окон, крыши тоже не было,
сверху свисали какие-то ошметки и лохмотья и, как металлические кости, остро
торчали остатки какой-то арматуры. Сильно
искрили, раскачиваясь, оборванные провода, стеллажи с книгами были завалены, и я
спотыкалась о книги, которые, как
скользкие рыбины, покрывали паркет. Горело в трех местах: лениво вздуваясь,
потрескивала штора на выбитом окне, огонь
лизал бумаги на письменном столе и стену за ним, и безмятежно, будто ничего не
случилось, потрескивали березовые
поленья в камине.
Я приостановилась в замешательстве - помещение было загромождено битым
стеклом: видно, крышу приподняло
и обрушило вниз почти целиком. Толстые битые пластины его торчали остриями и
лезвиями со всех сторон, льдисто
отсвечивая, мелкие тонкие осколки утыкивали даже стены, и я сильно порезала
руку.
Здесь все было покрыто потеками какой-то странной маслянистой копоти. И
в горле першило не только от дыма, но
и от мелкой, как пудра, известковой и кирпичной пыли.
Сим-Сим скорчился под опрокинутым на него креслом у камина У кресла
была разворочена вся спинка, нелепо
торчали какие-то щепки, ошметки обивки и щетина горелого конского волоса. Потомто
оказалось, что именно это
старинное массивное кресло из мореного дуба, как щитом, прикрыло Туманского.
Когда я, поскуливая, кряхтя и напрягаясь, опрокинула его на ножки -
сердце отчаянно и безнадежно стиснуло: он
лежал, как-то странно и безжизненно подвернувшись, вниз лицом, и голая голова
его была уже не голой, ее облепляло
какое-то грязное месиво из крови и копоти, на макушке и сбоку скальпа вздувались
пузыри ожогов, но он был живой, он
дышал, булькая горлом и хрипя.
Я опустилась на колени и осторожно повернула его.
Лицо его было темным и серым, как глина, веки сомкнуты. Но самое дикое
- из правого плеча нелепо и остро
торчал, как лезвие кинжала, тонкий обломок стекла длиной почти в полметра,
чистенький и прозрачный, прошпиливший
материю костюма и плоть с какой-то сатанинской аккуратностью. На губах
пузырилась черная кровь.
Все отлетело куда-то, унеслось, растворилось... И было уже неважным.
Важным было одно: его кровь и ему - больно!
И где они все - соратники, подельники, друзья и слуги?!
Я заорала.
Он открыл глаза, долго разглядывал меня, морщась.
- Достали они меня, Лизонька... - прохрипел он. - Видишь, все-таки
достали! Такие пирожки с котятками... Ты
знаешь что? Ты прости меня.
- Заткнись! - сказала я.
За спиной захрустело. Кен стоял в дверях, лощеный, изысканный,
безупречный - на пиджаке ни пятнышка,
крахмалка сияла белизной, он покуривал, невозмутимо разглядывая дымящееся
пепелище. Ну, конечно, в биллиардной -
как в бомбоубежище, туда ничего не добралось.
- Похоже, из гранатомета, а? - задумчиво сказал он. - "Муха" или
"Шмель"? Да нет, полагаю, кое-что серьезнее...
Может быть, даже "Фагот"? А я ведь предупреждал тебя, что-то готовится...
- Вы бы, Кен, сначала поинтересовались, жив человек или нет?! - зябко
ежась, крикнула я.
- А я и так вижу. Он ведь у нас... бессмертный...
Может быть, мне показалось, но что-то мелькнуло в его голосе. Какое-то
неясное, дружеское сожаление.
- Больно... О, черт! Как больно... - скрипнул Сим-Сим зубами.
И потерял сознание.
- Господи! "Скорую" давайте!
- Уже едут. Я вызвал Только не "скорую". У нас свои врачи... Специфика,
таете ли... - сказал Кен. - И вообще,
Лизавета Юрьевна, я бы вас очень попросил Здесь ничего особенного не произошло.
Нормальный бытовой пожар в
загородной резиденции. Ликвидированный собственными усилиями - Всего лишь
элементарный несчастный случай! Это в
его интересах. В ваших тоже.
- В моих? - не поняла я.
- Полагаю, теперь вы не собираетесь нас сызнова покидать? Это ведь так
трогательно и полезно - прекрасная дева у
постели почти павшего воина!
Кен уже почти не скрывал досады.
- Вы - против?
- Я умываю руки.. - усмехнулся он. - И надеюсь, когда-нибудь вы сами
поймете, что именно сегодня вы могли
избавиться от многих грядущих бед. Быть рядом с ним становится слишком опасно.
- Но вы же - рядом?
- Я друг, - пожал он плечами. - А что навечно. Во всяком случае, для
меня.
Это был совершенно идиотский разговор - потрескивая, догорала штора на
окне, ветер разносил со стола пепел от
сгоревших бумаг, густо дымилось зеленое сукно столешницы, ледяной ветер заносил
сквозь пробоины снежинки, на стенах
проступала густая рябь от осколков, капала из моей порезанной руки на голову
Туманского и смешивалась с ею кровью моя
кровь, меня запоздало начинало трясти от ужаса, а Кен задумчиво курил свою
китайскую сигаретку, и свет луны,
смотревшей сквозь исчезнувшую крышу, делал синеватой его седую голову.
- Не шевелите его, - сказал он. - Вы же ни черта не соображаете. Могут
быть переломы, внутренние повреждения,
кровотечения... Я принесу коньячку...
Он ушел, и почти тотчас же возник Чичерюкин, уже в полушубке внаброс на
плечах, тащил в руках автомобильный
огнетушитель, спросил: "Не кокнули?", вздохнул облегченно и начал поливать пеной
догоравшее.
- Кто это был? - спросила я.
- А хрен его знает... Не достали мы их! Ушли! - сплюнул он. - Похоже,
знаешь, что каша варится по новой,
вкрутую! При Викентьевне такого не бывало! Учуяли слабину, падлы...
- По слабым не палят!
- Много ты понимаешь, барышня! - фыркнул он. - Слабый, сильный, главное
- не свой.. А чужих всех мести
положено! Или хотя бы страху нагнать! Чтобы не колыхались... Я прокололся, мои
мужики, чего уж тут. Но ничего,
ничего... Еще не вечер! Вот увидишь!
А я и так видела - получил поддых наш безопасник, и оказалось, все его
старания, вся его служба - тьфу, да и
только!
ЖИЗНЬЮ ПОЛЬЗУЕТСЯ ЖИВУЩИЙ!
Начиная с той дикой ночи в конце октября время ускорилось,
подхлестнулось и понеслось вскачь, словно
пришпоренное безумным наездником. И навсегда пропало - во всяком случае, для
меня - ощущение размеренной,
безмятежной и лениво-будничной жизни. Оказалось, что все это лишь оболочка,
видимость, как черный лед на нашем
пруду Он выглядел крепким и надежным, особенно когда наметало снегу, но никто
через пруд не ходил, потому что все
знали - со дна постоянно бьют мощные ключи, пролизывают ледяную скорлупу,
истончают и не дают ей окрепнуть, и лишь
время от времени круглые, как язвы, полыньи, желтые пятна непромерзающих промоин
показывают: не вздумай ступить,
булькнешь - и с концами...
Пожалуй, впервые я поняла, что Большая Монета для людей, которые ее
имут. - это еще и вечное проклятие,
постоянное ожидание удара исподтишка, не просто пакости - пули или чего-нибудь
похожего.
И так же впервые я содрогнулась и прониклась запоздалым уважением,
когда догадалась, что Туманская
существовала в режиме этого постоянного ожидания удара от тех, кто запоздал к
Большой Дележке или преуспел, но
остановиться уже не мог и старался оттеснить ее на зады деловой жизни или просто
смести и уничтожить. Но, насколько я
могла судить, она умела не просто держать удар, но и упреждала его и всегда
вовремя огрызалась и переходила в атаку, и
похоже, что кто-то именно из тех, кого она сокрушила, решил, что время пришло, и
долбанул по Сим-Симу.
Несколько дней я думала о том, что, может быть, это возбудились
Щеколдины, и весь этот ералаш - дело Зюньки,
но потом поняла, что это у меня просто с перепугу, я как персона для них ничего
не значу, для Сим-Сима они тоже - мелочь
пузатая, и никакой связи между тем, что стряслось на территории, и тем, что они
творили в городе, нету.
Наутро после долбежки я скурсировала в лес, поглядеть, что там и как.
Оказывается, что неизвестные злодеи,
расположившись в дубняке, пальнули по дому не с земли, а с дощатого помоста,
закрепленного на сучьях на высоте метров
в десять. Чичерюкин, мрачно посасывая сигаретку, следил за тем, как эти доски
охранники скидывали с дерева вместе с
какими-то оптически-боевыми железяками, а у его ног валялась здоровенная
закопченная ствол-труба военного цвета.
Припорошенная снегом палая листва была затоптана, чуть поодаль валялась
наскоро сколоченная лесенка, по
которой эти сволочи влезали на верхотуру, а Чичерюкин вертел в руках порожнюю
бутылку из-под водки. Еще пара пустых
бутылок валялась на земле, и их обнюхивала служебная овчарка. Оказалось, что
след она взяла еще ночью, но довела только
до проселка, где эти гады сели в ждавшую их машину С земли дома не было видно,
только ограда, но с верхотуры, конечно,
просматривалось все. Напрямую отсюда до дома было почти полкилометра, но всадили
они точно.
- Чуть бы пониже, не в крышу, а в окна - и "Умер наш дядя, а тетя
рыдала...", - злобно сплюнул Чичерюкин. - Эта
хреновина в Чечне опробована, от любого танка - зола! Согласно принципу
реактивного движения. Судя по тому, сколько
выжрали, их тут не менее трех голов кувыркалось. А вмазали лихо, видать, не
впервой... Спецы! "Кубанская", видишь, а
закусывали докторской... Мерзли, значит, дожидаючись. А курили "Петра Первого",
с фильтром...
Он бросил бутылку под ноги.
- А зачем так? - удивилась я. - Снять надо же отпечатки пальцев...
- Ты поменьше про Шерлока Холмса читай. Проверено. Нету тут никаких
отпечатков! - усмехнулся он - Судя по
всему, заезжая бригада. Гастролеры. Исполнили арию - и с концами! Может, уже
где-нибудь в Сочах цинандали кушают...
- Если заезжие, как же они знать могли, что Туманский именно на месте,
да еще точно - в своем кабинете? -
удивилась я.
- Понимаешь... - кивнул он. - Вот и у меня от этого самого - сплошная
мозговая чесотка... И так выходит, что сидит
где-то в нашем гнездышке какой-то дятел, постукивает. Протечка вышла,
Лизавета... Мой прокол!
Он говорил сдавленно, негромко и был совсем не похож на себя прежнего -
грубого и уверенного.
Но действовал он стремительно - в двадцать четыре часа вышиб почти всех
прежних охранников, сменив на новых
парней из какого-то московского частного охранного предприятия, установил
жесткий проверочный режим для каждой
автомашины, въезжающей на территорию, для чего обзавелся очень дорогой
спаниелькой, натренированной в питомнике на
запах пластита и иной взрывчатки, которая постоянно дежурила на воротах и
ежедневно по утрам обходила дом и нюхала
все углы от биллиардной, кухни и до туалетов, и теперь круглосуточно территорию
по периметру с внешней стороны
объезжали вооруженные патрули на финских снегоходах, оснащенные приборами
ночного видения.
Как-то я услыхала, что для Сим-Сима заказан новый "мерс", очень
дорогой, бронированный, почти президентский,
но на фирме в Германии на эти автомобили большая очередь, в связи с заказами от
всяких арабских шейхов, чернокожих
монархов и диктаторов и прочих кокаиновых королей. Но в основном - от россиян,
таких, у которых задницу подпекает, но
которые могут платить почти столько же, сколько те же шейхи.
Туманскому пока "мерсы" были не нужны, ни прежний, ни новый. В каком-то
закрытом военном госпитале в
Москве, куда его увозили в ту ночь и куда меня не допустили, он пробыл всего
неделю, потом его вернули на территорию,
но уже не на носилках, а самоходом, и он, грузно опираясь на палку, шипя от боли
и ругаясь, проковылял в спальню и засел
там, только приказал поставить компьютер и телефоны. Плюс, конечно, портативный
бар-холодильничек с выпивкой.
Сим-Сим выглядел жутко: обожженная и подранная голая голова была
пятнистой и разноцветной, в пластырях и
наклейках, в розовых отметинах подживавшей молодой кожи и коричневых корочках на
содранных местах. К тому же
башку ему густо промазали какой-то желтой мазью, и она лоснилась, как у тюленя,
только что вынырнувшего из воды.
Стеклянный осколок, пробивший его правое плечо, проник глубоко, но, к счастью,
до легкого не достал и прошел в каких-то
миллиметрах от артерии, но рана была глубокой и заживала плохо, так что сквозь
бинты еще торчали идиотские дренажные
трубки, и приглашенная медсестра, поселившаяся у нас, дважды в день делала
перевязки и вгоняла лошадиные дозы
антибиотиков. Когда его вышвырнуло из кресла и оно падало на него, накрывая
сверху, он сильно ударился коленом о
литую каминную решетку, и коленная чашечка треснула, так что теперь он щеголял
гипсовым наколенником и обходиться
без палки или костылей не мог. Что его больше всего и бесило.
Во время взрыва он кокнул свои обожаемые стеклышки и теперь носил
большие очки в массивной оправе, которые
ему не шли и в которых он становился похожим на филина. Лицо ему, конечно,
отмыли, но из-за мелких порезов и ссадин
он бриться не мог, и его возраст вдруг явственно обозначила густая, совершенно
старческая неряшливая седая щетина,
лишь кое-где пробитая рыжими волосиками. К тому же во время взрыва этого мощного
дерьма его так долбануло волной и
звуком, что он оглох. Почти начисто. Мне сказали: это что-то вроде контузии и
пройдет со временем. Но пока ничего не
проходило, и он орал так, словно командует парадом на Красной площади.
Я орать не могла, к тому же были вещи, о которых не стоило громыхать на
весь дом, чтобы слышали посторонние.
Он это сразу же сообразил, и мы стали переписываться, используя
блокнотик. Лишь иногда он присматривался к
моим губам, пытаясь понять, что я говорю, криво ухмылялся и хватался за
шариковую ручку.
В первый же вечер, когда его вернули из госпиталя, я написала: "За что
и зачем ты меня вышибал?"
"Спящий в гробе - мирно спи, жизнью пользуйся, живущий!" - ответил он.
"Не виляй!"
"Меня "заказали"".
"Кто?"
"Еще не знаю. Есть "братки". Есть другие. Много".
"Я с тобой. Всегда".
"Зачем?"
"Идиот!" - написала я.
- Дура! - заорал он.
Медсестра, возившаяся со шприцами в дальнем углу спальной, перепуганно
ахнула и оглянулась.
Но мы уже ржали, стукаясь лбами.
Наверное, для того, чтобы понять, что для тебя значит человек, нужно
вот такое - когда его могло не стать и он
больше бы не был. Все мои закидоны и соображения куда-то улетели, растворились в
этом каком-то новом счастье - он
есть!
И все стало совершенно иным, все приобрело совершенно другое,
неизвестное раньше значение. Каждый день,
каждый час, каждая минута теперь для меня были просто драгоценными, и, кажется,
я впервые поняла, что любить - это
прежде всего не брать то, что щедро и безоглядно дают тебе, но отдавать. Всю
себя, до донышка, не задумываясь, что там в
остатке, ничего не оставляя на завтра, ничего не просчитывая и не прикидывая.
Кажется, я мощно и безоговорочно
поглупела, просыпалась с ощущением какого-то бесконечного солнечного праздника,
ликования и ни от чего не уставала,
как будто меня подпитывал какой-то новый источник могучей, неиссякаемой силы.
Элга посматривала на меня с неясным удивлением, но как-то за завтраком
не выдержала и сказала:
- Это явление метеорологическое, климатическое или гинекологическое?
- Что именно?
- Я вынуждена признать, что вы похорошели. - Она задумчиво выпустила
перед собой струйку табачного дыма и
рассекла ее пальцем. - Распустили лепестки, как майская розочка, несмотря на то
что скоро Рождество. От вас исходит запах
улыбки. И я уже не наблюдаю шипов и колючек, которые недавно вы мне не без
успеха демонстрировали. Вы припрятали
клыки и втянули когти.
- Очевидно, меня хорошо и вовремя кормят и дрессировщик неплох! А?
- Кажется, вас готовят к большому аттракциону? И когда вы полагаете
выйти на манеж в нашем идиотском цирке?
- Понятия не имею...
Элга унюхала точно - Сим-Сим явно переводил меня на какой-то новый
уровень. И по-моему, все это было как-то
связано с ночной бомбардировкой. Во всяком случае, вел он себя со мной совсем не
так, как раньше. Сам он в Москву не
выезжал, да и не смог бы, пока не залижет свои героические пробоины и ожоги, тем
более что это бы вызвало ненужное
любопытство (шухер в доме подавался как взрыв бытового газа в одряхлевшей
системе, которая дала протечку), ремонтники
в три дня накрыли крышу новым стеклянным колпаком, и снаружи дом уже смотрелся
так, словно ничего не случилось.
В самом кабинете работы было невпроворот, я как-то заглянула, и новое
остекление мне не понравилось, оно было
тонированное, дымчатое и меняло цвет и прозрачность в зависимости от солнца,
пригашая яркость; от этого казалось, что
это не комната, а аквариум, заполненный зеленоватой водой. Окна ставили новые, с
тройным остеклением, бронированные.
Кажется, бронированным был и колпак.
Туманский вышибал меня в главный офис каждое утро, составлял писулечки,
что и как я должна делать и с кем
встречаться в течение дня, я вымачивалась и не успевала каждый вечер
возвращаться из Москвы, и как-то так вышло, что я
стала застревать там на недели и приезжала к нему только по выходным.
Сим-Сим настаивал, чтобы я использовала под постой их квартиру на
Сивцевом Вражке, но я наотрез отказалась
переступить тот порог без него, а если честно, просто боялась еще одной встречи
с Ниной Викентьевной и что-нибудь
нарушить в квартире, где они жили вместе В общем, решила, что так - честнее.
Так что застревала я на ночь в Москве в номерке нашего постоялого
двора, там было не роскошно, но мне и нужно
было. койка, чтобы рухнуть, умывалка с зеркалом и душем и шкаф под барахлишко.
Самое смешное - я обзавелась личным телохраном. Оказывается, этого
потребовал Сим-Сим. Парень прилип ко
мне как банный лист, симпатичный битюжок с совершенно детским личиком и
безмятежными глазами, чуть меня моложе.
Он был мастером по рукопашному бою, кончил какую-то спецшколу для телохранов,
звали его Дима, он отличался
совершенно чудовищной молчаливостью, и только изредка я от него слышала: "Туда
можно", "Туда нельзя", "Допустимо" и
"Не положено". Если честно, работы у него не было почти никакой, Туманский
напрочь мне запретил светиться в Москве, я
послушно отклоняла все и всяческие приглашения и даже не поддалась Кену, который
один раз хотел затащить меня в
какой-то новый китайский ресторанчик на акульи плавники и еще что-то
трепанговое, а во второй раз раздобыл билеты на
показ мод с участием Наоми Кэмпбелл, прилетевшей на один вечер в Москву.
Мне было как-то не до мод, все, что удивляло раньше, было, в общем,
шелуха, и только, теперь я по-настоящему,
но, конечно, не до конца, стала представлять, чем и как рулила Туманская.
Ее главный офис на Ордынке был расчетливо скромен и ни с какого боку не
походил на новомодные главные
штабы других фирм и корпораций, псе эти навороченные высоченные строения с
псевдокремлевскими башнями и
куполами на макушках чуть ли не в поднебесье. Ни на воротах, ни на главном входе
в старинный не то купеческий, не то
дворянский двухэтажный особнячок с пристройками даже официальной вывески не
было. Двор был хорошо вымощен
брусчаткой, колонны, небольшой портик, стены, крашенные в традиционные
московские желтоватые тона, все теплое,
уютное, чистенькое, но и только.
Все остальное было продуманно разбросано по разным районам Москвы под
разными вывесками и, казалось, не
имеет между собой никакой связи: где-то в Перове был коммерческий банк, возле
Рижского вокзала - аналитический и
вычислительный центр с мощным штатом программистов и прочих спецов, в Мытищах -
транспортная фирма,
занимавшаяся междугородними и международными перевозками и имевшая больше двух
сотен автотягачей и фур к ним, в
основном "вольвовских", под Подольском в цехах какой-то бывшей номерной
"оборонки" собирали из деталей, завезенных
россыпью из каких-то Индонезии и Малайзии, классные компьютеры, где-то на Москве
шустрили по продаже квартир
некрупные риелтерские фирмочки, работали пара оптовых баз по продовольствию и
мебельные салоны.
Было еще много всего, и не только в Москве, чего я не могла сразу
охватить взглядом, но главное, что все это
существовало, крутилось, набухало Большой Монетой под разными вывесками, разными
именами и фамилиями и на
первый взгляд не имело ничего общего с особнячком на Ордынке, и, пожалуй, только
считанные и особо доверенные люди
знали, что за всем этим скрывают себя Туманские, но, в общем-то, именно она,
Нина Викентьевна. У нее был какой-то
особенный нюх на удачу, она не боялась рисковать и как-то умудрялась держать все
это хозяйство под присмотром.
В этом особнячке и был мозговой центр, куда все стекалось и где
принимались судьбоносные решения.
Конечно, на Москве знали, что Туманская - дама при деньгах, потрошили
ее как меценатку и покровительницу
сирот и пенсионеров, она светилась на приемах, включая дипломатические, но,
думаю, никто и не догадывался, как она
вкалывала и каких размеров достигла бы ее империя, контуры которой уже
обозначались, если бы не та дурацкая и нелепая
ночь в июне возле старой порушенной церквухи. Когда оказалось, что она прежде
всего женщина и все, что она собирала и
выстраивала, просто труха и дребедень по сравнению с тем, что ее ожидало. И она
рассталась со всем этим решительно и
бесповоротно, не унижая себя трусливым ожиданием конца, болью и немощью.
Или боли уже были, и немощь накатывала, и она глушила боль выпивкой и
наркотой? И то ее ночное бегство было
как прыжок с поезда на полном ходу"? Отчаянный и безоглядный?
Чего-то очень важное о ней я все еще не могла понять, что-то
ускользало, но одно я знала точно: я бы так никогда
не смогла. В том, как она поставила точку, было все-таки что-то неженское.
Слишком логичное, просчитанное и точное,
безукоризненно задуманное и хладнокровно исполненное. На что не каждый мужик
решится.
Насколько я изучила сильную половину человечества, гусары и рыцари
отечественного разлива в основном
вымерли, ни один из тех д'Артаньянов и Бельмондо, которых я знала, по
собственной воле из жизни бы не ушел ни в коем
разе, даже если бы его опустили до положения слизняка, а что касается чисто
физической боли, то в этом любая женщина
даст сто очков любому Шварценегеру (одни месячные чего стоят), а уж как они
боятся врачей! Смешно вспомнить, но даже
моего доблестного Панкратыча я водила к дантисту рвать зубы за ручку.
Кабинет Туманской, в который я наконец не без робости вступила в
московском особнячке, был точной копией ее
кабинета на территории. И если не считать, что он был раза в два больше и в нем
был белокаменный камин и пушистый
ковер на полу, тут было то же самое: большой письменный стол, стоявший в углу, и
приставные стеллажи и столики,
загроможденные машинерией, кресло на колесиках, накрытое хорошо выделанной
рысьей шкурой, часть коллекции
сувенирных куколок, даже два деревца-цветка в напольных японских вазах были
такие же, с лакированными листьями,
гроздьями сиреневых цветов, которые пахли лимоном и свежестью. На этот раз я
ничего выкидывать не стала. Кен был
прав: с мертвыми не воюют.
От загородного кабинета этот все-таки немного отличался: одна из стен
от пола до лепного потолка была сплошь
завешана экзотическими масками божков и прочих уродов из красного, сандалового и
эбенового дерева, привезенными
Туманской из своих поездок, были даже стрелы, копья и щит из серой шкуры, какието
засушенные тыквочки и
здоровенный бубен. И от этого в обстановке было что-то шаманское.
Вот я и шаманила здесь вместе с Вадимом с утра до вечера. Бывший
помощник Туманской, по-моему, не очень
понимал, какая роль мне предназначена Сим-Симом во всей этой системе, которую
между собой все называли "Структура",
да я и сама этого не могла понять, но был любезно-исполнителен, вежлив и сразу
же посоветовал мне установить в кабинете
мощный кофейный агрегат, чтобы не гонять за черным кофе на первый этаж.
Год заканчивался, и изо всех филиалов, отделений, фирм и фирмочек валом
шли предварительные годовые отчеты,
и мы с ним потихоньку утопали в потоках цифири, которые беспрерывно выбрасывал
факс или доставляли тихие курьеры.
Были дела, выбивавшиеся из текучки, в основном по кредитам и, конечно же,
налогам, но я еще плавала в этих областях,
как дитя.
Было похоже, что Сим-Сим швырнул меня в глубокие воды, как человека, не
умеющего плавать, и даже особенно
не интересовался, как бултыхаюсь и сумею ли выплыть.
В общем-то, все, от главбухши Беллы Зоркис до канцеляристок-девиц и
того же юридического гения в пиджаке,
обсыпанном перхотью, были внешне дружелюбны, но это была только оболочка, под
которой скрывалось насмешливое
удивление: что это за дылда вторгается в запретные области, с каких таких
пирогов, и вообще - что все это означает? И еще я
всей кожей ощущала, что меня не просто ежедневно, а ежечасно оценивают,
обсуждают и сравнивают с Туманской, где-то
за моей спиной шелестят и перетекают из уст в уста злорадные и просто враждебные
шепотки, и если в загородном доме
мне уже прилепили кличку "Подкидыш", то она пришла вместе со мной и сюда.
И даже деликатный Вадим время от времени как бы случайно давал понять,
что то, что я среди них, расценивается
как очередной бзик Сим-Сима, который с чего-то решил ввести свою постельную
подружку (а это было известно прекрасно)
в курс дел, которые ее совершенно не касаются.
Я сцепила зубы, не заводилась и помалкивала, лишь время от времени
изображая крайнюю степень тупости, и
задавала наивные вопросики, ответы на которые уже и сама прекрасно знала.
Пожалуй, это было самое правильное - казаться гораздо примитивнее и
глупее, чем ты есть на самом деле. Каждая
из самых затюканных шестерок в особняке чувствовала себя мудрее меня и
снисходительно старалась помочь.
Первым меня раскусил Вадим. Это когда после дедуктивных размышлений я
вычленила и составила списочек
главных конкурентов Туманских, то есть персон и структур, с которыми она и он
схлестывались подковерно то и дело, и
сказала:
- Помогите разобраться! Если это враги, то во что они уже успели
вцепиться, во что - собираются и на каких полях
пойдут сражения? Чего ждать-то?
- Это вы сами вычислили? - удивленно глянул он.
- Это - не все?
- Конечно. Но в основном все точно. Видите ли, Лизавета Юрьевна, после
смерти Нины Викентьевны, увы нам, вся
эта шарашка необыкновенно сплотилась, врубила все мощности и возможности, и
наезды идут уже беспрерывно. У нас
пытаются перехватить кое-какие финансовые потоки, пытаются оттеснить от "трубы",
я имею в виду нефть, начали втихую
скупать акции и уже отыграли табачную фабричку на Урале. Вышибли нас оттуда и
перепродали "Филиппу Моррису"...
- Давайте-ка точнее...
Он долго с интересом разглядывал меня, покуривая, и потом спросил:
- С чего вы из себя дурочку-то строите, Басаргина?
- Ах, друг мой любезный... - закатила я глазки. - А что еще остается
делать одинокой беззащитной затюканной
девушке? Когда вокруг все такие умные?
- Ну, вы финик, Лизавета! - одобрительно сказал он. - Можно на "ты"?
- Валяй!
В общем, я пробила первую брешь, и мы задружили.
Туманский вел себя странно. Так, словно его уже ничто не интересует.
Выздоравливал он трудно, из спальной
почти не вылезал, только вел какие-то бесконечные телефонные переговоры, в смысл
которых меня не посвящал, и когда я в
последний раз его видела за городом, они вместе с Гришкой запускали в спальной
игрушечную железную дорогу, очень до"
вольные друг другом.
Сим-Сим лежал на ковре, орудуя пультом, Гришка сидел у него на спине и
вопил от восторга, а по игрушечным
рельсам ездили несколько составов, пассажирских и товарных, ныряли в туннели и
проносились по мостам, посвистывая и
трубя, загорались и гасли огоньки светофоров, и игрушечный начальник станции
брал "под козырек". Гришунька уже
называл его "дед Сеня", и, по-моему, по степени восторгов от игры они ничем друг
от друга не отличались. Я даже испытала
некоторое ревнивое чувство, когда мой парень заорал:
- Мама Лиза, не мешай... Мы, блин, играем! Ночью я пожаловалась СимСиму
на мои московские проблемы, на то,
что до сути дел приходится, в общем, добираться самой. Он слушал молча, потом
сдвинул стенную панель, за которой
оказался небольшой встроенный в стену сейф, набрал код и открыл его. В сейфе
были лишь десятка три одинаковых папок с
бумагами. Оказалось, что это досье, персональные. Большая часть из них
относилась к противникам Туманских, к врагам,
значит, но несколько папок были посвящены биографиям и деяниям и ближнего
окружения, то есть друзьям; Кену,
Чичерюкину, Вадиму, еще кое-кому и даже Элге!
- Господи, а это-то зачем? - удивилась я. - Это же - свои!
- Своих сейчас не бывает, - нехотя сказал он. - Сегодня свой, завтра
чужой И наоборот. Это все - ее работа!
Погляди, тебе это полезно.
Я включила ночник, уткнулась в папки. Да так и просидела до утра.
Содержимое было не просто увлекательным,
иногда смешным, иногда страшным.
Несколько персон я знала только по громким фамилиям и передачам "Герой
дня" по ТВ. Я не знаю, как это
добывала и как использовала Туманская (в конце концов, у них была и служба
разведки), но в этих досье персоны
представали голенькими, в них было все подробности о том, что эти люди тщательно
скрывали, включая грехи молодости и
тайные пристрастия, начиная от запоев и кончая вычеркнутыми из официальных
биографий судимостями, номерами
анонимных счетов в банках, перечнями недвижимости, суммами взяток, даваемых и
получаемых, и даже списками наград и
званий, полученных ни за что.
Я удивилась количеству тайных "голубых", мощи их сообщества, тому, как
они втихую подсаживают и поднимают
друг дружку все выше и выше, так что создавалось впечатление, что самая успешная
карьера на Москве - карьера педика. И
так далее и тому подобное. В сейфе были и две видеокассеты, но смотреть я их не
стала.
Было такое ощущение, что я заглянула в какой-то тайный скотный двор. И
еще - мне почему-то было жалко этих
людей. Одно дело, когда их ведет на своих веревочках из небесных пределов
глумливый Главный Кукольник, который знает
все о каждой куколке. Но другое дело, когда за эти веревочки дергает такая же
куколка, исполняя роль судьбы и заставляя
их двигаться и плясать так, как нужно ей.
И пожалуй, я впервые задумалась над тем, что Нина Викентьевна была не
только запредельно умна и талантлива в
своих предприятиях, она была очень жесткой, даже жестокой женщиной, раз
умудрилась собрать такое, она могла
расчетливо и безжалостно заставлять этих бедолаг делать то, что нужно ей и ее
делу...
И кажется, к своим тридцати семи годам она узнала не только об этих
людях, но и вообще о человеке что-то такое,
что было выше понимания для такой дуры, как я. Во всех этих досье было что-то от
мертвецкой, когда человека на части
разбирает совершенно циничным и бесчувственный паталогоанатом.
Сим-Сим что-то почуял, и, когда мы завтракали, а я безучастно сидела,
бледная, с провалившимися от бессонной
ночи глазами, он похлопал меня по руке и сказал:
- Мерзко, да? Успокойся... Это никогда не пускалось в ход понастоящему.
Я ведь тоже к этому руку приложил.
Собирал, как говорится, по зернышку. Но она ни разу, запомни - ни разу не
использовала эти закрома для того, чтобы чтото
пробить, провернуть, сыграть по-крупному. Это бы означало - стать на один
уровень... с этими и уже ничем от них не
отличаться.
- Зачем же тогда надо было все это добро копить?
- Последняя линия обороны, - серьезно сказал он - Последний редут,
арсенал, боезапас... На крайний случай,
который, к счастью, так еще и не произошел! Многие из этих типов догадываются, а
кое-кто даже точно знает - у нас это
есть. Вот ей и дали существовать. И работать. И никаких наездов всерьез. Такой
вооруженный нейтралитет. В общем,
нейтральная зона. По крайней мере была.
В этот раз Сим-Сим посоветовал мне побывать на презентации на военном
аэродроме в Жуковском "В целях
самосовершенствования, - ухмыльнулся он. - В общем, приглядись!"
Кен удивился, что мы с Вадимом собрались сопровождать его, но ничего не
сказал.
Было жутко холодно, возле ангаров по бетонке мело сухим снегом, и
низкое солнце висело негреюше, как желток.
Деловых людей, наехавших из Москвы в своих лимузинах, на поле не пустили и
свезли к ангару в трех военных автобусах.
Знаменитая авиафирма представляла публике модификацию такого же
знаменитого боевого вертолета, охотника за
танками и все такое, отличившегося еще в Афгане. Предполагалось, что деловые
люди раскошелятся и отстегнут энные
суммы на производство этого чудо-оружия, существовавшего покуда в единственном
экземпляре, поскольку наша
доблестная, но тем не менее обнищавшая героическая армия, лишенная бюджетной
подкормки, освежить себя такими
вертолетами и показать флаг всяким НАТО и "Сикорским" пока еще не может.
Вертолет стоял перед ангаром, зелененький такой, а перед ним на бетонке
были выложены, как блестящие
металлические сигары, стрелы и тому подобное, все те бомбы, ракеты, ленты со
снарядами и иные смертоубийственные
штуки, которыми вертолетчики будут пулять в гипотетического противника.
Авиагенерал с багровым от холода лицом сипло объяснял, какая это
уникальная, способная исполнять уже и
ночные полеты и напичканная электроникой замечательная фигня, показывающая
немыслимую дальность и мощь, но, на
мой взгляд, это был просто нелепый урод, похожий не то на тощую рыбу, не то на
сушеного саранчука. Кабина была
двухместная, и оба пилота в шлемах и в теплой одежде постукивали унтами и
прыгали, чтобы согреться.
Я тоже мерзла в своей укороченной полушубейке и ругала себя за то, что
решила форсануть и обулась в ботинки, а
не теплые сапоги и нахлобучила на макушку меховую берегку, хотя у меня и был
теплый оренбургский платок.
Деловые люди, в отличие от меня, были оснащены шубами, пальтуганами до
пят и пыжиковыми ушанками. Они
ползали вокруг вертолета молча и деловито.
Здесь, конечно, были не первые банковские и фирменные персоны, но Вадим
кое-кого знал и нашептывал мне:
- Вон тот хмырь - господин Алюминий! Тетка - синьора Клизма! В общем,
фармацевтика, аспирин и прочее...
Толстяк - мистер Газ! Ну, эти два молодых сперматозоида - "Бета-банк"! А вон те
- консервщики из Хабаровска! В общем,
сплошные "Амурские волны"! А вот этого запомни, видишь, бородатого. похожего на
козла... Сэр Никель... Только знаешь,
чем это кончится? Ни хрена они не дадут! В ладоши похлопают, водочки на халяву
тяпнут - и с концами!
В общем, так и вышло. Пилоты влезли в кабину, вертолет заревел
турбинами, раскрутил ротор и рванул в небеса
красиво, без пробежки. Минут двадцать кувыркался, замирал, летал чуть ли не
задом наперед. И ничего уродливого в нем,
летающем, уже не было. Даже наоборот.
Потом сел точно туда же, где и стоял. Все вежливо похлопали и
потянулись в ангар. В ангаре было пусто и так же
холодно, как и снаружи, а на железных столах стояла водка и лежали сиротские
бутербродики с докторской колбаской и
селедкой. Водку пили из картонных стаканчиков. Мне стало жутко жалко нашу армию.
- Слушай, а мы не можем отстегнуть им сколько-нибудь миллионов?.. -
сказала я Вадиму. - Она ж все ж таки
летает, эта хреновина?
- Ты что, опупела? - сказал он. - Кто ж ее купит? Ее еще
сертифицировать надо, на рынок выводить... А эмираты
уже и так нашими вертушками и стрелялками затарились...
- На вас обращают внимание, - тихо сказал мой телохран из-за плеча.
А я это уже я сама замшила. Возле Кена стояли какие-то люди и что-то
спрашивали, показывая на меня глазами. А
он вежливо отвечал. Авиагенерал что-то громыхал про обороноспособность, но его
не особенно слушали, и едва он кончил
толкать речугу, как все эти приглашенные кавалькадой двинулись в мою сторону. И
оказалось, что - "Матильда в центре
всех событий!" - они все жаждут увидеть меня, познакомиться и обменяться
визитками. Я растерялась, а Кен только
покуривал и загадочно ухмылялся. Получалось так, что я если и не Туманская, то
представляю семью, и все просто
растекались в счастии меня лицезреть к выражали надежда что это - лишь начало...
Долговременного знакомства и
вероятного сотрудничества.
А фармацевтическая леди, так та просто обдала меня какими-то жуткими
духами и защебетала о том, что по средам
у нее в доме приемы - концерты древнеславянской музыки, исполняемой на рогах,
бубнах и свирелях, и она будет просто
счастлива...
Я ни фига не понимала.
И только позже сообразила, что навел на меня внимание всех этих типов
именно Кен. Который и сказал мне:
- Презентация вертолетов их мало волновала. Их уже давно интересуете
вы. Москва, знаете ли, в общем, большая
деревня. Слухи, сплетни, подковырки... Никто не знает, куда исчез Семен, никто
не знает, кто в действительности берет в
руки дело... Я просто оказал вам услугу, Лизавета Юрьевна! Это был удобный
момент. Нужный им человек в нужное время
и в нужном месте.
Я не знала, что делать: обругать его или поблагодарить.
Но когда дозвонилась до Сим-Сима и рассказала ему, что случилось, он
долго молчал и только потом зло сказал:
- Кто его просил? С ума он сошел, что ли? Рано, слишком рано.. - Что -
рано?
- Все - рано! - заорал он и отключился.
Думаю, все, что произошло потом, было как-то связано с моим вертолетным
спектаклем, на котором я впервые
засветилась на публике.
В два часа ночи из-за города Клецов пригнал за мной "мере" Сим-Сима. Он
разбудил меня в моем номерке, и я
испугалась, не случилось ли чего с Гришкой. Оказалось, что с Гришкой все в
порядке. Но Сим-Сим приказал доставить
меня к нему немедленно. Когда я осведомилась, здоров ли Сим-Сим, Петюня
ухмыльнулся:
- А что с ним сделается? Его даже гранатомет не берет! А про все
остальное - у богатеньких свои причуды!
Димка-телохран был в отлучке до утра, так что ехали мы вдвоем с
Клецовым.
Я хотела сесть рядом с ним, но он ощерился и сказал:
- Назад! Прошу в салон... Рядом с водилой вам не положено по чину,
мадам!
- Ты только не лопни от злости, Петюня. - ласково сказала я. -
Забрызгаешь своим дерьмецом экипаж, потом
отмывай его...
- Прошу занять положенное место! - не поворачивая головы, заявил он.
Я заняла.
Он гнал "мерс", согнувшись над баранкой и оскалившись как дикий кот.
Всю дорогу промолчали.
Я поглядывала на его отражение в зеркале заднего вида - он подсох,
исхудал еще больше, и седины в его ежистой
прическе прибавилось, видно, он недавно постригся, и она торчала вразнобой
иголками, как щетка. В общем, мы с ним
были все время рядом, но я не сталкивалась с ним давно и не без удивления
отметила, что я, кажется, умудрилась забыть о
том, что он существует. На этот раз на его безукоризненной форменке галстука не
было, вместо него горло в распахе
рубашки прикрывал мягкий пестрый шарфик, явно не мужского типа, в оранжевых
цветочках, и я вдруг подумала, что,
наверное, у Клецова появилась девица и это - ее подарок. И сама удивилась, что
мысль об этом почему-то больно кольнула.
Выходит, мало мне Сим-Сима и обязательно должен быть еще и Петро? Ощущение было
дурацкое, как будто кто-то без
спросу воспользовался моей личной зубной щеткой или натянул мои любимые чулки.
Клецов гнал автомобиль как безумный, шипованная резина свистела,
пожирая трассу, деревья размазывались за
окнами серыми и черными полосами, встречные машины проносились, взрываясь гулом,
как снаряды. В машине было
темно, и лишь огоньки от приборов на панели управления то красными, то зелеными
точками отражались в его
оцепеневших зрачках, и иногда мне казалось, что он не видит дороги, будто ослеп.
Когда "мерс" взвизгнул покрышками по наледи, вильнул и обошел какой-то
трактор с прицепом, я вскрикнула:
- Ты что, псих? Угробить меня хочешь?
- Давно пора, - заметил он, головы не повернув. И на этом наша
дискуссия завершилась.
Мы влетели на территорию через час десять минут после того, как
отчалили с Ордынки, и, по-моему, это было
рекордом.
- На метле ты прилетела, что ли? - лениво удивился Сим-Сим.
Я нашла его на кухне. Он сидел в домашнем халате, в тапочках на босу
ногу, к его загривку была приспособлена
черпая косынка, в которой он держал на весу все еще побаливавшую правую руку. Он
играл с Цоем в шахматы. Вернее,
делал вид, что играет. Кореец тоже делал вид. Его сверхузкие гляделки закрылись
совсем, как у крота. А в кармане белой
куртки на груди торчала нечищеная морковка. Оба были пьяны до изумления. То есть
в дымину.
Кроме шахматной доски, на которой вместо пешек стояли рюмочки, на столе
между ними стояло блюдо со
здоровенным судаком в маринаде, частично уже слопанном. По-моему, они путали
доску с блюдом, потому что в пасти
судака торчал чей-то ферзь. Впрочем, кое-какие фигуры были и в кастрюле с
квашеной капустой, в которую они время от
времени запускали лапы.
Трескали они не водку, а что-то совершенно чудовищное - цвета детского
поноса, полупрозрачное, из
опорожненной наполовину трехлитровой бутыли, оклеенной красными флажками с
желтыми иероглифами. Но самое
гнусное - в бутыли плавала небольшая гадючка с развратным голым пузом и плоской
головкой.
- О, господи! Что это такое?! - завопила я.
- Это? - Сим-Сим задумчиво уставился на бутыль и пояснил: - Эта штука
называется "Поцелуй удава"! Иссключительно
для членов Политбюро где-то там у них, в священном городе
Тяньаньмынь... Или Пхеньян. В общем, это не
важно! Эту штуку даже императору раз в год давали! По спецталонам! Сто травок,
тридцать три корня и одно
пресмыкающееся... Специальное! Там, внутри... Не бойся, оно не кусается!
- Я, кажется, сама сейчас кусаться буду... - сказала я. - С чего это
вас повело?
- У нас мальчишник! - твердо заявил Сим-Сим. - Я - мальчик. Цой -
мальчик. Цой - ты мальчик?
Повар встал, вскинул руку, как эсэсовец на параде, и заорал что-то
совершенно непонятное. По-моему, это было покитайски.
А может быть, по-корейски. Звучало это так, будто по куче тарелок
проехал трактор.
- Что он орет? - спросила я.
- По-моему, это тост! За мое здоровье! - сказал Сим-Сим. - А может
быть, за твое? Знаешь, он тебя любит! Я,
кажется, тоже... А впрочем, не уверен! Тяпнешь?
- Зачем я тебе нужна? - психанула я.
- Не помню. - Он как-то странно захихикал. Повар запел что-то военное.
Это было уже совершеннейшее
безобразие, я обиделась и ушла. Но в знак протеста не в спальню, а в свою
светелку.
Тут появилось кое-что новое. На кровати лежала большая плоская картонка
перламутрового цвета, перевязанная
синей лентой. В картонке оказалась легонькая, почти невесомая, английская шуба
из чернобурки с серебряной сединой, с
неснятыми ярлыками фирмы и салона. Ласковый длинный мех пах новизной и пушисто
отсвечивал.
Я не удержалась и влезла в шубу. Попадание было совершенно точное по
размерам, будто ее шили на меня. Шуба
была скроена колоколом, длиннющая, до пят, с громадными, как муфты, манжетами,
но небольшим невысоким воротом. К
шубе прилагался пристежной капюшон, он же шапка, он же капор, из такого же
ореольно-невесомого, матово-черного, с
чуть заметным бурым оттенком, кое-где переходившим на кончиках в серебро,
лисьего меха. Модель была супермодная, с
тем чуть заметным намеком на средневековье, которым щеголяют именно британцы. В
ней было что-то от коронационной
робы королевы Елизаветы. Я не удержалась и покружилась еще разок. Полы раздулись
и потом мягко обвили мои ноги.
И все было бы прекрасно, если бы не записка от Элги, лежавшая на
подзеркальнике "Вам надлежит быть
полностью готовой к 6 часам 40 минутам (утра!)".
В общем-то, я не совсем дура и догадывалась, что меня ожидает.
Очевидно, нет ни одной нормальной женщины,
которая не предчувствует этого, главного дня. Которого она ждет, к которому
готовится. Но в том, что происходило здесь и
сейчас, было что-то гнусное и обидное.
Они все решили без меня - Сим-Сим. Элга и - кто там еще?
Даже что именно мне надевать. Потому что здесь еще были упаковки,
картонки и даже пластиковый чехол в
шкафу, в котором отвешивался строгий английский костюм темно-серого, благородномышиного
цвета, с узкой и длинной
юбкой до щиколоток и боковыми разрезами, чтобы шаг был свободным. Жемчужного
цвета кофточка с небольшим жабо,
тонкие перчатки, шарфик в тон, новая сумка - красно-коричневая, на узком и
длинном ремешке, с серебряным замком и
застежками - Элга Карловна не забыла ничего. И в этом было что-то унизительное,
как будто меня, как породистую кобылу,
долго, продуманно и старательно, не забывая вовремя подрезать копыта и
подковывать, скармливали отборными овсами,
отпаивали теплым пивом, чистили, холили, лелеяли, гоняли на корде и проверяли на
тренировочных пробежках - и вот
наконец решили, что меня можно выпускать в первый публичный заезд на скачках, не
боясь, что я могу опозорить высокую
репутацию его фамильной конюшни и лично самого владельца...
Я отшвырнула ногой шубу в угол, села к зеркалу, закурила и заплакала. Я
до сих пор не знаю, что я оплакивала.
Вряд ли то, что первая брачная ночь будет для меня далеко не первой. В этом
смысле сейчас любая мочалка из седьмого или
восьмого класса может дать мне недосягаемую фору.
Наверное, я плакала от того, что у меня не было, нету и уже никогда не
будет той смешной и трогательной, но
кажущейся неизмеримо важной хлопотни, которая предваряет каждое нормальное
бракосочетание. Это когда с подружками
(я бы согласилась даже на Ирку Горохову) обсуждается, какое именно платье сшить
или купить, дабы оттенить
белоснежность предполагаемого целомудрия, что делать с шляпкой, а главное, с
фатой - полной вуалью или вуалеткой?
Какие будут кольца - из ювелирки или заказные, какими - перчатки и мемориальное
бельишко, сколько и каких гостей
приглашается на выпивалище и едалище, где и как будет это происходить, кто и что
будет свадебно дарить, так чтобы не
оказалось с десяток лишних электроутюгов или кофемолок, кто займется цветами,
кто будет отвечать за торжественный
экипаж с эмблемными кольцами на радиаторе или на крыше и каким он будет -
ограничиться ли отечественной "Волгой"
или заказать белый "роллс-ройс" с наворотами..
Эти рыдания для меня были полной неожиданностью. Я-то всегда считала
себя совершенно не похожей на других,
испившей из высокоинтеллектуальных источников, совершенно трезвой и почти
циничной особой, для которой вся
подобная возня - лишь повод для иронии и насмешек. Но оказывалось, что если
поскрести оболочку, то под нею
обнаруживалась стандартная провинциальная дура, которая ждет этого события с
неясной надеждой и трепетом и которая
способна хранить до гробовой доски и эти самые перчатки, и вышеназванную фату, и
идиотские цветные снимки всей
процедуры, и поздравления на открытках с ангелочками, чтобы когда-нибудь, шамкая
и придерживая выпадающую
вставную челюсть, сказать гипотетической внучке: "А бабуля у тебя была - ого-го!
Видишь?"
И светлая слеза печали стечет по моей морщинистой щеке...
М-да...
Я еще немножко порыдала, но уже о том, что я бедная полусиротка, и
никого-то у меня из родных и близких не
наблюдается, чтобы повести меня к венцу и передать, трепещущую, робкую и нежную,
в руки новому владетелю.
Панкратыча, конечно, уже не было по вполне серьезной причине, но уж моя
беспутная мамочка могла бы по такому
случаю вынырнуть из своего небытия, хотя бы в сопровождении своего грузинского
овощевода. Хотя допускаю, что его уже
сменил кто-нибудь из новых, неизвестных мне мужей. Впрочем, она могла бы и
послать меня ко всем чертям; я прикинула
и поняла, что к нынешнему дню она еще не разменяла полтинник и при ее неустанной
заботе о своем здоровье, своей
внешности и жажде утех могла бы выглядеть весьма молодо и привлекательно, и
показать публике, что у нее уже дочка
двадцати шести годов, для нее могло быть - нож острый... Но что я, увы, о ней
знаю? Может быть, как раз все было бы и
наоборот?
Не знаю, сколько бы я еще рыдала, но тут обнаружила на столике
здоровенный фотоальбом, в кожаных корочках, с
металлическими застежками. Я раскрыла его и поняла, что подсунуть его мне могла
только Элга. Это была полная панорама
жизни Нины Викентьевны Туманской. Которую, по-моему, тщательно и собирала эта
полутевтонская стерва.
Начинался этот мемориал со снимков каких-то глинобитных мазанок с
плоскими крышами, в тополях. Судя по
всему, это была какая-то Средняя Азия. и я вспомнила, что Сим-Сим как-то
обмолвился, что Туманская была когда-то
учительницей после окончания математического факультета в пединституте не то в
Ташкенте, не то в Алма-Ате. Кажется,
ей прочили большое математическое будущее, но она предпочла оттянуть положенный
срок в учителях. "Похоже, альбом и
начинался с той поры: тоненькая девица в белой кофте с галстучком была снята в
классе, у доски, в окружении бритых
наголо пацанов в тюбетейках и девочек в полосатых платьях из хан-атласа и с
черными головами в мелких косичках. С
гладкой прической, строгая и какая-то неулыбчиво-надменная, Туманская вовсе не
походила на ту, которую я сумела
увидеть. Но узнать ее было можно.
Снимки были не оригинальные, со старых, пересъемка, что можно было
понять по размытым краям. Там еще было
всякое пейзажное, какие-то арыки, плоская степь с ажурными нефтяными вышками, и
я никак не могла понять, зачем мне
это подсунуто. Но среди страниц была закладка, и когда я перекинула картонные
листы с фотками, поняла: мне
демонстрируется свадьба.
Какие они, значит, были счастливые Туманская хохотала, сидя на
здоровенном надменном верблюде, босая, но в
том самом белом платье и нахлобучке с развевающейся фатой, о которых я только
что думала. а Сим-Сим в горных
ботинках, коротких шортах, но в черном жениховском сюртуке с "бабочкой" и
крахмалке, в армейском пробковом шлеме
пустынного образца тянул за повод верблюда куда-то в их светлое будущее и тоже
счастливо скалился. Он был тощий и
молодой.
Потом были сценки из свадебного процесса: под виноградными гроздьями
вокруг ковра с блюдами поддавали и
закусывали какие-то бабы душманского вида, более молодые загорелые мужики и
женщины и целующиеся Сим-Сим и
Нина. Это, наверное, когда им вопили: "Горько!" На коврах высились стопки
лепешек, стояли полосатые чайники, лежал
здоровенный вскрытый арбуз с алой мякотью в черных семечках и было много
персиков, гроздей черного и светлого
винограда.
А на одном снимке была лишь одна Туманская, вскинувшая лицо к небу,
заплетающая над головой тонкие руки в
громадных восточных браслетах, вскинувшаяся на цыпочки, гибкая и невесомая, и
было понятно, что она танцует что-то
азиатское.
На кой черт Элга мне подсунула эти шехерезадно-знойные картинки, я
сначала не поняла. Но потом дошло: это не
просто обычная ревниво-бабская подлянка. Это она мне еще раз напоминает, что
Сим-Сим и Викентьевна были понастоящему
близки и счастливы, там и тогда у них начиналась семья, и они понастоящему
любили друг друга. И этого мне
никогда не вычеркнуть, как бы я ни старалась. И все, что есть или может быть у
нас с Сим-Симом, - это совсем другое, как
бы уже бывшее в употреблении и вторичное. Потому что ничто не может повториться
- ни эта женщина, ни молодой СимСим,
ни их время.
В общем, вонзила мне Элга Карловна по-настоящему. И так могла поступить
не какая-нибудь компаньонка, не то
полуподруга, не то полуэкономка, но женщина, которая тоскует, и будет тосковать,
и будет всегда преклоняться даже перед
памятью Туманской, и никогда не перестанет любить ее.
Однако если Элга собиралась меня уязвить, то добилась совершенно
обратного - ежа иголками не пугают, мемуары
эти были трогательными, но бессмысленными, как лапти, в которых шлепали мои
далекие предки, и лишь подчеркнули то,
что все это было слишком давно, чтобы принимать всерьез; этих людей - и его и ее
- для меня уже как бы не было, потому
что все отсекалось временем, как занавесом в театре, и они оба как бы играли
роли в пьесе, которую я вовсе не собиралась
смотреть. Поскольку прекрасно знала, чем спектакль закончится...
Погода в ночи менялась, ветрюган утихомирился, и, видно, начинало
теплеть, потому что за окном в полном
безмолвии начал падать завесой пушистый и крупный снег, и в этом было что-то
неправдоподобно театральное, словно вотвот
откуда-то вылезет разнесчастный оперный Ленский и запоет: "Куда, куда, куда
вы удалились, весны моей златые дни?"
Мою весну вряд ли можно было назвать "златой", но мои дни все еще оставались
моими, и никаким Элгам их не
испохабить.
Пусть будет, что будет. Я совершенно успокоилась, разыскала свой новый
паспорт, который наверняка
понадобится, тщательно обработала физиономию ночным кремом, чтобы благоухать и
цвести днем молодостью и
свежестью, как майская розочка, подмигнула своему отражению в зеркале развратно
и нагло, как опытная шлюха, и
завалилась спать.
Утром все как началось, так и понеслось через пень-колоду. Стояла еще
декабрьская тьма-тьмущая, когда
выяснилось, что выехать с территории просто так не удастся. Снегу успело
навалить столько, что отчего-то очень злой
Чичерюкин приказал вывести из отстойника колесный трактор "владимирец" с
бульдозерным ножом и отправил его
чистить дорогу до трассы. Потом выяснилось, что Сим-Сим распорядился не трогать
"мере" и под свадебный экипаж
используется охранный джип. Гришка, поняв, что я куда-то собралась, уцепился в
меня всеми лапами и разревелся, и я
решила взять парня с собой, детная невеста - это всегда трогательно Самое
гнусное, что мой будущий благоверный
заставлял всех ждать и не вылезал из своей спальной, а когда вылез, оказалось,
что, несмотря на официально-парадный
прикид - черный костюм, шуба на волчьем меху, идиотская боярская шапка, похожая
на кусок меховой трубы, - он
выглядит как нормальный алкаш на пике опохмельных страданий. Мало того, что он
хромал колченого (колено еще болело,
хотя гипс и сняли), опираясь на палку, лицо у него было цвета старого студня и
вздрагивало, как холодец. Он поцеловал
меня в щеку и спросил:
- Он еще там?
- Кто?
- Посмотри... На правом плече у меня сидит маленький человечек и
утверждает, что я вчерась нахрюкался до
изумления. Сидит?
- Сидит... - сказала я, посмотрев на плечо. - Я могу у него спросить?
Ну, так.. В порядке любопытства.
- Что именно?
- У нас что? Свадьба?
- А разве я тебе вчера не сказал? - изумился Туманский.
Я молча полезла в джип. В машине уже угнездилась сонная и сердитая Элга
и развеселившийся Гришуня в алом
комбинезоне и остроконечной шапочке. похожий на гномика. Сюда умудрились
втиснуться, кроме водилы, еще два
охранника и Чичерюкин. Сим-Симу помогли устроить свою тушу между остальными, и
мы поехали.
На свадебный кортеж это походило, как похороны вождя на концерт
Пугачевой - бульдозер впереди зарывался в
сугробы и коптил, джип еле полз. К тому же, когда выбрались на трассу, свернули
не к столице, а наоборот, к новому мосту
через Волгу.
- Что за шуточки? - удивилась я. - Разве мы не в Москву?
- А разве я тебе не объяснял вчерась? - озадаченно пробормотал
Туманский.
- Москва отпадает, - вдруг пришел ему на выручку, ухмыльнувшись,
Чичерюкин. - В интересах безопасности!
- Чьей?
- Вашей, Лизавета Юрьевна... Вашей! - объяснил Чичерюкин. - Есть и еще
ряд существенных соображений. В
интересах дела. Как ни гляди, а Москва есть Москва... Там через три часа всем
станет известно, что у вас новый статус...
- Так это что? Меня втихую окручивают? - холодно осведомилась я. -
Тогда почему не темной ночью? И чтобы все -
в черных масках? И закусывать на кладбище с вампирами человечинкой.
Элга хихикнула, охранники заржали, а Туманский сказал, кряхтя и держась
за голову:
- Не фордыбачь, Лизавета... Если тебя это не устраивает, можем и
вернуться. Переиграем?
- Да чего уж там... - пробормотала я. - Мне ведь тоже немного интересно
- без меня меня женили... А вообще-то,
господин Туманский, я девушка честная Натворили дел - и выкручивайтесь!
- Так-то лучше... - фыркнул он.
Что там ни говори и как ни нелепо все поворачивалось, но для меня это
был главный день, и я его запомнила до
мелких подробностей.
В декабре светает поздно, и когда джип по новому мосту перекатился
через Волгу в город, фонари на улицах еще
горели желтовато, по-ночному. Громадная, плотно вставшая на зиму река выглядела
как гладкое белое поле с натоптанными
тропинками от берега до берега. Высоко в небе на маковке собора светилась белая
электрическая рождественская звезда. До
начала рабочего дня оставалось еще часа два, узкие улицы были совершенно
безлюдны, и только два грузовикаснегоуборщика,
взметая струи снега, ездили на площади вокруг каменного памятника
Ленину. Сердце мое дрогнуло: возле
этого памятника меня принимали в пионеры, стучал школьный барабан, крякал горн,
а Панкратыч в числе других ветеранов
повязывал мне галстук из красного сатина.
Я как-то сжалась, то, что мы зарулили именно сюда, меня почти напугало,
на миг мне показалось, что вот-вот
появится какой-нибудь местный мент и сурово спросит: "С повинной явились,
Басаргина, или валять дурочку будем?" Это
было явное вторжение на территорию Щеколдиных, но я все-таки поняла, что страхи
мои - дурацкие и меня уже есть кому
защитить. Начиная, конечно, с Сим-Сима.
Как я позже поняла, всю процедуру с распиской продумал, организовал и
провел Чичерюкин, который и сказал
мне: "Ты же здесь рожденная, оформленная, и паспорт здешний... Да и близко -
мотаться никуда не надо!" Похоже, что его
веселило то, что в разряд замужних леди я перехожу в двух шагах от здания суда.
откуда меня не так уж давно отправляли в
северным Тмутаракани. Может быть, он был абсолютно уверен, что здесь у него уже
кое-что схвачено накрепко, но
процедуру он провел безукоризненно.
Хотя, если честно, ничего, кроме злой печали, она у меня поначалу и не
вызывала. Все было не так, как у всех. Все
было не так, как я еще несколько часов назад представляла.
Мы подъехали к исполкому, ныне мэрии, с промерзшим триколором на крыше,
и все окна здесь еще были темны.
Джип обогнул здание и тормознул сзади, где был вход на второй этаж, в зал
бракосочетаний при нашем загсе. Я здесь уже
бывала, когда получала справку о смерти Панкратыча, но зал был отдельно от той
комнатки, чтобы никто не путал свадьбу с
поминками.
Окна и в бракосочеталище еще были темны и наморожены. Чичерюкин
постучал в дверь торжественного входа, с
крыльцом как у теремка, дверь со скрипом отомкнула и отворила какая-то тетка в
дубленке и цыганской шали, курившая
"беломор", и буркнула:
- Опаздываете!
Она открыла щиток на входе, щелкнула рубильником и включила освещение
на крашенной белой масляной
краской лестнице. Мы пошли вслед за нею на второй этаж В парадном зале она
нырнула в боковую дверцу, Туманский
помог мне снять шубу, разоблачился и сам, и мы огляделись. Мы - это Элга и
Чичерюкин и, конечно, Гришуня, который
тут же полез под дубовый стол, украшенный деревянным гербом с двухголовым
ореликом. Охрана осталась внизу.
На окнах висели шторы малинового цвета, на затоптанном паркете лежал
красный коврик, над столом висели
портрет Президента, распятый триколор и вышитое разноцветное полотнище с гербом
города двумя серебряными
воблочками, якорем, алебардами и пищалями, которые намекали на то, что во все
времена местные сапожных дел мастера
вкалывали на армию.
В углу на треноге стоял фотоаппарат "Зенит" со вспышкой.
В другом углу был виден магнитофон с колонками.
- Ну и богадельня - проворчал Сим-Сим.
- Самое то! - возразил Чичерюкин - Шито-крыто, с полной гарантией!
- А что мне делать с обручалочными колечками? - спросила Элга, вынув из
кармана две коробочки.
- Кольца давайте сюда! - сказала тетка, выходя из боковушки У нее были
золотые зубы, крашенная перекисью до
льняного цвета голова, на голубом костюме через плечо - трехцветная державная
перевязь с золотыми кистями, отчего она
стала похожа на боевое знамя какою-нибудь гвардейского полка.
Тетка встала за стол и скомандовала:
- Паспорта!
Чичерюкин положил перед нею оба паспорта. У Сим-Сима был затрепанный, а
у меня новенький, персонально от
Нефедова.
- Свидетели на месте?
- А как же, я и она, Эльвира Михайловна... - сказал Чичерюкин, кивнув
на Элгу.
- О, да! Я имеюсь! - сказала та нехотя.
- Минуточку - сказала Эльвира (ну конечно, меня бракосочетать могла
только персона с таким идиотским
имечком!) - Я не понимаю...
Она пролистала какую-то папку.
- Невеста была заявлена совершенно под другой фамилией, именем и
отчеством. Как вы это объясняете?
- Та передумала - добродушно сказал Сим-Сим - Вам-то не все равно?
- Не положено... - Тетка зыркнула глазками.
- Айн момент! - сказал Чичерюкин, ухватил ее под локоток и уволок в
боковушку. Я не знаю, как эту даму
уламывал наш безопасник и во сколько это ему обошлось, но вернулась она с ним
совершенно невозмутимая и сказала.
- Только в порядке исключения и. уважения... Она уставилась на меня,
как замороженная, совершенно рыбьими
холодными глазами, и я поняла - признала она некую Л. Басаргину наконец, и не
только по паспорту. Но погнала процедуру
бесстрастно и заученно. И похоже, слегка взбрыкнула лишь для того, чтобы выжать
из нашего Чичерюкина еще кое-какой
наварчик. Потому что все у нее было готово - и бланк свидетельства о браке, и
печати, и даже штемпельная коробочка с
черной краской, каковой она и тискала в наших ксивах.
Заминка вышла, только когда она спросила:
- Брачующаяся согласна взять фамилию мужа или сохраняет девичью?
- Я - Басаргина... - твердо сказала я.
- Бред собачий! - резко сказал Сим-Сим. - Туманская. Лизавета Юрьевна
Туманская. От сего момента и до конца
Разве ты забыла? Мы же договорились.
Ни о чем мы с ним не договаривались. Но устраивать базар по этому
поводу было бы нелепо. Да и смешно.
Конечно, в этот миг я испытала, наверное, именно то, что испытывают
тысячи влюбленных дур, которые наконец
понимают, что их почему-то заставляют не только трахаться безоговорочно и рожать
наследников, но и навсегда отбирают у
них фамилии их родителей и прочих предков.
И наверное, я бы должна радоваться и гордиться сим фактом, поскольку
это было лишь тавро, которым клеймят
заарканенную кобылку, как бы взамен той узды и того хомута, в который охотно и
добровольно сует свою голову и шею
супруг, обязующийся отныне честно волочь свой воз, но никакой радости от того,
что я уже не Басаргина и никогда ею
больше не буду, я не испытала.
Больше того, я умудрилась уклониться от брачного поцелуйчика, и Сим-Сим
ободрал своей щетиной мне ухо. И на
меня накатило то самое какое-то отчаянно веселое бешенство, которого я всегда
боялась в самой себе. Все было не то и не
так. И дело было не только в Сим-Симе. Я совершенно не сомневалась в том, что он
меня любит. Может быть, не так, как
ту, первую. Но в этом я обмануться не могла. Какой то странный, непонятный мне
расчет крылся за всем этим, каким-то
судорожным, скоропалительным бракосочетанием, без которого я могла бы и обойтись
еще долго, в том, как он рявкнул
насчет фамилии, и в том, что это совершается втихую.
В общем, я закусила удила!
- Снимочек делаем? - деловито осведомилась Эльвира, подходя к треноге.
- Нет... - фыркнул Сим-Сим, уже держа мою новую шубу на весу.
- Будем! - радостно объявила я. И был снимочек.
- Имеется шампанское... - неуверенно заметила тетка.
- Обязательно! - даже затанцевала я. И заставила всех пить какой-то
фальшивый полулимонад из казенных
бокалов.
- А музыка? Музыка! - Я уже сама ткнула в клавишу магнитофона, и
рубинштейновская эпиталама громыхнула на
все еще спящее здание.
В общем, Сим-Сим выволок меня оттуда чуть не за шкирку.
- Домой? - спросил озадаченный Чичерюкин.
- Черта лысого! - заорала я. - Где же цветы? Хочу цветы!
Туманский пожал плечами, и с этой минуты не возникал. Цветы мы нашли в
киоске на железнодорожном вокзале,
это, видно, было то, что не успели толкнуть в Москве и сплавили сюда - уже
привядшие колумбийские розы и какие-то
жесткие, словно металлические, соцветия, похожие на птичьи клювы. На вокзале же
страдающий с передёру Сим-Сим
присосался к реанимационному пиву и даже остограммился с Чичерюкиным.
Потом я заставила их гнать джип на кладбище, где зима все замела и
переменила, и мы долго искали могилу
Панкратыча, а потом я достала в уже открывшейся конторе лопаты, и мы расчистили
усыпальный камень и все вокруг
последнего пристанища дедульки.
Гришка лепил снеговика из липучего свежего снега, а Элга искоса
задумчиво поглядывала на меня, но ни во что не
вмешивалась.
Мы положили цветы на дедов камень и побрели от него на выход. Было уже
совсем светло, и все вокруг сияло и
лучилось от девственной белизны, и снег беззвучно осыпался с лип и дубов на
аллеи. Гришка расшалился, и его то и дело
приходилось выковыривать из сугробов.
Возле кладбищенских ворот именно на том самом месте, где когда-то
поджидала нас с Иркой Гороховой красная
"восьмера" Зюньки, пофыркивала мотором белая "Волга" с двумя мощными
радиоантеннами и синим "маяком" на крыше.
Возле машины стояла и покуривала коренастая женщина, которая казалась квадратной
от серо-белой песцовой шубы и
такой же шапки, она обернулась на наши шаги и голоса - это была она, Маргарита
Федоровна Щеколдина, бывшая судья, а
ныне хозяйка города. Она сняла очки и уставилась на нас. Сим-Сим шел первым,
прихрамывая и заметая полами снег, она
шагнула к нему навстречу, стягивая перчатку, и почти запела:
- Боже мой! Какие люди! А я, как всегда, обо всем узнаю последней...
Нехорошо, нехорошо! Мы, конечно, не по
вашим масштабам, но могли бы и зайти, а? Чайку бы попили!
Туманский вежливо снял свою шапку и поцеловал ей руку.
- Спешим, знаете ли... Дела-делишки...
- Я слыхала, вы болели... Пожарники докладывали, что-то у вас там
горело? Что-то ремонтируется... Может быть,
мы можем помочь? Есть прекрасные мастера, материалами не обидим...
- А... пустое! Все в полном порядке... Она топталась перед Сим-Симом,
но темные зрачки, как сверла, вонзались в
меня, и улыбка как бы замерзла на ее умело подкрашенных губках. За то время, что
я ее не видела, она явно посвежела,
помолодела, во всяком случае, широкое лицо уже не было таким рыхлым, как раньше,
и было понятно, что она тщательно
следит за собой. Не знаю, специально это было сделано или нет, но, когда она
вскинула руку, чтобы поправить шапку, на
запястье отсветил серебром тот самый браслет с армянской бирюзой, который когдато
брала из ее шкатулки и примеряла я.
И от этого я тоже как бы заледенела.
Я понимала, что в голове у Щеколдиной врубился невидимый калькулятор, и
она мгновенно просчитала, сколько
может стоить моя новая оснастка, включая шубу, сумку и все цацочки, но я
совершенно безразлично скользнула по ней
взглядом и сказала нарочито капризно:
- Симон! Я озябла... Ты скоро, милый?
- Какая приятная неожиданность! - сказала Щеколдина. И протянула мне
руку. - Давненько мы тебя не видели.
Можно сказать, потеряли! Ну, здравствуй, Басаргина!
Руки ее я словно бы не заметила, обошла ее брезгливо, как бак с
мусором, и только потом удивленно сказала:
- О ком это вы, мадам? Я не Басаргина. Я - Туманская... Вы меня,
кажется, не за ту принимаете! Впрочем, как
всегда...
- Я рада!.. - пожала она плечами без обиды и уставилась на Гришуню,
который, хохоча, дергал меня за шубу.
Очень мне не понравилось, как она на него смотрит.
Я ухватила Гришку за капюшон и потащила его к джипу.
Но еще успела услышать, как она спросила Сим-Сима:
- Что за очаровашка! Чей же это? Ваш?
- Мой, - не моргнув глазом ответил Сим-Сим. - Так что там у вас насчет
мастеров и материалов? Я на лето
планирую реконструкцию, предлагают турок... Думаете, ваши не хуже?
Когда он влез в джип и мы отъехали, Чичерюкин обозленно и виновато
сказал:
- Вот черт! Все-таки вынюхала...
- Плевать, - оказал Туманский. - Ну, Лизавета Юрьевна, теперь куда
изволите?
- Думаешь, у меня родных и близких нигде нету? Это мой день или как?
- Твой, - согласился он.
- Тогда - к Гаше! Только я пустой к ним не поеду...
- Гулять так гулять! - обрадовался Чичерюкин. - Там нас ни одна собака
не достанет! Сделаем!
СИМ-СИМ ЗАКРЫВАЕТ ДВЕРИ...
Конечно, это была совершенно шальная затея - обрушиться незваннонегаданно
в оцепеневшую в зимнем полусне
дальнюю деревеньку, но мой теперь уже узаконенный супруг был странно покорным и,
кажется, понимал, что я собираюсь
не просто хвастануть перед Гашей и ее родичами, но показать ему - у меня еще
остается что-то свое: мои прежние друзья,
моя память и мое прошлое.
Чичерюкин вызвал по радиотелефону через пульт на территории тот самый
трактор-бульдозер, потому что боялся,
что проселки занесены и мы не проберемся до Плетенихи, мы совершили налет на
супермаркет и коммерческие лавочки,
затарились под завязку выпивкой и закусью, я нахватала каких-то подарков,
включая часы "Ориент" для Ефима, платок для
Гаши, игрушки для внуков и телевизор "Сони" - для всех, а Сим-Сим завелся и
прихватил два ящика с китайскими
фейерверками, собираясь устроить свадебный салют.
Тракторишко пер впереди, отваливая снег с проселка, джип полз за ним,
дорога, почти сливавшаяся с полями,
виляла по рощам, было совершенно пустынно, лучезарно светло и очень тихо, если
не считать бухтения тракторишки далеко
впереди и ора ворон, которые, как дым, косо носились над полями. Гришунька
озабоченно интересовался, где у этих птичек
дом и не холодно ли им. А я все вспоминала, как смотрела на собственного внука
Щеколдина, и точно знала, что ей уже
прекрасно известно, кто он такой. И обо мне она знала гораздо больше, чем
показала, но это было единственное, что меня
как-то тревожило в тот день. А потом мы в джипе немножко тяпнули для сугреву, и
я про это забыла.
Впоследствии я поняла, что это был последний мой безмятежный день,
когда все слилось в какой-то почти
безумной карусели: хохот, охи и ахи Гаши и ее домочадцев, лай собак, сбежавшихся
со всей деревни, чей-то истошный
вопль с улицы: "Бабы! У Гашки гуляють!", оторопелый Ефим, визг полуодетых
распаренных невесток - оказывается, у них
был банный день, и баню калили с утра; ржание Сим-Сима: "Вы мне теперь кто?
Сваты, снохи, деверя, зятья? Или как? Я в
этом не волоку!" - все это неслось, кружилось и плыло куда-то, и я так никогда и
не сумела понять, как мы умудрились всей
шарашкой втиснуться в избу Гаши; сидели чуть не на головах друг у друга, и на
столах все мешалось - наши сервелаты,
рокфоры и коньяки типа "метаксы" с Ефимовыми солеными огурцами, моченой
антоновкой в ржаной соломе,
браконьерской сохатиной и лиловым самогоном.
Туманский вошел в сельское сообщество как нож в масло, через полчаса
после приезда в Ефимовом кожухе и
валенках, прилично тяпнув, он обкалывал на речке пешней прорубь и собирался
нырять туда после бани. Что и исполнил
уже под вечер. Я сама видела, как они, гогоча, голые, выскочили из баньки вместе
с Ефимом. Сим-Сим был громадный,
волосатый и темный рядом с юрким, сухоньким, как стручок, Ефимом, они сиганули,
вопя, в черную воду, в которой
плавали ледышки, вместе, держась за руки, как девочки.
Как-то так вышло, что на баню нацелилась и Элга, заметив:
- Это было бы экзотично! Мне так никогда не удавалось... Я не имею
понимания, как происходит этот процесс! О,
теорию я знаю!
Так получалось, что Гашин дом - это как бы и мой дом, и я в нем в
какой-то степени хозяйка, и Элгу Карловну
пришлось сопровождать на помывалище и обрабатывать именно мне. Впрочем, я и сама
соскучилась по всему этому -
раскаленному парному воздуху с запахом березового дымка, уютной полутьме
предбанника с соломой на полу и фонарем
"летучая мышь", шипению пара на каменке, отдающего мятой и какими-то трапами, и
тем удивительно вкусным глотком
холодной родниковой воды, который мгновенно проступает на коже бусинками выпота.
Миниатюрное тельце Элги оказалось удивительно плотным, весомым и
молодым. Безупречная кожа оставалась
молочно-белой, даже когда я ее обрабатывала березовым и дубовым вениками и
проходила по бедрышкам и лопаткам
шерстяной грубой рукавицей. Янтарные глаза ее становились дымными, крепкие,
похожие на яблочки, грудки твердели, она
постанывала и восклицала:
- О! Это сексуально!
Медно-рыжие волосы шлемом облепляли головку, во всех остальных местах
они были того же неповторимо
пламенного цвета, и я убедилась еще раз, что волосы Элга не красит. Все
естественное, включая смешные чуть заметные
веснушки на плечах.
Когда мы, разомлев, закутавшись в простынки, передыхали в предбаннике,
попивая квас и покуривая, Элга
внимательно оглядела меня и вдруг серьезно сказала:
- Вам предстоит первая официальная брачная ночь. Не думаю, что вы
узнаете какие-то новые новости... Но это
действительно интересно?
- А вы разве не знаете? - оторопела я.
- Нет. - Она выпустила струйку дыма и решительно рассекла ее пальцем. -
У меня никогда не было мужчины. Ни
разу.
- Почему? Что-нибудь не то с аппаратурой?
- О, анатомически я всегда готова... - усмехнулась она. - Это нелепая,
старая и очень печальная история. У меня
тоже был человек, который сказал мне. "Эс теве милю!", что по-латышски означает
"Я тебя люблю!". Мне было семнадцать,
ему - почти тридцать. Его звали Янис Закис, что означает "Зайцев, Зайчик"... Он
был хороший художник, имел два метра и
четыре сантиметра высоты, носил кроссовки сорок седьмого размера, мог выпить
бочку пива и зимой принимал участие в
чемпионате по лыжам. Летом он гонял на яхте. У него была хорошая яхта на Рижском
взморье, в яхт-клубе на речке
Лиелупе. Он мне читал Лорку в подлиннике, на испанском, Рильке на дойче
шпрахе... И сходил с ума от Модильяни. Я
смотрела на него как на бога, и мне казалось, что я его тоже очень люблю.
Единственное, что меня отталкивало, был его
запах. От него пахло зверем. Немытой шерстью и потом. Хотя он мылся несколько
раз в течение дня. Потом-то я узнала,
что это - просто запах мужика, Но мне было семнадцать, и, что почти невероятно,
я ни разу еще ни с кем даже не
целовалась. Я всегда была слишком маленькая, а тогда слишком походила на
ребенка. И вот как-то он решил, что пора
просвещать меня, и приступил к делу... На яхте мы были вдвоем, нам никто не мог
помешать. Он сопел, пыхтел, что-то
бормотал и раздевал меня. И я не сопротивлялась, просто оцепенела, как кролик
перед змеей. А потом он разделся сам... Я
смертельно испугалась. Раз и навсегда. Разве это и есть любовь? Когда кто-то
должен заталкивать в мое нежное крохотное
тело что-то громадное, торчащее, как полено, опасное, твердое, совершенно
омерзительного цвета, лоснящееся и вздутое? И
все это должно войти в мою плоть, разорвать и пропилить ее? В общем, сделать
больно? Нет, это же просто во мне не
поместится! Я заплакала, закричала и прыгнула за борт Догонять он меня не стал.
Просто хохотал и ругался. Мне его было
страшно и стыдно видеть, ну, а через неделю я узнала, что он катает одну из
девчонок из нашей гимназии имени Яниса
Фабрициуса... Из тех, которых ничем не испугаешь.
- И это все?
- Нет. Когда мне было лет двадцать, я произвела еще одну попытку Он был
немец, очень вежливый, тихий и всего
лишь чуть-чуть выше меня. Масштабно я была уже перепугана и тщательно подбирала
что-то близкое к собственным
габаритам. Чтобы не испытывать ужаса, я очень сильно напилась Но он оказался
джентльменом, ничего не понял и так и не
решился воспользоваться моей не очень романтичной слабостью. Больше я не
экспериментировала.
- Как же вы обходитесь?
- О, у меня богатое воображение... - засмеялась она. - Я не очень
понимаю, почему я с вами откровенна. Это не
имеет логики. Может быть, я вам просто немножко завидую? Меня волнует совершенно
другое - что вы намерены делать со
мной?
- В каком смысле?
- В смысле службы, работы, моего дальнейшего присутствия. У меня
довольно странное положение. Официально -
я никто. Шесть лет назад Нина Викентьевна подписала со мной довольно туманное
соглашение, такой контракт, по
которому я должна была исполнять функции как бы особо доверенной секретарши,
исполнять ее приватные поручения,
сопровождать в поездках... Если быть совершенно честной, в моих услугах она не
особенно нуждалась. Полагаю, что ей
было просто скучно и ей был нужен человек, с которым можно просто поболтать, не
боясь, что эта информация пойдет
дальше Допускаю, что ей нужен был такой точильный камень...
- Оселок?
- О да! На котором бы она оттачивала и шлифовала те комбинации, которые
задумывала. Но ее больше нет. Срок
нашего контракта истек года два назад Теперь у вас официальный статус, вы -
жена! И если вы меня пошлете ко всем
чертям, я не обижусь... Но я должна знать!
- А какая разница, с кем вы там что-то когда-то подписывали? - подумав,
сказала я. - Теперь я ведь тоже -
Туманская!
- Вы же неглупы, Лизавета. И прекрасно осознаете, что я никогда не
смогу относиться к вам как к ней...
- Ну и плевать! - сказала я. - Нам же не в койке кувыркаться, а дело
делать. А я еще со всех сторон - хромая! Так
что мне без такого костыля, как вы, не обойтись! И нечего выпендриваться... На
этом ставим точку, Элга Карловна! Я вас
помыла и облизала, как родную... Теперь вы просто обязаны тяпнуть за мое
здоровье и пожелать как успехов в труде, так и
счастья в личной жизни... Как ни крутите, а у меня все ж таки свадьба!
Она моего веселья не приняла, посмотрела как-то странно и сказала
угрюмо:
- Вы не очень-то доверяйте Симону... Не все ему отдавайте, оставляйте
хоть чуть-чуть для себя.
- Она.. оставляла?
- Конечно.
- И он это знал?
- Конечно.
- Как же так? Муж и жена - одна сатана...
- Далеко не одна, - сказала Элга. - Есть логика интима и логика дела...
И в вашем случае это особенно ясно. Вы хотя
бы приблизительно представляете, что он задумал? К чему идет?
- Нет.
- Вот видите...
Приблизительно об этом уже глубокой ночью мне сказала и Гаша. Первой
брачной ночи у нас не получалось,
потому что уложить нас с Сим-Симом отдельно ото всех было просто негде. Детей
стащили в одну из комнат, мужчины
улеглись вповалку в "зале", жен-шины попритыкались кто где, а Элгу, Чичерюкина и
охранников вообще раскассировали
по соседским избам.
Я, конечно, крепко поддала, но хмель меня не брал, и я не могла заснуть
и словно бы все еще куда-то бежала.
Оделась потеплее и вышла из избы. Деревня лежала темная и тихая, где-то поодаль
перебрехивались собаки. Небо
очистилось, и черный купол его переливался и мерцал крупными звездами, которые
отражались в темной воде проруби. В
оконце баньки тускло светилось, и я заглянула туда.
Гаша уже вышоркала предбанник, стенки и лавки были сухими, а она сидела
за столом и готовилась к гаданию. На
столе лежало деревянное распятие, догорала толстая свечка из белого воска, а в
глиняную миску была налита ключевая вода,
в которой истаивали льдинки. Гаша, простоволосая, в теплой кацавейке на козьем
меху поверх кофты, листала
молитвенник, заглядывая в желтые трухлявые страницы сквозь сильные очки. Весь
день я больше всего боялась, что она
начнет выговаривать мне за Гришуньку, но как раз этого и не случилось. Однако
она все время держалась как бы чуть в
стороне и все основные хлопоты оставила Ефиму и даже набежавшим соседкам.
Я села рядом, приобняла ее за острые плечики и сказала:
- На кого гадаем?
- На тебя, задрыга... - отодвинулась она. Это гадание я знала. Оно
называлось - "выливать воск". Это когда после
молитвы и заговора расплавленный воск из освященной свечи выливается в воду, где
он фигуристо, с загогулинами,
мгновенно застывает, и судьба толкуется именно по этим фигурам и загогулинам.
Но еще нужен был какой-то личный предмет того, на кого гадают.
- Сними колечко, - приказала Гаша. Я сняла загсовское кольцо, оно было
простое, гладкое, без выкрутасов, и
тяжелое. Булькнула его в миску.
Свеча догорала, и воск пузырился и плавился в тарелке, куда стекал.
Гаша сожгла на огарке какие-то пушистые сухие травки, от которых
запахло весной и цветением, потом опустилась
на колени и что-то пошептала на четыре стороны света, крестясь. Ну и так
далее...
Потом опрокинула тарелку с воском в миску, воск зашипел, остывая, и
Гаша сняла с крюка керосиновый фонарь
"летучая мышь" и подвинула ближе, чтобы лучше было видно.
Воск растекся по дну миски и подвсплыл какими-то странными, уродливыми
отростками и выбросами, похожими
на коралловые отростки в морской воде.
- Ну и что показывает, Агриппина Ивановна? - осведомилась я.
- Хреново показывает, Лизка... - вздохнула она угрюмо. - Ничего для
тебя хорошего. Вот это вот означает крушение
крыши, то есть дома твоего. В котором ты пребываешь ныне. Вот это вот - вроде бы
как особа женского полу, которая
держит на тебя неизбывное зло, видишь, носик крюком и как бы - на метле...
- Она на "Волге" ездит, с мигалкой... - заметила я.
- Не зубоскаль! Такой для тебя день сегодня, когда ничего не врет, все
показывает! Поворотный день... Вот это,
видишь, как бы птичка, что означает счастье, только у ней крылышко обломано и
головка набок! А целится в нее как бы
воин, казенный человек, вроде бы как в шлеме и с копьем. А вот тут, видишь,
капельками, это близкая кровь... И много ее -
крови! А тут уж просто не пойми чего против тебя наворочено, не то змеюки
сплелись, не то раки с клешнями, но вот тут -
точно - могильное.
- Спасибо тебе на добром слове. Утешила, - сказала я. - Могла бы и
соврать! А что это ты все про меня? А где же
мой супруг любезный?
- А нету его. Не показывает, - сказала Гаша не без ехидства.
- Как это - не показывает? Когда он у вас в избе храпит?
- А это я тебе и без воску скажу! - блеснула она глазами неожиданно
тоскливо и зло. - Темный он человек.
Нехороший. Весь крученый-перекрученый. Не твои это сани, Лизавета, не туда
усаживаешься! Манят они тебя куда-то,
затягивают... И кругом пляшут - неспроста. Вот он вроде бы уже и для нас - свой,
смеется, шустрит... А глаза - сонные. Как
будто нас всерьез и нету, так, мелькает что-то мелкое. Кабы б не ты - он бы нас
и не заметил, как столбы при дороге. Да и
старый он для тебя, Лизазета! Сколько уже ему, а сколько еще тебе? Конечно,
мужики вообще раньше баб уходят, но не до
такой же степени! Высосет он из тебя все молодые соки, опрокинется, а потом что?
- Другого найду! - обозлившись, сказала я. - Это называется "черная
вдова"! Все в элементе, находишь себе какогонибудь
трухлявого пенька с деньгой, доводишь его до гробика, и - кто там
следующий?
- Вдовой ты будешь... - фыркнула она уверенно. - Это я тебе гарантирую!
Это еще не самое худшее... А вот ежели
его на нары усодют и тебе передачки носить придется, вот тогда взвоешь! Он кто у
тебя? Биз-нес-мен. А значит, жулик!
- Какой же он жулик, если он с министрами на дружеской ноге! Его и в
Кремле знают!
- А чем нынче Кремль от тюряги отличается? Только что без решеток! Бери
любого и сажай! Ты что, радио не
слушаешь, газеток не читаешь? Так я тебе со своей пенсии выпишу!
Для меня все стало ясно - Гаша Сим-Сима не приняла. И я впервые
пожалела, что сдуру приперла его сюда.
- Слушай, Гашенька... - ласково сказала я. - Спасибо тебе за доброту и
ласку. Я такое никогда не забываю! Только
чего тебе в Плетенихе такие таланты закапывать? Давай мы тебе салон для гадания
в Москве откроем! Целить трудящихся
будешь, будущее предсказывать! Сейчас это модно, экстрасенсов развелось,
астрологов! А ты по-простому, как в деревне...
Правду-матку в глаза и - пройдите в кассу, согласно. прейскуранту! Я тебя с
настоящими колдунами познакомлю!
- Сама с ними знакомься! Эх, был бы живой Иннокентий Панкратыч, он бы
тебя укоротил!
Гаша, всхлипнув, сплюнула и похромала прочь.
Я выловила из миски колечко, надела на палец и, разглядывая его,
задумалась. А что он в действительности теперь
для меня будет значить, этот обручок? И что там будет за ним? Или, может быть,
Гаша, с ее почти первобытным чутьем на
беду, права? И ничего хорошего мне ждать не приходится?
На улице что-то засвистело и затрещало. Оконце полыхнуло адским зеленым
пламенем.
Я выскочила из баньки. Оказывается, наклюкавшийся до полного изумления
Ефим проснулся и вспомнил обо всем
и о забытом фейерверке, всех этих петардах, шутихах и ракетках на палочках и
проволоке, которые днем растыкали в
огороде и собирались запускать с темнотой.
Он бродил, спотыкаясь, по снегу, чиркал спичками и поджигал фитильки.
Вся эта пороховая фигня в гильзах
хлопала и выстреливала, в небо возносились струйки пламени, и потом в вышине,
над головой, пиротехника срабатывала, и
в треске веселых взрывов темное небо расцветало потрясающе красивыми и
неожиданными фонтанами, шарами и
брызгами оранжевого, алого, синего и изумрудного пламени, осыпалось и гасло
мерцающим серебряным дождем, и Ефим
вскидывал руки и орал: "Ура-а-а-а!"
Пиротехнических сюрпризов было много, и очень мощных, вплоть до
гигантских огненных колес, которые разом и
вдруг начали кататься по небу. Но никто этого праздника не увидел, потому что
деревня Плетениха просто задрыхла под
засыпанными снегом крышами, Сим-Сим тоже спал, оставив меня одну. И только
хмельной дядя Ефим развлекался, как
малый ребенок, которому в руки попал коробок со спичками.
И я беззвучно заплакала от какой-то тщательно скрываемой обиды и
жалости к самой себе. Потому что это была
последняя из нелепостей, коей заканчивался день, которого я так ждала.
...Через пару дней Туманский словно взорвался невидимо и неслышимо для
посторонних, и оказалось, что мне
только мерещилось, будто он торчит без дела в доме на территории и сонно
зализывает раны.
Он все предусмотрел, обговорил и организовал.
Связь у нас всегда работала прекрасно - и прямая и, главное,
кодированная. Были и чичерюкинские курьеры и
фельдъегеря. И даже пара инкассаторских броневичков в Москве.
Туманский все переводил на меня. Все, чем владела и распоряжалась
семья, то есть Нина Викентьевна и он. В
общем, все, что ему досталось от жены, и все свои заначки, от недвижимости до
контрольных и обычных пакетов акций,
свои доли в предприятиях, всяких закрытых и открытых АО и тому подобное. Плюс
депозиты. И даже аварийные валютные
бумаги в некоторых прибалтийских банках.
Я еще не совсем осмысленно разбиралась во всей этой хреноте, и наш
юрист дежурил при мне невылазно. Все
делалось совершенно втихую, по всем законам конспирации, и, в общем, что я уже
не Басаргина, а новая Туманская, даже в
главном офисе знали два-три человека. Кстати, Кен, к моему удивлению, об этом и
не догадывался, и когда я
поинтересовалась, отчего Сим-Сим темнит с ним, он сказал уклончиво: "На всякий
случай..."
Я застряла за городом, и каждый день мне привозили на подпись какие-то
мощные бумаги тихие мальчики
Чичерюкина. Дважды я выезжала втихаря в Москву в сопровождении Димы-телохрана и
юриста в негромкие банки,
переоформляла счета на свое имя, а как-то раз перевезла из одного сейфового
хранилища в другое стальной чемоданчик с
кодированными замками. Что там было, в чемоданчике, я так и не знала, а Сим-Сим
сказал: "Там - последнее. На крайний
случай. Когда прижмет, вскроешь и увидишь".
До меня кое-что стало доходить, и как-то раз я не выдержала и сказала
ему:
- Свадьба - это зачем было? Чтобы тебе было удобнее темнить в делах?
Оперировать?
- Не будь дурой! - сказал он. - В этом случае мне было бы удобнее всего
жениться на Элге!
И как бы для того, чтобы начисто опровергнуть мои запоздалые сомнения,
он тут же организовал довольно
странный междусобойчик, в котором участвовали кроме нас с ним Элга, Вадим и пара
каких-то шустрых лысоватых
юношей стандартно-делового типа.
Оказалось, что бесчисленное количество каких-то анкет и тестов я
заполняла именно для них, а они - самые
ведущие на Москве "пиарщики", спецы по выведению нормальных людей в VIP-персоны.
То есть любого пня они могут
вывести в элиту и показать, какой он многомогущий и уникальный. Они несли какуюто
ахинею о "харизме", но оказалось,
что у меня эта штука уже есть. От рождения, значит.
Меня это, конечно, успокоило, но насчет всего остального я слегка
прибалдела. Эти типы не знали сомнений. За
что, видно, и драли совершенно дикие суммы. Плюс ко всему они обзавелись
дипломами Балтиморского университета,
работала под янки и даже слегка гнусавили, щеголяя сленгом, но когда я им коечто
вочкнула на своем "инглише" из
репертуара Витьки Козина, они слегка сникли.
Но, в общем, план у них по формированию облика и образа некоей новой
"бизнесвумен", то есть Лизаветы
Юрьевны Туманской (бывшая Басаргина), был недурен. Но на все про все отводилось
всего полгода, и к будущему
осеннему сезону мне полагалось уже выйти на орбиту.
Предполагалось, что я юная "сэлф-леди", то есть "женщина, которая
сделала сама себя". Подчеркивалось, что я из
небогатой, но благородной академической семьи: "Басаргин? Это ведь дворянская
фамилия? Сейчас это модно." Преуспела
в мелком провинциальном бизнесе "Сеть автолавок по обслуживанию старцев в
заброшенных деревнях! Это несложно
устроить! Трогательно и почти бесплатно!"
Но основные усилия я должна как внучка знаменитого незаслуженно
забытого академика приложить к
процветанию отечественной науки, то есть возглавить благотворительный и
просветительский фонд по поддержке наших
обнищавших кулибиных и Менделеевых. Шуровать я должна, овеществляя лозунг:
"Есть женщины в русских селеньях!" То есть представлять собой нечто,
выросшее на отечественных грунтах,
возникшее в занюханной глубинке, но тем не менее облагороженное образованием и
не чурающееся некоторого
академизма. Правда, кокошник и сарафан носить меня еще не заставляли, но имидж
молодой западницы отвергался
начисто. То есть я должна была представлять из себя Нечто среднее между Людмилой
Зыкиной и леди Тэтчер. Еще не
созревшее до конца.
Оказывается, главное было - вовремя и на нужном уровне засветиться, и
для этого определялись средства массмедиа
и суммы для заказных статей, заметочек и снимков. Эти типы гарантировали
засветку в определенных газетах и
журналах и даже выход на ТВ в паре популярных программ. Был спланирован даже
скандал в прессе, когда меня обвинят в
нецелевом использовании средств благотворительного фонда, но я публично с
блеском опровергну подлые измышления.
Мешало только одно - моя судимость. Три года на шее за воровство у
персоны, которая мыслит державными
масштабами, - это как-то не совпадало с образом провинциальной сестрицы
Аленушки, чудодейственным образом
добывшей Монету, и больше напоминало Соньку - Золотую Ручку. Но Туманский сказал
"Этим займутся! Это даже на руку
- происки конкурентов, и все такое..." И творцы успокоились.
Мы контрактно оформили мою "команду". В нее вошли эти самые братьяразбойники,
обещавшие даже спецкурс
психотренинга для того, чтобы я в любой ситуации не засмущалась, и Элга, которая
брала на себя подбор визажиста,
отработку нового стиля и поиск неповторимой манеры и внешности этой новой
Л.Ю.Туманской (бывшая Басаргина) Вадим
брал на себя связи с общественностью и переходил в ранг пресс-секретаря, за что
Туманский накидывал ему еще пару сотен
долларов.
Я прикинула, во что обойдется вся эта бодяга, и охнула - к таким суммам
я еще не привыкла.
И как-то, когда мы с Сим-Симом ужинали при свечах по случаю снятия
последних швов с пробоины на его плече,
сказала:
- Слушай, на кой черт вся эта труха с этими имиджмейкерами? Я же не так
тупа, чтобы с этим и самой не
справиться?
- Это тебе кажется, - невозмутимо ответил он. - Никогда не делай того,
что за тебя могут сделать другие! Система
отработана мощно... Рассматривай себя как товар, который требует рекламы.
- Я не собираюсь продаваться... - заявила я.
- Вопрос не в твоей продажности, а в твоей покупаемости! - ухмыльнулся
он. - Жизнь и рынок, что, в принципе,
одно и то же, покажут, стоишь ли ты хоть чего-нибудь. В любом случае "пиарщики"
тебя отполируют. Пройти через их
лапы всегда полезно. От некоторого налета провинциальности тебе действительно
стоит избавиться. Ну, и от того, чего ты
иногда просто не замечаешь!
- Чего это я еще не замечаю?!
- Иногда ты говоришь как цивилизованная девица, знакомая по меньшей
мере с журналом "Мурзилка" и знающая,
что сморкаться в рукав - не очень прилично... Но иногда пуляешь такое, вплоть до
матерка, что заставляет подозревать -
лагерная зона, мадам, для вас дом родной! И вы получили воспитание в какойнибудь
не очень просвещенной бандгруппе!
- Да пошел ты!
- Вот-вот! - хохотнул он. Но потом посерьезнел, погрыз черенок своей
трубки и добавил: - А в общем, ты права...
Думаю, что тебе предстоит кое-что другое. И это должна быть не просто роль. В
конце концов даже попугая можно
отдрессировать на лекции по монетаризму... Но я уверен - ты справишься!
- С чем еще?
- Ну, в принципе это должно выглядеть так... Дряхлого старца-шкипера
уносят с капитанского мостика удрученные
соратники! Ураган крепчает, все орут: "Братцы! Выхода нет! Сигай на шканцы! Руби
грот-мачту! Запевай нашенскую,
каботажную!" Посудина тонет, паруса унесло, все в пробоинах, а кругом айсберги,
рифы и прочая гадость... И тут ты,
молодая и красивая, в эполетах, водруженных на твои плечи усилиями
имиджмейкеров, даешь в зубы паникерам,
занимаешь место у штурвала и уверенно выводишь эту посудину из бури! Во всяком
случае, не даешь этой лоханке
потонуть...
Туманский нес эту ахинею как бы в порядке хохмочки, но я поняла, что
завел эту идиотскую пластинку он не
случайно. У него никогда не бывало ничего случайного. И на этот раз было
странное несовпадение между внешне
смешливой иронией и тем, как он словно бы забывал, что просто шутит, и
примолкал, болезненно и напряженно морщась.
- Давай своими словами... - насторожилась я.
- Мне надо линять из страны, Лиза... - признался он, ковыряясь в
трубке. - В общем, сматываться! Но так, знаешь,
не афишируя! Логичней всего будет, если попозже ты или Кен, - скорее все-таки
Кен, чем ты, - объявите, что я отбыл по
делам и застрял... Или, что больше похоже на правду, выбит из дела какой-то
хворью... В общем, что ты рулишь без меня!
Вся такая молодая и талантливая... Заменяешь почти павшего героя как евонная
боевая подруга... Если это кого-то и удивит,
то не надолго...
На меня будто небеса обрушились. Я сидела оглоушенная и долго не могла
ничего сказать. Вот теперь все
становилось понятным. И наше скоростное бракосочетание, и то, что последовало за
ним. Не знаю, как там насчет нашей
взаимной безумной любви, но я даже в этом начала сомневаться. Слишком холодно,
точно и безукоризненно он все
просчитал. И во всем этом действительно не было ничего случайного. Меня опять
сыграли, не спросясь меня. И от того, что
это был именно Сим-Сим, мне так поплохело, что я уронила голову на кулаки и
тихонько заскулила.
- Ну? Ты же сможешь... Ты сильная! - потрепал он меня по голове.
Я сжалась, но все-таки взяла себя в руки. А что мне еще оставалось
делать?
- Когда? - глухо спросила я.
- Еще не знаю... - почти рассеянно сказал он. - Кое-что еще надо
подчистить. Подобрать хвосты...
- Куда?
- И это покуда боюсь определить. Есть варианты... Берлога в Греции,
кое-что в Испании... Может быть, что-то
поближе, вроде Риги. Но это вряд ли!
- Надолго7
- Как выйдет. Как сложится...
- Что, к чертовой матери, сложится?! С чего все это?
- Меня должны убить, - очень просто сказал он. - Это же и ежу ясно.
Разве ты еще не поняла?
- За что?
- "За что" - предполагает какую-то мою вину, - подумав, сказал он. -
Сейчас "за что" почти что не убивают. Сейчас
убивают за "потому что". Потому что просто - кому-то мешаю...
- Кому?
- А вот тут слишком много вариантов... - ухмыльнулся он. - Кузьма роет,
но ничего толком не нарыл.
Кузьма? Ну да! Чичерюкин...
- Слушай! - умоляюще сказала я. - Ну, есть же главные менты! Прокуроры!
Омоны всякие? Фээсбэ - или как они
там называются! Они же должны... Ты же не пешка какая-нибудь!
- Вот именно... - вздохнул он. - Пешкам спокойнее... А насчет всего
остального, Лизуха, здесь, как всегда, всего
лишь вопрос цены! Кого - за бутылку водяры в подъезде трубой по кумполу, кого -
за тихий счетец где-нибудь на Кипре...
Отлежусь на дне, а там, глядишь, кое-что и прояснится. Мне еще сильно пожить
хочется. И - персонально с тобой!
- Ни фига себе - жизнь! - заорала я. Вечером мы выехали в Ленинград. То
есть в Санкт-Петербург. Я в Питере
никогда не бывала, но дело было не в этом Я вцепилась в Сим-Сима всеми лапами и
не отпускала его от себя ни на секунду,
ни на шаг. Просто - сошла с ума.
И никак не могла забыть Гашиного идиотского гадания.
Туманский заводился от того, что я так раскисла, но я ничего с собой
поделать не могла. Хотя для всех должна была
делать вид, что ничего особенного у нас с ним не происходит.
Угрюмый Чичерюкин все сделал как надо. То есть нам на двоих с Туманским
были взяты билеты в СВ на "Красную
стрелу". В то же время публично были куплены и авиабилеты на последний рейс из
Шереметьева. А в действительности мы
выехали с территории под вечер на "мерсе", который вел Клецов. Чичерюкин ехал с
нами, сидел впереди рядом с Петькой. И
то и дело врубал рацию и переговаривался. Впереди нас на расстоянии с километр
"подметал" трассу джип с охраной. Сзади
шла чичерюкинская "Волга" с мужиками.
В дороге ничего не случилось.
И наутро мы были в Ленинграде. Город мне не понравился, какой-то
плоский, серый и какой-то сонный после
Москвы. Впрочем, мне бы и Рим в моем состоянии был бы до лампочки. Снег не шел,
но мороз был каким-то мокрым, в
воздухе сеялась серая пудра, по улицам, как по руслам рек, проползал блеклый
туман. Невы, стоявшей подо льдом, видно не
было, и даже скульптуры на крыше Зимнего дворца - не разглядеть.
Туманский все трепался про Ленинград его юности, вспоминал знаменитое
кафе "Норд" и "американку" на
Невском, где подавали стограммовки с какими-то особенными сардельками и где он
просаживал свою стипендию.
Мы позавтракали в "Астории" втроем. Сим-Сим, Кузьма Михайлыч и я Клецов
уехал на бензоколонку, заливать
"мере" на обратную дорогу. Потому что ехать домой мы должны были в тот же вечер.
У Туманского были какие-то проблемы с таможней, но сначала мы поехали
на Малую Охту, где был занюханный
литейный заводик, каким-то боком входивший в систему Нины Викентьевны. Машины с
охраной остались у ворот, "мере"
пропустили на территорию, заваленную всяким железом, и мы пошли в один из цехов,
там работала электропечь для плавки
металлов, и какие-то работяги в брезентухах шуровали возле нее.
Местные трепещущие деляги в белых касках кружили вокруг Сим-Сима, чуть
не виляли хвостами и всячески
извинялись, что побеспокоили его. На полу в цеху лежала гора, выше головы,
каких-то совершенно кретинских громадных
кувалд без черенков. Кувалды даже по виду были сверхтяжелые, чистенькие, из
какого-то серебристого металла.
Оказалось, что все дело именно в них, в этих кувалдах, каковых заводик
наклепал множество тонн, но таможня их
не пропускала на вывоз в Японию морем как готовые изделия для долженствующих
кувалдить и ковать япошек. По-моему,
ни один микадо кувалду в два пуда и поднять бы не смог. Дело было в металле, из
которых эти штуки наклепали. Они были
не из чугуна, стали или что там положено, а из сложного сплава, в который входил
вольфрам, ванадий, никель и прочие
редкости, и таможня резонно расценила попытку вывоза этих штук не как экспорт
готового ширпотреба, а как
контрабандную операцию по умыканию стратегического сырья.
Туманский психанул, но пообещал все уладить, и мы пошли в сопровождении
местных шустриков к "мерсу". Он
шел чуть впереди, раздраженно сопя, голой башкой вперед, как бычок, и вертел в
руках белую инженерскую каску, не зная,
куда ее деть.
Тут-то его и убили.
Застрелили моего Сим-Сима из армейской снайперской винтовки
Драгунского.
С расстояния, как потом выяснилось, в восемьдесят метров.
С плоской крыши обшарпанной жилой пятиэтажки, стоявшей напротив
заводских ворот, на другой стороне улицы.
С крыши заводской двор был как на ладони.
Потом мне говорили, что там и нашли эту самую винтовку.
А кто стрелял - так никогда и не нашли.
Выстрелов было два - почти слитных. Одна пуля в грудь, вторая - главная
- точно в переносицу. Даже очки не
разбила.
Я выстрелов не слышала, хотя шла совсем рядом с Сим-Симом. Сначала мне
показалось, что он просто споткнулся,
но он начал падать на спину, запрокидывая голову. Пуля, пробив череп, вырвала
ему затылок Я этого не поняла - видела,
как над его головой вспыхнуло облачко красной пыли, которая попала мне в глаза и
на лицо. Я механически стала обтирать
лоб и глаза ладонью и только тут поняла, что это липко и что это кровь. Те самые
мелкие застывшие в воске капельки, о
которых мне совсем недавно говорила Гаша.
Больше из того дня я ничего никогда не могла вспомнить.
Одно я знаю совершенно точно: в эти секунды я перестала быть молодой.
Доброй я перестала быть тоже в эти
секунды.
КОНЦЫ И НАЧАЛА
Как-то через полгода после того дня я везла Гришуню из Москвы на своем
новом желтом "фиатике" на
территорию. У парня появились проблемы с зубами, они росли вкривь и вкось, как у
Ирки, и ему ставили пластинки. Снова
был июнь, было жарко и душно, задумавшись, я гнала экипаж по трассе в одиночку -
охраны я не признавала. Не знаю
почему, но на территорию я не свернула, а проехала к мосту в сторону города,
свернула по берегу и добралась до затона.
Того самого, откуда я когда-то уволокла моего Гришку.
Он, конечно, ничего не помнил, но в затоне ему понравилось - здесь было
много громадных ржавых металлических
игрушек "Достоевский" почти совсем притонул, нижние палубы залило водой, но на
верхнюю еще можно было пробраться.
Мы и пробрались, он занялся какими-то гайками и болтами, вывинчивая их из люка,
а я села возле мостика, закурила и
задумалась - выходило так, что той прежней Лизаветы, что взошла на эту палубу
всего год назад, больше нету.
И многого такого, что случилось со мной даже недавно, тоже больше
никогда не будет.
Ни Ирки Гороховой, которая весной отыскала меня, пыталась наезжать и у
которой я совершенно спокойно и
деловито купила Гришку за тридцать пять тысяч долларов.
Ни Петьки Клецова, которого я в последний раз видела в подвале нашего
загородного строения, когда он сидел,
привязанный к стулу, с разбитым вдребезги лицом, и Чичерюкин выбивал из него то,
что, когда мы прибыли с Сим-Симом
в Питер, именно Петро позвонил по какому-то телефону, номер которого ему дал наш
добрейший и милый Кен. И, по всему
судя, и первый случаи тоже был его работой.
Если бы не я, Кузьма Михайлович добил бы Клецова. Я тоже была не без
греха и слишком заигралась с Петюней.
Так что, в конце концов, его просто вышвырнули с территории, он все еще жив и,
кажется, работает на бензоколонке на
въезде в город.
Официальное расследование по поводу Сим-Сима вспыхнуло лишь на миг, и
вскоре было пригашено чьей-то
умелой рукой.
Похоже, за всем этим стоял лучший дружок Туманских - Кенжетаев Но
ничего доказать я бы не смогла. Да мне бы
и не дали, о чем меня и предупредил совершенно сникший Чичерюкин.
Единственное, что было для Кена совершенно неприятной неожиданностью,
то, что все, на что он рассчитывал
наложить лапу, законно и официально было уже моим. Все, что я смогла сделать, -
предложить "саксаулу" (или аксакалу)
убираться ко всем чертям, вышибла его из совета директоров и прочих структур, в
чем мне поспособствовали наши главные
офисники.
Я сменила на территории всех, кроме Цоя, Чичерюкина и Элги. И даже
отказалась от услуг Димки-телохрана.
Самое смешное, что после смерти Туманского я уже ничего и никого не боялась СимСима
мы похоронили на том же
холме, что и его жену.
Иногда я думаю, что, если бы не они, меня бы не было. И до сих пор для
меня еще остается много загадок насчет
Нины Викентьевны, Сим-Сима и их вместе. Чего-то я до сих пор не понимаю, не могу
разглядеть. Они были первыми, и в
них была совершенно бешеная энергия и напор. Что сейчас, когда все более или
менее устаканивается, кажется просто
странным.
А я? Что ж я? Я живу. И это уже очень много. Если не все.
Элга Карловна все еще при мне, и иногда мы устраиваем бабскую пирушку и
надираемся без свидетелей до
отключки. Ей это надо, мне, бывает, тоже.
Наш с дедом дом я пока у Щеколдинихи не отыграла. Но все идет к тому,
что я не просто его отыграю, но вышибу
ее из города навсегда.
Теперь у меня мощная команда. Большая Монета. И имя.
Загородная резиденция, новая квартира в Москве и отдельно - для Арины с
Гришунькой. И кажется, все идет как
надо.
Тогда откуда это дикое ощущение бесприютности? Ожидание каких-то новых
поворотов? И странное чувство, что я
не просто потеряла себя, наглую и бесшабашную, и почти полная уверенность в том,
что лучшее мое время было тогда,
когда я не знала, что есть, где спать, куда идти. Моей крышей было небо, и я с
полным основанием могла именовать себя -
бывшая девица и бомжиха Лизавета Басаргина.
ЛЕДИ-БОМЖ - 2
Дарья ИСТОМИНА
ЛЕДИ-БОСС
Ее прошлое - отчаянная профессия авантюристки, выходившей сухой из воды
даже там, где сделать это было
невозможно. Ее настоящее - сногсшибательная карьера бизнес-леди, унаследовавшей
от убитого мужа настоящую
финансовую империю. Ее будущее - возможно, еще больше удачных сделок, денег,
могущества. А возможно, гибель от рук
конкурентов. Ее мир уже не однажды разлетался в осколки. Но каждый раз она
находила в себе силы собрать из осколков
свою жизнь заново. Сумеет победить судьбу и на этот раз.
Часть первая
ГОРЬКАЯ ЯГОДА...
Я до сих пор не понимаю, как я не шизанулась в те январские дни
окончательно и бесповоротно. А ведь дошла" до
зашнуровки в смирительный кокон, до попытки укусить профессора Авербаха,
большого спеца по психам, и тому
подобного. Впрочем, потом мне объяснили, что я была тихая: просто никого не
узнавала, ничего не ела и не пила, спала
двадцать четыре часа в сутки и решительно отказывалась просыпаться. В общем,
покинула этот мир, удрала в сплошной
сон, хотя, если честно, это был не сон, а какая-то бездомная темная яма, куда я
все падала и падала, совершенно не пугаясь
этого падения, тупая и бесчувственная, как бревно.
Попробуйте долбануть в любимое зеркало чем-нибудь тяжелым, разнести его
вдребезги, а потом, спохватившись,
попытаться склеить его по новой. В детстве со мной такое случалось - я
баловалась с дедовыми гантелями и грохнула в его
кабинете овальное трофейное зеркало, которое он в библейские времена привез из
Германии: тяжелые толстые осколки
брызнули и посыпались из бронзовой рамы с фигурками пастухов и пастушек, которые
играли на свирелях и танцевали
нечто пейзанское.
Перепугавшись до икоты, я пробралась в кухню, где наша хроменькая
домоправительница Гаша варила в тазу на
дровяной плите варенье из слив нашего сада, уперла пакет муки, замесила в
кастрюле клейкое тесто и попыталась на его
основе восстановить зеркало в прежнем виде. Самое интересное, что тесто осколки
действительно прихватывало, как клей,
и, если не считать натеков, которые вылезали из швов, издали зеркало выглядело
неповрежденным (во всяком случае, я на
это надеялась). Но цельного изображения не получалось, каждый из осколков кривил
и отражал только часть чего-то: моей
искаженной рожицы, книжного шкафа, бревенчатой стены, вида на реку из окна и
даже часть пассажирского причала на той
стороне Волги и опору главного городского моста. Каждый осколок честно отражал
свое, но собранные в единое зеркало -
они испугали меня картиной безумия. Я ждала большой взбучки, но Иннокентий
Панкратыч, дедулечка мой обожаемый,
увидев разбитое зеркало, грустно улыбнувшись, сказал:
- Запомни, Лизка: есть вещи, которые не склеиваются... Грохнешь - и с
концами! И главная из этих вещей
называется - жизнь. Запомнила? За то, что опять ко мне в кабинет без спросу
влезла, объявляю тебя мелкой пакостницей.
Но вот за то, что старалась замылить свое преступление и до теста додумалась, -
отпускаю тебе сей грех!
Гаша орала на меня как резаная. Зеркало разбить по приметам означало
большие неприятности. И, если честно,
вломила мне по заднице хворостиной, а дед выкинул осколки и заказал в своем НИИ
художнику-оформителю портрет
генетического гения, чешского, вернее, австро-венгерского имперского монаха
Менделя. Художник, который писал к
торжественным дням плакаты и лозунги, набил руку на головах членов Политбюро и
из состояния самогонной
задумчивости выходил редко. Он перерисовал масляными красками из какого-то
научного труда изображение монаха,
разбив на клеточки, но внес некоторые собственные детали. Как я додумалась
гораздо позже, ученый монах был из иезуитов
и вряд ли ковырялся бы с фасолью и бобами в своем огородике при монастыре с
православным крестом на рясе. К тому же
художнику не понравилось, что он гололицый: по его мнению, священнослужитель
непременно должен носить бороду.
Учитывая местопребывание гения (в Чехии), он сунул ему в руку громадную кружку с
чешским пивом. Так что древний
монах Мендель у него получился веселеньким, немножко похожим на бравого солдата
Швейка, немножко на Распутина,
немножко на известного всему нашему городку забулдыгу, не вылезавшего из пивнухи
при вокзале и носившего кличку
Насос.
Щечки у монаха Менделя были как яблочки и вид явно поддатый.
Большой авторитет по картошкам и прочим пасленовым академик Иннокентий
Панкратович Басаргин, стручочек
мой дорогой, ржал, разглядывая портрет, но вставил его в бронзовую раму от
зеркала не без удовольствия. В молодости он
много претерпел во времена борьбы с космополитизмом и вейсманизмом-морганизмом,
лишь по случайности не был
посажен и скрывался под видом младшего лаборанта в филиале НИИ по картохе на
Большой Волге, коим потом и
руководил. Так что к монаху Менделю он относился с большой приязнью и повесил
его условное изображение над своим
рабочим столом в кабинете персонального особняка.
Дедульки уже несколько лет нет в живых, его НИИ накрылся, наш с ним дом
стал для меня чужим, и вряд ли новая
владелица сохранила этот портрет. Она дама трезвомыслящая, и если что-то и
оставила для себя от прежних владельцев, то,
возможно, только картину с пейзажами и коровками в уникальной бронзовой раме -
истинную ценность вещей эта стерва
всегда определяла точно.
Если обратиться к генам, то я абсолютно уверена, что способность видеть
смешное даже в страшном, ржать, когда
хочется плакать, загонять собственные боли и страхи куда-то за пределы сознания,
быть невозмутимо-наглой, когда другая
дрожала бы и скулила, поджав хвост, - это у меня именно от Панкратыча.
Что касается разбитого в детстве зеркала и его осколков, то сравнение с
ним пришло мне в голову, когда сызнова
стала осознавать себя целой, а в те минуты, часы и даже дни, когда я впервые
пришла в себя, то, что сохранилось под моей
черепушкой, было мешаниной из осколков раздробленного зеркала, каждый из которых
отражал только частичку того, что я
помнила и знала. В этом "зеркале" зияли пустоты, черные дыры и провалы наряду с
осколками, которые, сверкая и слепя,
отражали какие-то лица и предметы, и никакими усилиями я не могла их удержать на
месте, чтобы разглядеть хоть что-то, -
все это кружилось в голове, вызывая тошноту, и я знала только одно: чтобы
остановить это верчение, нужно открыть глаза.
Я и открыла...
Было тепло и очень тихо. Так что слышалось журчание воды в батареях
парового отопления. Сильно пахло
лекарствами и почему-то свежим сеном. Окна были задернуты тяжелыми шторами,
только поверх их пробивался свет. Я
разглядела потолочный плафон - роспись под Шагала: местечковые ухажер и барышня
парили над крышами, не признавая
законов гравитации. До меня дошло, что я не в Москве, до которой больше сотни
верст, а в кашей загородной резиденции,
которую Сим-Сим не без усмешки называл "территория", подразумевая ее
суверенность, независимость от внешних сил и
сверхмощную защищенность от посторонних вторжений: охрану, систему камер
наружного наблюдения, электронносторожевые
штучки и прочую фигню.
Я лежала на высоких подушках, почти сидела, и даже не повернув головы
поняла, что Сим-Сима рядом нет:
громадный, тяжелый, меховой от своей почти медвежьей волосни, он источал такое
мощное тепло, грел, как паровой котел,
что я иногда уползала от него подальше, благо площадь нашей суперкровати
величиной со стадион это позволяла. В такой
кровати можно было без всяких неудобств назначать свиданки, скандалить,
ссориться, расходиться и мириться, что мы с
ним почти каждую ночь и делали.
Но сейчас его рядом не было, и это меня озадачило.
Может быть, он вышел? Я повернулась к прикроватной тумбе с
холодильником, там мы держали кое-что хмельное
или просто холодненькое, чтобы не искать среди ночи, не спускаться ниже этажом в
буфетную или в кухню. На ночь
Туманский выкладывал на тумбу всякую мужскую хурду-мурду: свой любимый "ролекс"
с уже затертым браслетом,
мобильник, кисет с табаком, пару трубок (одну куришь - вторая отдыхает),
зажигалку "зиппо", ключи и - над чем я
постоянно издевалась - здоровенный армейский пистолет "ТТ" с побелевшими от
возраста "щечками", затертым белесым
стволом, производства аж 1943 года. Это было просто нелепо - содержать в охране
почти десяток оглоедов во главе с
отставным подполковником Чичерюкиным и в то же время постоянно таскать с собой
этот ствол. Ну если хотел бы, как
каждый мужик, завести себе стреляющую игрушку - так распорядись, и тебе добудут
какую-нибудь супер-"беретту" с
прибамбасами. Но Сим-Сим заявил мне, что выменял эту штуку на ящик водки у
какого-то ветерана еще во времена своего
туманного отрочества, намекал, что пару раз она его выручала (где-то на
магаданских приисках) в пору его такой же
туманной юности, и, в общем, дал понять, что я лезу не в свое дело.
Я долго пялилась в темень: ничего этого - ни трубок, ни прочего - рядом
не было. И самой тумбы не было. На ее
месте стояла какая-то никелированная хреновина со стеклянными пузырьками и
банками, из которых свисали тонкие, как
щупальца, прозрачные кишочки с иголками.
"Капельница, что ли?" Вскинув руки, я поняла, отчего так болит в
локтевых сгибах: они были истыканы медиглами.
В меня вогнали, видимо, не один литр какой-то дряни. Зачем?
Я ни фига не помнила.
И долго, старательно, как макака банан, изучала свои руки. Они мне не
понравились. Мало того что маникюрный
лак слез с ногтей и они выглядели отвратно, кто-то подстриг их коротко, как
младенцу, чтобы несмышленыш не оцарапал
сам себя. Пальцы стали прозрачными, явственно обозначились мослы, и я вдруг
догадалась, что сильно исхудала.
Я прислушалась к себе. Голова была пуста, как барабан. Я потрогала ее:
я была в косынке. Я сдернула косынку и
явственно ощутила, что я лысая! То есть не лысая, а наголо острижена, видно,
достаточно давно, потому что волосы уже
отрастали и кололись, как щетинка.
Господи, на кого я похожа?! Неудивительно, что мой Туманский куда-то
свалил: кому нужен такой урод!
Я скинула с себя легкое одеяло и обнаружила, что на мне какая-то
сиротская ночная рубашка из байки. Под ней
явственно обозначилось то, из-за чего меня еще в школе дразнили Оглобля и Дрына.
Из трех измерений у меня осталась
только высота, мои почти сто восемьдесят сантиметров.
Зеркало! Дайте зеркало! Я не знала, кто меня обкорнал, я понятия не
имела, сколько я пролежала под капельницами
и вообще что со мной произошло, но поднимите любую из нас из гроба, и о чем мы
возопим прежде всего? Дайте зеркало!
Чтобы оплакать самою себя, но убедиться в том, что что-то все-таки
осталось, и если осталось, то что с этим делать?
Я собралась с силенками, спустила ноги с постели и постаралась нашарить
меховушки. Тапок на своем месте не
было. От слабости закружилась голова, но я все же сползла с кровати, утвердилась
на шатких ногах и, держась за стенку,
пошла к зеркалу. Ковер был слишком мягкий и толстый, ноги утопали в нем, как в
траве, я злилась, не находя твердой
опоры.
Зеркало стояло в углу, вернее, должно было стоять, такая трехстворчатая
древняя махина с низким широким
подзеркальником, чем-то похожая на иконостас. Цены ему не было. Этому дворцовому
зеркалу, в которое смотрелась какаято
там императрица, чуть ли не Анна Иоанновна, над его оправой из малахита
трудились уральские мастера-камнерезы.
Зеркало где-то откопала первая жена Сим-Сима, Нина Викентьевна. Его
отреставрировали, малахитовую раму и медные
подсвечники по бокам не тронули, потускневшее же стекло сменили на новое,
швейцарское. Я избавлялась от всего, что
напоминало о бывшей Туманской. Но на зеркало рука не поднялась. Во-первых, оно
было неподъемное, как Царь-пушка, а
во-вторых, темно-зеленый малахит в черных прожилках был необычайно прекрасен.
Такой бывает густая листва в разгар
лета - играющая оттенками, прохладная... Ну и уж если честно, этот цвет совпадал
с цветом моих глаз, правда, только когда
я бываю в стрессе, в психе то есть. Тогда мои буркалы зеленеют до черноты.
...Зеркала на месте не было. На паркете, где оно стояло, выделялся
светлый квадрат. Я смотрела на все это обалдело.
Как же его отсюда вытащили? А главное - зачем? Потом-то я узнала, что моя
полупомощница, полусекретарь,
полукомпаньонка Элга Карловна Станке, точно просчитав, что прежде всего я
поползу к зеркалу и от одного вида своей
рожи войду в ступор и сорвусь в шизу по новой, распорядилась его на время
убрать, пока я, значит, не очухаюсь.
Но в те, первые, минуты, когда я вынырнула в этот мир, я этого не знала
и сразу начала заводиться оттого, что ктото
нагло хозяйничает у меня.
Я нашарила выключатель и врубила электричество. Откровенно говоря, я
эту спальню не любила и, если бы не
Сим-Сим, давно бы сделала в ней все по-своему. Мне тут всегда было неуютно и
холодно. Помещение было слишком
огромным для спальни. Лепной потолок с этим идиотским плафоном возносился
слишком высоко. Прежняя хозяйка
любила прохладные тона, здесь было много темно-серого - ковер на полу, шторы, а
также лилового и синего - этим цветом
были обиты стены. Кровать была ослепительно белая и холодная, как льдина. Но
здесь был и Сим-Сим, и его хватало на то,
чтобы согревать все это одним своим присутствием. По-моему, Туманский никогда не
замечал декоративных изысков
Нины Викентьевны. Он с большим бы удовольствием дрыхнул и на сеновале. Было бы с
кем... Я, конечно, имею в виду
себя.
Возле дверей я рассмотрела два видавших виды чемодана из желтой кожи с
наклейками отелей и авиакомпаний.
Поверх чемоданов была брошена любимая куртка Туманского, на ней лежал ноутбук, и
я вдруг припомнила, что Сим-Сим
собирался куда-то уезжать.
Или он уже приехал?
Я побрела к окну, нажала на кнопку автомата, штора разъехалась на
половины, волочась по полу и шурша, и я
прижалась лбом к оконному стеклу. Оказывается, была ночь. Окно было мутно-мокрым
не то от дождя, не то от снега. Дул
сильный ветер. У главных ворот, замыкавших периметр ограды с проволокой поверху,
у сторожки и гаража горели фонари,
выхватывая из мглы часть территории, и можно было разглядеть, как колышутся от
ветра черные, голые деревья вдоль
дорожек. Дом стоял на холме, и с высоты второго этажа, где располагалась
спальня, был хорошо виден пруд. По дальнему
берегу его, сгорбившись, брел с овчаркой охранник в брезентовке с капюшоном. Лед
на пруду почти растаял, ветер зыбил
черно-блестящую воду.
Это меня почему-то испугало. Я закрыла глаза. Зеркальные осколочки
мельтешили и кружили, но я напряглась и
остановила эту карусель. Я четко увидела, как один из осколков отразил то же
озеро, но в твердых застругах чистого снега и
льда, деревья, опушенные инеем, морозный туманец, подкрашенный красноватым
солнцем... Я знала, что наступал важный
день в моей жизни...
Но тут сильно заболела голова, и все вновь закружилось в зеркальном
сиянии, пока мне не удалось опять
тормознуться и разглядеть новое отражение: ночь, муж Гаши дядя Ефим, в кожухе,
валенках и заячьем треухе, поддатый,
бродит по заснеженному огороду за их избой и поджигает фитили китайской
пиротехники. В черное звездное небо с
шипением взлетают ракеты, взрываются в вышине, осыпая серебряным искристым
дождем все вокруг, выбрасывают
фонтаны алого, зеленого, золотого, синего огня, освещая покрытые снегом, похожие
на днища опрокинутых лодок, крыши
изб погруженной в сон деревни. Дядя Ефим орет "Ура-а-а!". А я стою на пороге их
баньки и плачу, потому что окончился
мой самый счастливый день.
В этот день я из бездомной девицы Лизки Басаргиной превратилась в
Елизавету Юрьевну Туманскую, законную
супругу Сим-Сима. Нас бракосочетали в то утро втихаря в загсе моего родного
городка, и я притащила Сим-Сима со
товарищи в Гашину деревню, потому что близких родичей у меня не осталось, а Гаша
для меня все равно что родная. Кто-то
же должен был разделить мое счастье?
Что-то всплывало потом, темное и нехорошее. Я вроде догадывалась что...
Но что-то там, в глубине моей души или
под раскалывавшейся черепушкой, словно запрещало мне об этом думать и
вспоминать, и я подчинилась этому запрету.
Когда это было? И что это нынче - просто оттепель или зима уже
закончилась и это ранняя весна?
Но тут опять всплыло самое главное - как я выгляжу? Я уставилась в свое
отражение в оконном стекле, трогая
кончиками пальцев впавшие щеки и корку на растрескавшихся губах, но ничего
толком не разглядела. Увидела глазищи в
пол-лица, будто проваленные в темень, и голову без волос, маленькую, как
латунный набалдашник на кровати Панкратыча.
И тут ужасно, до писка в утробе, до беззвучного стона каждой клеточки
моего тела, мне захотелось есть. Не просто
есть - вгрызаться, всасывать, глотать, жевать, рвать клыками!..
Я поднималась из голодной спячки, как из берлоги отзимовавшая
медведица, на которой облезшая и свалявшаяся
шкура висит, как тряпье. Мне стало все равно, как я выгляжу: я очень хотела
жрать!
Как была, в ночной рубашке, босая, я двинулась на поиски съестного.
Кухонное царство у нас было в цокольном
этаже, где, кроме кухни, была буфетная и небольшая столовка для обслуги, куда
демократично заруливали и мы с СимСимом,
чтобы в отсутствие гостей не тратить времени на обеденные церемонии.
Выйдя в коридор, я заметила, что дверь в комнату, вернее, в кладовку,
где хранилось постельное белье, скатерти и
прочее, открыта и там горит свет. Я заглянула и увидела, не без удивления, Гашу!
Она спала в невысоком кресле, откинув
голову и вытянув ноги в чулках домашней вязки. Она была в платье и теплой
кацавейке. Ее руки, в темных набухших венах,
устало лежали на коленях. Во сне лицо ее в глубоких морщинах будто выцвело до
костяной блеклости, и было ясно, что моя
нянька, кормилица, моя советчица безнадежно стара и с этим ничего уже не
поделаешь.
Вызвал кто ее из дальней деревни Плетенихи или она приехала сама по
себе (она всегда чувствовала, когда мне
хреново), я, конечно, не знала.
На гладильной доске были разложены пучки трав и кореньев, какие-то
пузырьки и баночки с настоями, на полу
стояла большая плетеная корзина с сеном, не пересохшим по-зимнему, а зеленоватосвежим,
с соцветиями. Я поняла,
отчего и в спальне пахло мятой и еще чем-то свежим, радостным. Это она набивала
холщовую наволочку ароматными
травами и сеном.
Когда лет в двенадцать мои гормончики врубились, у меня начались
сложные взаимоотношения с луной. В
полнолуние кто-то или что-то поднимало меня с постели и заставляло бродить по
дому. Я проделывала эти путешествия с
широко открытыми глазами, но не просыпаясь. Поначалу и Панкратыч, и Гаша, не
вмешиваясь, следили за тем, как я
курсирую по всем комнатам, потому что я всегда благополучно возвращалась к себе.
Но, когда Панкратыч снял меня с
крыши дровяного сарая, а позже отловил на самом краю обрыва над Волгой, там, где
заканчивался наш сад, он страшно
перепугался и показал меня какому-то светиле по психам, вызванному из Москвы.
Светило напрописывал всяких микстур,
но они не помогли. И тогда Гаша соорудила по каким-то деревенским рецептам
подушку с травами, нашептала над ней
наговоры, свершила какие-то ритуалы и обязала меня на ней спать.
Не знаю, что помогло, может, действительно эти травы, но вскоре все мои
закидоны как рукой сняло.
Вот и теперь моя лекарка принялась спасать Лизаветку...
Хотя от той девочки я убежала далеко и на великовозрастную дылду,
битую, мытую, клятую и катаную, вряд ли ее
искусство подействует. Однако что же все-таки со мной случилось? К стене рядом с
Гашей была прислонена раскладушка,
значит, она и ночует здесь. Я хотела разбудить Гашу, но что-то непонятное
остановило меня. Как будто я боялась услышать
от Гаши что-то такое, чего мне лучше не слышать.
Я осторожно устроила ее в кресле поудобнее, она что-то пробормотала, но
не проснулась. Я погасила свет и пошла
дальше.
В доме на всех трех этажах стояла абсолютная тишина. Будто все вымерли.
Я вызвала лифт, но он был отключен.
Потом я узнала, что это Авербах потребовал абсолютной тишины. Одним словом, мне
устроили комфортный дурдом на
дому. И еще я узнала, тоже потом, что у меня в спальне должна была дежурить
медсестра из команды Авербаха, но как раз в
ту ночь, когда я очухалась, она слиняла в поисках радости в полуподвал к
охранникам - дежурным на центральном пульте, с
которого держали под контролем всю территорию. Если бы я пришла в себя при ней,
она бы хрен выпустила меня из
спальни, а просто ширнула бы мне какой-нибудь укольчик для психов. Я ее потом
видела - она была похожа на морского
пехотинца: здоровенная, накачанная, тупая, как полено. Она имела дело с буйными,
так что я фиг бы с ней справилась.
Я пошлепала по черной лестнице вниз.
Огромная кухня была залита ослепительным светом. Бело-кафельная, с
бесчисленными агрегатами из нержавейки,
герметичными котлами и котелками, со стеной, увешанной всякими спец-ножами,
ножиками, топориками и чумичками,
она мне напоминала хирургическую операционную. Во всяком случае, наш шеф-повар
Цой, из обрусевших корейцев,
поддерживал здесь стерильную чистоту и гонял свою команду свирепо: в кухню они
имели право вступать только в
отстиранных белых спецовках и шапочках и в сменной обуви. Свет горел, часть плит
была включена, на разделочных столах
под марлей отходило от заморозки мясо и еще что-то, но никого в кухне не было.
Судя по электронным часам над дверью,
было около трех ночи, время Цоя. Он всегда приходил на боевой пост первым, к
четырем утра подтягивались остальные.
Кормить надо было всю ораву: чичерюкинскую охрану, дежурных водителей, обеих
горничных и уборщицу, садовника с
семейством... Сим-Сим ценил комфорт и ничего не жалел ради него.
Но Цоя я не увидела. Я задохнулась от запаха съестного: на одной из
электроплит уже что-то закипало.
Я приподняла крышку с котла, сунула туда нос, давясь слюной, нашла
какой-то крюк и выволокла здоровенный
шмат бульонной говядины на толстенной кости. Мясо было недоваренным, я
обожглась, но разодрала его руками и, давясь,
начала лопать.
И тут-то появился Цой, в белом кителе, белых брюках и в пилотке на
седой голове. Судя по низке синего
крымского лука, которую он принес, кореец спускался в подвальные закрома.
Он застыл в дверях, что-то шевельнулось в узких прорезях его глаз: Цой
был удивлен до крайности. Если бы
Чингисхан не занимался всякой завоевательной ерундой, а посвятил себя высокому
кулинарному искусству, он по роже был
бы точь-в-точь наш гений суперсалатов и суперсоусов, виртуоз по рыбной части и
по части дичины, колдун и алхимик,
который даже из кирзового сапога мог соорудить блюдо, достойное ресторана
"Максим". Он был начинен тысячелетними
мудростями, прежде всего китайской, и тут мы его сдерживали. Его плоская физия
была свирепа, голос рявкающий - его все
боялись. Но ко мне он относился нежно и часто напевал: "Риза, Риза, Ризавета, я
рюбрю тебя за это... И за это и за то - я
купрю тебе манто..." Это он так ухаживал. Букву "л" выговорить он не умел. СимСим
откопал его под Ташкентом в какомто
вонючем духане в одну из своих ездок и привез сюда, в дальнее Подмосковье.
Цой прыгнул ко мне, вырвал из моих лап мосол, отшвырнул его и заорал:
- Нирзя!
Я чуть не заплакала от обиды.
- Гад ты, Цой! - сказала я. - Я жрать хочу!
- Животу прохо будет! Умрешь...
- Я и так помираю... - всхлипнула я. - Ну хоть чуточку!
- Садись!
Он отпихнул меня подальше от плиты. Я не знаю, что он намешивал там, в
этой кастрюльке, то и дело ныряя в
холодильник, врубая миксеры, бормоча под нос что-то по-своему. Кажется, в состав
блюда входили молотые креветки,
какие-то приправы и соусы, травы. В конце концов получилось что-то немыслимо
вкусное. Я даже постанывала от
наслаждения, вылизывая мешанину до капельки.
Цой сидел на табурете, покуривая сигаретку из кубинского вонючего
сигарного табака - он любил только такие, - на
меня не смотрел и странно морщился.
- Что не смотришь? Страшная я? - недоверчиво прислушиваясь к ощущению
сытости, спросила я.
- Ты всегда красивая, Ризавета...
- Что со мной было? Он ответил уклончиво:
- Я не врач. Врачи знают.
- Темнишь?
Позже я поняла, что кореец не хотел со мной говорить, боясь, что я
сорвусь по новой. Конечно, он знал все: и как
меня на вертолете привезли из Петербурга, и как стали лечить, и про мой
бесконечный сон, который прерывался только два
раза.
Один раз, среди ночи, оказывается, я попыталась куда-то убежать. И меня
успели отловить, босую и почти что
голую, среди сугробов на замерзшем пруду, и все ждали, что после этого я
непременно заболею воспалением легких. Но
басаргинская порода выдюжила, и мой побег в никуда обошелся без последствий.
Чтобы подобного не повторилось, ко мне
приставили медсестру. Но и она прошляпила; я смылась из спальни, и меня нашли в
кабинете Туманского, где я
старательно разжигала камин, в котором не было дров.
Вот именно этих побегов я никогда не могла вспомнить. Даже потом, когда
вспомнила многое.
Мне снова захотелось есть. Хотя это было уже не так остро и невыносимо:
Цоев харч привел меня в состояние
странной полудремоты.
- Почему я лысая, Цоюшка? - сказала я, ощупывая маковку. - Кто меня
стриг и на кой черт?
- Я думаю, что так докторам быро удобнее, - подумав, сказал Цой. - Тебе
измеряри мозги, Ризавета... Таким
прибором.
- Ага! - сказала я. - Значит, я просто чокнулась? Как интересно! А где
же Сим-Сим? Какого дьявола он где-то
шляется... Где его носит, моего обожаемого, единственного и неповторимого? В
Москве, что ли?
Самым странным было то, что где-то там, в глубине сознания, в самых
потаенных уголках моей черепушки, что-то
уже не просто угадывало, но знало, что я услышу. Это было что-то такое, почти
непредставимое, чего просто не может быть.
И какая-то последняя непроницаемая завеса, какая-то отчаянная защитная преграда
не давала мне принять это.
И пробить эту преграду, смести ее могло только что-то извне, исходящее
не от меня.
- Срадкую ягоду кушают вместе... Горькую ягоду - ты одна... Есть такая
женская песня, девушка... - сипло сказал
кореец.
- Какая еще ягода? Ты что, еще не проснулся?
- Ты правда ничего не помнишь?
- А что я должна помнить?
- Да нету твоего мужа. Уже почти месяц, - вздохнул он, уставившись
куда-то поверх моей головы. - Убири его.
Там, в этом городе. Петербург теперь, да? Ты тоже - там... вы вместе - там...
- Помолчи! - попросила я, закрывая глаза. Зеркальные осколки снова
завертелись в цветной слепящей сумятице,
скрежеща, остро и больно раздирая голову, полосуя лезвиями изнутри мои глаза и
затылок. И вдруг, совершенно не по моей
воле, они начали собираться воедино, как собираются вместе блинчатые лепехи
первого льда, перед тем как вода застынет в
безмолвии и неподвижности, зеркально сияющая под зеркальным небом.
Они обретали цельность; я почему-то твердо знала, что никогда больше
они не рассыпятся, не будут беспорядочно
кружить. Мутная пелена опала, и я вдруг, впервые после того, как вышла из
спальни, вынырнула из всего этого хаоса и
перестала его бояться.
Я вспомнила.
Все.
Или почти все.
- Дай водки, Цой... - сказала я. Он отрицательно покачал головой.
- Не боись! - Я потрепала его по плечу.
Цой неодобрительно и почти испуганно следил за тем, как я нашарила в
холодильнике непочатую бутылку
"смирновки", сняла колпачок и налила до краев тонкий чайный стакан. Кореец,
отвернувшись, вздохнул, но вмешиваться не
стал. В конце концов я была хотя и недавняя, но хозяйка, и все вокруг здесь было
наше с Сим-Симом. То есть мое. Теперь
уже. только включая самого Цоя и его команду. Я об этом не думала, но он это уже
просек.
Водка была безвкусная и пресная, я пила ее, как воду. Впрочем, помогла
она мало. Глотки пролетали в утробу, как
ледяные пули, не согревая. Я поняла, что стою, босая, на каменном полированном
полу и мне холодно до озноба.
Загудел лифт, послышались голоса - весть о восстании Л. Туманской
(бывшей Басаргиной) со смертного ложа
расходилась по всем трем этажам.
В кухню с разбегу, теряя теплые меховушки, влетела Элга, от ее меднокрасной,
распущенной на ночь пламенной
волосни полыхнуло, как от костра. На ней была зеленая шелковая пижамка, поверх
которой она набросила свою норку,
янтари ее глаз сияли. Я даже забыла, какая у нас она крохотная, такой железный,
стойкий, верный солдатик.
- О мой бог! Какая счастливая невероятность! - сказала она со своим
неповторимым акцентом.
- Тяпнете, Карловна? - приветственно подняла я бутылку. - Есть с
чего... Я же, кажется, теперь вдова?
- Кто вам позволил нарушить медицинский режим, Лизавета? - ощерилась
она с радостной злостью.
- Ах ты, моя голубка!.. - Всхлипывая, появилась вслед за нею Гаша. -
Поднялась-таки? А я ведь тебя
предупреждала - не твои тут ихние сани! Добра не жди... Вот и дождалася!
Гаша хлопала себя по бокам, приседала и была похожа на встревоженную
наседку, у которой смылся непутевый
цыпленок.
- Господи-и-и... Матерь Божья! - причитая, возвысила она голос. - Ни
кожи ни рожи! Ухайдакали они тут тебя,
Лизка! В психи записали, а? Тут у них каждый псих! От ихней такой жизни!
- Хватит выть! - твердо сказала я. - И дайте мне во что-нибудь
одеться... У меня под задницей сквозняк! На мне же
даже штанов нету! И, между прочим, я опять трескать хочу... И - буду!
Я видела, чего они все от меня ждут. Они ждали от меня слез. Не
дождутся. Слезы, конечно, будут. Но потом. Без
них. Я с детства плачу только в одиночку.
- Мне надо линять из страны, Лизавета! В общем, сматываться, -
признался мне Сим-Сим, ковыряя ершиком в
своей любимой трубке. - Не афишируя...
- Надолго? - удивилась я.
- Как выйдет.
- А я?
- Будешь рулить без меня. Сменишь почти павшего героя как евонная
боевая подруга. Если это кого-то и удивит,
то ненадолго.
Я все еще не верила.
- С каких это пирогов?
- Судя по тому, что дошло до Чичерюкина, меня "заказали".
- Кто?!
- А вот тут слишком много вариантов.
- За что?!
- За что - предполагает какую-то мою вину. Сейчас "за что" почти что не
убивают. Сейчас убивают за "потому
что"... Потому что просто кому-то мешаю.
- Бред какой-то! Ну, есть же какие-то главные менты! Прокуроры! ОМОНы
всякие! ФСБ - или как там они
называются? Они же - должны... Ты же не пешка какая-нибудь.
- Вот именно... Пешкам спокойнее. А насчет всего остального, ЛизаПодлиза,
здесь, как всегда, всего лишь вопрос
цены... Кого - за бутылку водки в подъезде трубой по кумполу, кого - за тихий
счетец где-нибудь на Кипре! Не боись,
отлежусь где-нибудь, а там, глядишь, что-то и прояснится... Мне еще сильно
пожить хочется! И - персонально - с тобой.
- Ни фига себе - жизнь!
Конечно, он уже знал что-то более точно, просто не хотел меня пугать.
Но мне стало страшно и без подробностей. Я
как-то разом поняла, отчего вдруг случилось и наше скоропалительное, какое-то
лихорадочное и, в общем, конспиративное
бракосочетание в загсе отдаленного от Москвы провинциального городка, и то, как
стремительно, и тоже втихую, Сим-Сим
переводил на меня все, чем владела его семья, то есть покойная Нина Викентьевна
и он сам.
В общем, из-за всей этой подковерной и строго засекреченной хлопотни
(об этом знали всего два-три человека), со
всякими юридическими закавыками, в которой я толком не разбиралась, когда все
хозяйство вдруг навалили на горб
новоиспеченной Туманской, Сим-Сим и задержался.
Усилиями Чичерюкина был запущен слушок, что у Сим-Сима обнаружились
серьезные проблемы со здоровьем,
кои предполагали визит к каким-то европейским спецам по сердечно-сосудистым и,
возможно, длительное лечение у какихнибудь
швейцарцев, что вызвало веселое его одобрение: "Не трухай, Лизок! В
принципе все будет выглядеть логично!
Дряхлого старца-шкипера уносят с капитанского мостика удрученные соратники,
ураган крепчает, все орут: "Братцы,
выхода нет! Руби грот-мачту, сигай на шканцы, запевай нашенскую, каботажную!.."
Посудина тонет, вся в пробоинах, а
кругом айсберги, рифы и прочая гадость! И тут ты, молодая и красивая, в
эполетах, водруженных на твои плечи усилиями
"пиарщиков" и прочих имиджмейкерских шустриков, кои тобой усиленно занимаются,
даешь в зубы паникерам,
занимаешь место у штурвала и уверенно выводишь нашу посудину из штормяги. Во
всяком случае, не даешь нашей общей
лоханке потонуть!"
Трепу насчет его здоровья вряд ли бы кто, видевший его, поверил. Он в
Москве почти не появлялся, чтобы не
светиться, потому что никогда не выглядел лучше, чем в те, последние наши дни.
Большая, прекрасной лепки голая голова его (он брил ее еще с юности,
чтобы скрыть остатки волосни, вылезшей во
время камчатской цинги) прямо-таки светилась от мощных усилий мысли, он старался
предусмотреть все: от закупки овса
и сена для конюшни, чтобы наши коники без него не оголодали, до замены
компьютеров в аналитическом центре близ
Рижского вокзала на сверхсовременные. Помимо прочего, он чувствовал себя
виноватым. Виноватым хотя бы в том, что я
должна буду пахать тут без него.
По сути своей он был хозяин. Ему было больно оставлять без личного
присмотра весь четко продуманный и
отлаженный механизм того, что почти без натяжки можно было бы назвать империей
Туман-ских. Для меня контуры ее,
скрытые под покровами коммерческой тайны, все еще оставались размытыми.
В остававшиеся до его отъезда дни он жил в сумасшедшем напряжении,
стараясь все продумать, предугадать ход
событий хотя бы на ближайшие два-три месяца.
Ночи мы проводили почти без сна, но совсем по другой причине. До меня
вдруг по-настоящему дошло, что
настанет день, вернее, ночь, когда его не будет рядом. И я жадно и безжалостно
изматывала его в постели. Я перестала
замечать нашего приемыша, Гришуньку, потому что, как бы я ни любила его, это был
комочек плоти, не мной выношенный
и не Сим-Симом зачатый, а мне почти до беспамятства захотелось ребенка именно от
него, и я крыла себя за то, что не
решалась на это прежде, прикидывая: "Вот Гришка подрастет, и тогда..." И только
теперь поняла, что "тогда" откладывается,
и насколько - кто его знает.
А может быть, это было телесное, почти животное предчувствие всего
того, что случилось потом, ведь как ни верти,
а мохнатенькое и первобытное все еще гнездится в нас. Человек, согласно
Энгельсу, хотя и общественное, но все же
животное, что прежде всего относится к самкам вида "хомо сапиенс".
Во всяком случае, в те ночи я давала сто очков вперед всем и всяческим
Клеопатрам! Сошла с нарезки, девушка...
Так что не то что ходить - сидеть было больно. Чему я, как ни странно, жутко
радовалась. Туманский уже упаковался, ему
публично был заказан билет, естественно, бизнес-класса, на авиарейс из
Шереметьева во Франкфурт-на-Майне, но я выжала
из Чичерюкина, что это туфта для отвода глаз, в действительности же Сим-Сим
выедет с территории скромненько, в
обычном "жигуленке", с Михайлычем и парой охранников, они довезут его всего лишь
до Тулы, где на коммерческом
аэродроме его будет ждать наш вертолет, который уйдет с каким-то барахлом на
Киев, а уже оттуда Туманского вывезут на
арендованном в Праге самолетике бизнес-класса "Гольфстрим" в Чехию, откуда все
дороги по Европе открыты.
Я удивилась: на кой ляд все эти петли? Сим-Сим не заяц, чтобы
улепетывать так чудно, но Чичерюкин буркнул
лишь: "Так надо!"
И тут-то поднялся весь этот шухер в Петербурге, где таможня не
пропускала на вывоз какие-то железяки, которые
слудили на заводике в Малой Охте. Срывалась наваристая сделка с япошками, уже
начали накручиваться чудовищные
штрафы, и пробить таможню мог только Сим-Сим. В делах он был одержим, послал к
чертям Чичерюкина, который был
против этой поездки, и так вышло, что десятого января "мерс" с Туманским и джип
с охраной выехали в Питер. Я
вцепилась всеми лапами в Сим-Сима и, как он ни пытался отбояриться, поехала
вместе с ними.
У меня до сих пор на рабочем столе лежит эта хреновина: неподъемный
молот, кувалда весом в два пуда, с дыркой
для рукоятки. Ими был забит весь заводской склад. Затык на таможне вышел из-за
того, что кувалды собирались грузить в
порту на какой-то сухогруз как готовые товарные изделия из обычной стали, или из
чего еще там их отливают, эти бухалки?
Но таможенники выяснили, что кувалды сработаны из сложного и очень дорогого
сплава, который производят только по
рецептам оборонки и в который входят вольфрам, цирконий, ванадий и еще какие-то
присадки, высочайшей к тому же
чистоты. В общем, вся операция была расценена как попытка контрабандного вывоза
стратегического сырья.
Оказывается, всю эту комбинацию питерские умельцы проворачивали без
согласования с Сим-Симом, хотя
контрольный пакет акций принадлежал ему.
Сим-Сим здорово психанул, но пообещал все уладить, и мы пошли в
сопровождении местных шустриков к
"мерсу", который стоял на заводском дворе. Он шел чуть впереди всех, раздраженно
сопя, голой башкой вперед, как бычок,
и вертел в руках белую каску, которую ему пытались нахлобучить.
Тут-то его и убили.
Застрелили моего Сим-Сима из армейской снайперской винтовки
Драгунского.
С расстояния, как потом выяснилось, восемьдесят метров.
С плоской крыши обшарпанной жилой пятиэтажки, стоявшей напротив
заводских ворот литейки, на другой
стороне улицы. С крыши заводской двор был как на ладони.
Там и нашли эту винтовку.
А того, кто стрелял, так и не нашли.
Выстрелов было два, почти слитных. Одна пуля попала в грудь, вторая -
точно в переносицу. Его любимые очки,
стеклышки без оправы, не разбило... Я выстрелов не слышала, хотя шла рядом с
Сим-Симом. Сначала мне показалось, что
он просто споткнулся. Но он начал падать на спину, запрокинув голову и
распахивая застегнутое черное пальто. Пуля,
пробив череп, вырвала ему затылок. Я видела, как над его головой вспыхнуло
облачко красной пыли, которая попала мне в
глаза и на лицо. Я механически стала обтирать лоб и глаза ладонью и только тут
поняла, что это кровь.
Больше из того дня я ничего не могу вспомнить.
Говорили, что я села в снег рядом с ним и пыталась обтереть его залитое
бело-красным месивом лицо рукавом
шубы. Потом пыталась тащить куда-то прочь, ухватив под мышки его тяжелое тело, и
всех отпихивала, молча и деловито.
А потом бросила его и пошла куда-то, слепо глядя перед собой и
хихикая...
"А КТО ВЫ ТАКАЯ, МАДАМ?"
Наверное, в том, что я выкидывала все последующие дни, после того как
очухалась, было все еще что-то
вывихнутое. Перепуганная медсестра из команды Авербаха сунулась ко мне с какимито
прописанными уколами, но я ее
вышибла из спальни вместе с ее капельницами и шприцами. Снотворные мне были не
нужны, я и так рухнула в койку как
подрубленная и проспала еще почти двое суток. Но это был уже совсем другой сон,
без всего этого сумасшедшего
зеркального мельтешения, без сновидений.
Единственное, что успела узнать, пока не отключилась: Сим-Сима,
оказывается, тоже привезли из Питера
спецрейсом вертолета на территорию и уже успели похоронить, почти три недели
назад, в фамильной усыпальнице, где
покоилась Нина Викентьевна, в четырех километрах от нашего дома. Это Элга
обнаружила в его бумагах запись, где он
выразил такое желание. На всякий случай. Пожелание было давнее, сделанное еще
при прежней Туманской, Карловна
приняла такое решение сама, поскольку я решать ничего не могла. Еще она мне
успела сказать, что Чичерюкин после
похорон умотал в Санкт-Петербург, где раскручивается какое-то следствие и где в
целях установления истины до сих пор
держат "мерс" Туманского, при котором находится и шофер Петька Клецов. А
основную охрану на джипе отпустили почти
сразу, потому что лопухнулись они мощно и ничего никому толком показать не
могли.
Она пыталась еще что-то объяснять, подсовывала мне папочку с газетными
вырезками, показывала толстенную
пачку телеграмм с соболезнованиями, среди которых были даже правительственные и
от каких-то губернаторов, с которыми
Туманский корешевал, но я попросила Карловну уняться.
Гаша меня будила только для того, чтобы влить в меня ведьмацкие
доморощенные снадобья, но в основном
чудодейственные Цоевы бульоны и кашицы, убойно вкусные, явно из репертуара
китайских императоров.
Они пробовали заставить меня пользоваться фаянсовой "уткой", но я
грохнула ее об паркет, и Элга и Гаша водили
меня в сортир, поддерживая под мышки, потому что я фактически не просыпалась.
Смылась от них я втихаря, на третьи сутки, до рассвета, когда было еще
темно. Вышмыгнула из спальни, поднялась
по лестнице выше этажом, в свою светелку, и обмундировалась: извлекла из шкафа
сапоги для верховой езды, со шпорами,
влезла в свои бриджи, в теплый свитер и надела стеганую куртку-парку. Моя
меховая шапка из чернобурки (под. главную
шубу) на уменьшившемся кумполе волос вертелась, как на подшипнике, я ее
отшвырнула и замотала голову косынкой
вроде рокерской банданы.
Я вышла из дома. У меня хватило ума не нацелиться на канадский снегоход
в гараже: от его грохота наверняка
поднялся бы весь дом, и меня отловили бы все эти сердобольные плакалы и
плакальщицы.
Голова еще покруживалась, но подставками я двигала уже почти уверенно.
Только задохнулась от свежего
холодного воздуха и немножко посидела на ступеньках парадного выхода.
Конюха Зыбина на конюшне еще не было - мне повезло. Чистокровный
аработуркмен Султан, на котором еще с год
назад гарцевала Нина Викентьевна и который после нее к себе никого, кроме СимСима,
не подпускал, занервничал, бешено
кося фиолетовым глазом, но моя верная кобылка Аллилуйя обрадованно заржала и
ткнулась теплыми губами в мой нос -
соскучилась, значит. Прошлым летом, после того как она попробовала меня на
характер, мне пришлось задать ей трепку, в
общем, отметелить, работая удилами, шпорами и хлыстом, - она признала, что была
не права, и мы с ней плотно задружили.
Два остальных коника относились ко мне вежливо, но особых чувств не питали.
Я занялась потником, уздечкой и всем прочим, в который раз поминая
добром Панкратыча, который приучил меня
к лошадям лет с пяти, подседлала кобылку и вывела ее за повод наружу.
На главных воротах меня могли застукать, поэтому я слиняла через
боковые, служебные, где охраны не было, а был
автомат-замок с кодом.
В общем, мы смотались без шухера.
Больше всего я боялась, что Аллилуйя начнет вязнуть в заснеженном лесу,
выбьется из сил и нам придется
возвращаться. Но оттепель стояла уже не первый день, наметенные сугробы плотно
просели, кое-где уже появились темные
проталины с прошлогодней листвой, к тому же на старых тропах утренником
отвердило наст, так что кобылка двигалась
хотя и неспешно, но уверенно, аккуратно выбирая, куда ставить копыта.
Я понимала, что смыться с территории незамеченной невозможно, меня
конечно же засекли телекамеры наружки,
но надеялась, что в отсутствие старшого, то есть Кузьмы Михайлыча Чичерюкина,
дежурный на пульте не решится поднять
хай.
Была почти середина февраля, день занимался рано и обещал быть
ослепительно-ярким, какими бывают дни на
сломе зимы. О скором приходе весны возвещала насыщенная синь высокого неба и
громадный шар ликующего солнца.
Как там ни верти, но, несмотря на диплом "Тореза", я все-таки
оставалась сельской девицей. Город, где родилась и
росла, несмотря на дедов НИИ, был, по сути, полудеревней. Главными событиями для
большинства его жителей до сих пор
остались посадки картохи и уборка оной по осени на приусадебных сотках. Их
интерес вызывало не то, как там оно в
Москве, в этой самой Думе, или что еще выкинет обожаемый президент, а будет ли
вовремя дождик, не станут ли горчить
по причине засухи огурцы в рассоле, не слопает ли колорадский жук корнеплоды, и
удастся ли нынче капуста: кочерыжки
были для пацанвы, да и для меня тоже, слаще "сникерса".
Во всяком случае, я сильно отличалась от какой-нибудь своей московской
ровесницы, для которой зима - это когда
машины убирают снег с асфальта, а лето - когда те же машины моют этот асфальт.
В меня вошло это навсегда - острое ощущение смены времен года и то, что
земля - кормит. Была еще и Волга,
которая с детства вошла в душу не дачными радостями, летними пляжами и шашлыками
на берегу, но как нечто серьезное,
работающее, волокущее на хребтине баржи с песком и лесом, танкеры и сухогрузы и
хотя уже и скудно, но дающее на
приварок к картохам иногда законную, но чаще браконьерскую рыбку...
Короче, в тощей жерди, что восседала на смирной кобылке, все
вздрагивало, оживало и отзывалось на то, что
творилось вокруг.
Солнце било в лицо, заставляя жмуриться, и уже ощутимо грело щеки.
Между мощными корявыми стволами
дубов повисли полотнища света, на пролысинах снег испарялся, не тая, тени под
елями были синими. Весело выбивал дробь
дятел.
И вот тут-то я совершенно ясно, всем нутром, ощутила: все, что вокруг,
было, есть и будет. Движение жизни
неостановимо. Деревья скоро станут лиловыми, на ветках набухнут почки, из ссадин
на белой коре вон тех дальних берез
будет сочиться бесцветный сок, вон на то болотце, освободившееся ото льда,
опустятся на отдых перелетные северные утки,
щемящий запах поднимется от парной оттаивающей земли, зеленые стрелки травы
пробьют палую листву, лес загудит под
теплым ветром и наполнится птичьим бесшабашным ором... И все это - настанет.
Все это будет. Не будет только больше Сим-Сима.
В этом заключалась чудовищная несправедливость. Я припомнила, что
удивило меня совсем недавно, когда я
присела на ступеньки дома, задохнувшись от свежего воздуха. Было шесть утра.
Обычно к шести перед домом собирались
все наши псы: пара дворняг, престарелый и уже не рабочий сеттер Алан и три
выпущенные из вольера на выгул караульные
немецкие овчарки. Они знали, что ровно в шесть утра Туманский появится на
пороге, в старой спортяшке и кедах, и рванет
в пробежку вокруг пруд-озера. Сим-Сим их воспитал, они были деликатны и за ним
не бегали. Просто сидели на ступеньках
перед парадным, внимательно следя за ним. Карманы Сим-Сима были набиты собачьими
английскими сухариками и еще
чем-то вкусненьким. И каждый знал, что получит свою долю. Чтобы потом,
восторженно повизгивая, подставлять под его
лапищи ухо или брюхо и получить свою долю ласковой трепки.
Но сегодня собак словно отсекло. Они бродили, неприкаянные, далеко от
дома. И даже когда я помахала им
рукавицей и призывно свистнула, к дому не двинулись. Постояли, словно о чем-то
переговариваясь на своем собачьем
наречии, и вдруг разом развернулись и потрусили прочь.
Потом Элга подтвердила, что действительно собаки перестали ждать
Туманского именно с того дня, когда его
убили.
Будто совершенно точно знали, что его больше не будет никогда.
Но я-то об этом догадалась сейчас.
И вмиг их возненавидела.
Они имели наглость - быть живыми.
Они - все!
Не только эти умные шавки.
Элга тоже...
И Чичерюкин.
И Цой.
И даже Гаша.
Но такая же дикая, отчаянная, неизбывная вина давила на меня. Как будто
я могла предугадать, что случится, и чтото
сделать для его спасения. Но Сим-Сима не было, а я все еще продолжала быть -
подняла себя с койки, дышу, вижу и
слышу, ем и пью, седлаю Аллилуйю и чую, как в жилах пульсирует кровь, и все, что
во мне обмерло и как бы пригасло в
тупом беспамятном оцепенении, встрепенулось, ожило и конечно же заставит меня и
дальше жить.
Подспудно я, конечно, понимала, что думать так - полный кретинизм, но
где-то там, в мутных глубинах моей
смятенной и растерзанной в куски душонки, то разгоралась, то пригасала эта почти
неосознаваемая злость на себя. На них.
На всех живых...
Года четыре назад и я была буквально раздавлена какой-то непонятной
запредельной силой, я впервые осознала,
что есть, существует какой-то злобно-веселый и всемогущий Небесный Кукольник, к
которому сходятся ниточки -
веревочки от всех людей. Этот Главный Весельчак ведет тот бесконечный спектакль,
который называется жизнью, и,
ухмыляясь в бороду, дергает за свои веревочки, заставляя живые деревяшечкикуколки
делать то, что нужно не им, а ему,
Главному Кукольнику.
Ты думаешь, что он о тебе забыл, что ты сама в своей жизни все решаешь
и вольна идти туда, куда влечет тебя
вовсе не жалкий жребий, и жизнь прекрасна, и в этом мире человек человеку - брат
(ну сестра!), и все добры, и три шага - до
счастья... Но он дергает за веревочку, и ты летишь кувырком, поскуливая и ничего
не понимая. И вечный вопрос "За что?!"
так и остается без ответа.
Вот он снова и дернул...
Дубняк раздался, открылся пойменный луг, переходивший в склон
громадного пологого холма. На вершине его
белела часовенка из известняка, с простым железным крестом - медный или
позолоченный Туманский тут ставить не
решился: спилят, украдут.
Вдали просматривался канал Москва - Волга, за ним темнели леса,
уходившие в сторону Твери.
Нетронутый снег луговины под солнцем казался фарфоровым, и белая
часовенка на белом холме тоже казалась
фарфоровой игрушкой. От тишины звенело в ушах.
Кобылка дальше не пошла, на просторе снег был слишком глубок, и, когда
я попробовала ее стронуть, она
вывернула башку и посмотрела на меня, будто сказала: "Ты что, офигела, девка?"
Я соскочила на землю и побрела дальше пехом.
У подножия холма из-под снега торчали остатки какой-то бревенчатой
стлани, угадывались следы тракторных
гусениц, и я поняла, что завозили сюда домовину с телом Туманского не без
проблем.
Гранитные ступени неширокой лестницы без перил были занесены снегом, но
я умудрилась забраться наверх, не
сверзившись.
Часовня была заперта, на воротцах висел амбарный замок. Черная
мраморная плита, на которой было выбито лишь
"Нина Викентьевна Туманская", без дат и всяких там наворотов, была сдвинута в
сторону. На свежей могиле, горке из
мерзлой глины, было множество венков с лентами, не уместившиеся на могиле венки
были расставлены вокруг часовни.
Слава богу, тут не было никакой дешевки из крашеного поролона. В основном
благородная хвоя с увядшими живыми
цветами.
Один венок был из лавра, темно-глянцевые листики которого мороз не
тронул. На белой ленте чернели слова:
"Прощай, Семен!" Венок был от Кена, то есть Тимура Хакимовича Кенжетаева,
близкого дружка и соратника Туманских.
Я подумала, что лаврушку непременно сопрут, с этой вечнозеленой листвой
до весны ничего не сделается, огурцы
солить - самое то!
От меня венка не было, хотя Элга могла бы и додуматься. Все-таки какаяникакая,
а тоже Туманская. Я была
возмущена.
Самое чудное, что я ничего такого, чтобы удариться в слезы и вопли,
поначалу не чувствовала. Может быть, оттого,
что я не видела, как его здесь зарывали, гвозди заколачивали, хотя наверняка это
были не гвозди, а какие-нибудь бронзовые
винты.
И гроб наверняка был не хуже, чем у его первой жены. Тот, я видела, с
блестящими ручками, тяжеленный, из
какой-то иноземной древесины, отсвечивавший красно-черной полировкой, как рояль.
И саму бывшую хозяйку территории и всего остального я тоже разглядела.
Неживую. Она бесстрашно грохнула
сама себя, когда узнала, что ее начал пожирать какой-то неизлечимый быстротечный
канцер. Она боялась, что ее начнут
обстругивать в бессмысленных операциях и превратят в нечто уродливое и
беспомощное, которое грузом повиснет на СимСиме.
Это было совсем недавно, меньше года назад, когда я увидела ее в первый и
последний раз: тонкое резное лицо,
изогнутые в неясной улыбке губы, белая наморозь холодильного инея на ресницах,
кристаллики льда в похожей на шапочку
из перьев прическе и пронзительный синий свет сапфиров в ее серьгах и кольце.
Ее не было, и она все еще была, оставалась во всем, что меня окружало,
и до сих пор я то и дело натыкалась на ее
следы, то на какую-то одежду, то на пометочки в томике Ахматовой, то на
непочатую пачку арабских сигарет, которые она
обожала...
Стиснув зубы, то и дело заводясь, я старательно избавлялась от всего,
что напоминало о ней, но до конца так и не
избавилась. Леденея от страха, что он пошлет меня ко всем чертям, обмирая и
трепеща, я, как в пропасть, прыгнула в койку
к Сим-Симу еще в прошлом июне. Он заставил меня поверить в то, что я - желанная.
Я впервые растворилась без остатка в
мужике и взлетела наподобие птички в ослепительные выси, не веря в то, что он
мой, забыв стеснение и стыдливость,
ненасытная и поглупевшая от нормального бабьего счастья. Но официальной
Туманской я стала слишком недавно и еще не
успела привыкнуть к тому, что я - действительно жена! - и пробыла в этом ранге
(я посчитала по пальцам, сняв варежку)
двадцать восемь дней.
Снизу донеслось ржание Аллилуйи. Эта дурочка была привязана ко мне, как
собачка, и ей не понравилось, что я ее
оставила одну близ леса. Она брела к холму, то и дело проваливаясь по стремена в
снег и выпрыгивая из сугробов, как
лягушка на берег.
С верхотуры она казалась совсем крохотной в этом огромном сверкающесолнечном
просторе. Я вдруг вспомнила,
что это место под усыпалище Туманских выбирала она, Нина Викентьевна. Она хотела
лежать именно здесь, и Сим-Сим в
считанные дни отгрохал и часовню, и лестницу: он всегда исполнял ее желания.
Меня пронзила мысль, что это все - от нее, первой Туманской. Она так
пожелала.
Она забрала к себе Сим-Сима. Не дала нам быть вместе. С того самого
момента, когда я увидела Туманского, а он
меня, все чаще и чаще ко мне приходило это странное ощущение чужого взгляда.
Будто кто-то постоянно рассматривает
меня, холодно и брезгливо. И я не могла избавиться от ощущения какой-то вины
перед той, которой уже не было. И
похоже, именно она поставила точку, будто сказала из своей беспредельности и
потусторонности, или где они там
пребывают, эти самые бесплотные души: "Поигралась, девка, и будя!"
В конце концов женщина остается женщиной всегда. Даже после смерти. Ну
не могло же меня так тюкнуть в
темечко, оглоушить и сверзить с сияющих вершин без какой-то тайной и темной
причины? Или ей помогал Главный
Кукольник?
И должна же быть какая-то причина, из-за которой я не смогла даже
проститься с моим Туманским, и не просто
как ополоумевшая от любви постельная подружка, а как законная супруга. Я не
проводила его на этот бугор, где его
положили рядом с нею. И в этом тоже был злой умысел!
До меня дошло, с чего меня принесло на эту верхотуру. Здесь я могла
позволить себе поплакать. Без свидетелей.
Без их сочувствия и слез. Я не могла им позволить разделить мою личную и
неприкосновенную боль...
Я не могла вспомнить, когда плакала последний раз всерьез, из жалости
не только к себе, но и ко всем живущим.
Но уже в тихом и сладком отупении чувствовала, как слепну от слез, губы
стали солеными, и на рукавицу закапали
теплые, черные от туши на ресницах капли.
На могиле стоял граненый стакан с поминальной водкой, накрытый мерзлым
куском черного хлеба, по обычаю.
Хлеб не был расклеван, и водка сохранилась.
Я села на плиту, выпила водку, закусила хлебом и сказала:
- Прости, Сим-Сим... И прощай!
И врубилась в слезу уже без стеснения...
Видно, во мне накопилось слишком много того, что мне надо было
оплакать. Шлюзы прорвало. Лопнуло то, что
удерживало меня от рева все эти годы.
Я плакала системно.
Начала с самого главного человека - моей беспутной мамулечки. Которая в
один прекрасный день подбросила меня
деду Панкратычу и улепетнула с очередным мужем в солнечную Моуравию, откуда
пуляла нравоучительными
писулечками, до тех пор пока все не накрылось: Грузия стала заграницей, все
отсеклось, и что там теперь с мамочкой - как
она? с кем? - ни одна собака мне еще не пролаяла. Возможно, она и там поменяла
мужей - это было ее любимым занятием;
возможно, там у меня уже есть грузинские или еще какие-нибудь сестры и братья,
и, возможно, обо мне она предпочитала
и не вспоминать, но мне ее стало очень жалко, и я ей все простила...
Потом я поплакала по Панкратычу. Который собственноручно вырезал мне
когда-то счетные палочки, цеплял на
тощие плечики тяжеленный ранец с учебниками, водил за руку в школу и даже стирал
неумело мои платьишки, пока не
нашел Гашу. Потом он пропихивал меня в московский иняз имени Тореза, жутко
гордился тем, что я без усилий гнусавила
на приличном инглише, радовался, что в связи с новыми временами я смогу свободно
шастать по заграницам, куда почти
всю жизнь ему, академику, был выезд закрыт. Я попросила прощения у Панкратыча за
то, что не сумела сохранить его
особняк из корабельной сосны, который ему поставили еще во времена Хрущева и
который он обставил уникальной
мебелью из мореного дуба и карельской березы, забил библиотекой на полторы тыщи
томов и увешал коллекцией классных
ружей - всеми этими драгоценными "зауэрами", "манлихерами" и "пэрде". И
гектарный участок его сада, настоящий оазис
среди цементно-панельного срача новостроек в слободе, я тоже не сохранила. И
портрет монаха Менделя в бронзовой раме.
С дедом у меня выходила неясность. С одной стороны, я плакала оттого,
что его уже нет рядом со мной почти пять
лет: он бы, конечно, защитил меня от многих бед, но с другой стороны, я была
рада, что его нет, что он не видел, как его
единственную внучку засадили в клетку в нашем горсуде и гордую новеньким
дипломом "торезовку" на глазах
набежавших, как в цирк, горожан, которые гордились дедом, отправляют на отсидку
на три года за банальное воровство. А
дом и участок конфискуется, выставляется на какие-то торги. Горсудья Маргарита
Федоровна Щеколдина (ныне мэр нашего
городишки), затеявшая всю эту комбинацию, въезжает в наш дом и корчует наш сад,
поскольку положила на них глаз еще
при жизни Панкратыча.
Каково было бы слышать дедульке, что в его кабинете, в его рабочем
столе менты при обыске и обнаружили пакет с
якобы упертыми мной из квартиры судьи "изделиями из желтого металла", как
отмечалось в протоколе, почти в килограмм
веса, старинной бирюзой, с серебряными браслетами и поясом работы армянских
мастеров?
Я всего на четыре дня приезжала из Москвы на родину, чтобы
распорядиться дедовым имуществом, которое он мне
оставил, но этих дней хватило, чтобы сыграть со мной эту подлянку. Моя бывшая
школьная подруга Ирка Горохова и сынок
судьи Зюнька Щеколдин, смазливенький и накачанный дебил, заволокли меня
"посидеть" в квартиру судьи. Я крепенько
поддала и почти отрубилась, мы с Иркой примерили, как обезьяны, перед зеркалом
судейские цацки, которые нам
показывал сынок, а когда я проснулась на следующий день, в дедовом доме уже было
полно сыскарей и понятых, и
выяснилось, что я уперла все это с "целью дальнейшей реализации".
Все было примитивно и элементарно, то, как они меня "кинули". Просто я
мешала судье Щеколдиной въехать в
дедов особняк.
Конечно, оплакивать эту судейскую суку я не стала. Хотя и могла бы -
как грешницу, которую неизбежно настигнет
кара. Которая еще получит свое. Ну а Зюнька был просто юный скот, на которого и
одной слезинки тратить обидно.
Но вот Ирку мне стало жалко, и я всерьез поплакала о ней. В конце
концов, когда-то мы с нею были не чужие.
Грудастая, толстозадая, с кривоватыми ногами, плаксивая Ирка все школьные годы
таскалась вместе со мной на свиданки,
как и положено "прицепу" при гордой и более смазливой деве, и подбирала всех,
кого я бросала. Парням с ней было просто.
Пока я раздумывала над тем, стоит ли тот или иной прилипчивый субъект внимания,
Горохова уже снимала трусики, а
потом рыдала и каялась: "Так вышло..."
В Зюньку она вцепилась клещами, ей казалось, что если она будет делать
все, что нужно Щеколдиным ("кинуть"
такую дуру, как я, в том числе), то выйдет замуж за Зиновия и наконец станет
леди Гороховой! Но ее "сделали" не хуже, чем
меня, и, хотя Зюнька обрюхатил ее, ей дали от ворот поворот уже в те дни, когда
в "Столыпине" меня волокли в зону, на
севера... Она стала не нужна.
Так что, когда я, одержимая мыслью о мести, сыскала Ирку после отсидки,
она бомжевала. как и я, затюканная и
запуганная, работая сторожихой в затоне для брошенных судов. И у нее уже был
Гришуня.
Я размякла, раскисла и отпустила ей все грехи. И, конечно, лопухнулась
в очередной раз. Героическая матьодиночка
смылась в неизвестном направлении, точно просчитав, что ее с Зюнькой
ребеночка я не брошу.
Я и не бросила...
Гришка здоровел и уже лопотал внятно и осмысленно, называл Сим-Сима
"дед Сеня", они на пару играли в
паровозики, я для него была "мама", про эту трусливую идиотку, родившую его, он
ничего не знал, и я была благодарна
Ирке Гороховой за то, что она исчезла.
Я не знала, жива она или, что было допустимо, уже нет. Потому что она
обладала почти такой же удивительной
способностью влипать в совершенно дурацкие истории, как и я.
Так что я чистосердечно поплакала и насчет Ирки.
И, может быть, даже обняла бы ее и мы бы поплакали вместе, если бы она
каким-то чудом оказалась рядом. Во
всяком случае, мои слезы Горохова видывала, и мне бы при ней не было бы
стыдно...
Я плавала в беззвучном реве, как рыба в воде, и все ждала, когда мне
станет легче. Я была, наверное, похожа на
перегретый паровой котел, из которого надо стравить давление, чтобы он не
взорвался.
Легче, однако, не становилось. Наоборот, что-то тяжкое давило и давило,
гнуло мою башку к коленям.
Я деловито подумала, что, может, Сим-Симу будет легче. Или он ничего не
почувствует? Потом пришла в голову
мысль: может, Нина Викентьевна выбрала себе такой конец, чтобы уйти от всего
этого - думать, видеть, знать? А вот я -
могла бы, как она? Смогу?
Первое время в зоне я подумывала о том, чтобы поставить точку. Женская
колония была расположена на острове
посреди большого озера, в бывшем монастыре. Зимние дни там, почти в Приполяръе,
были куцые, как заячий хвост. Когда
просыпаешься утром под вой подъемного ревуна и тебя гонят в цех, еще ночь и
темно. Когда возвращаешься - уже темно и
снова ночь. Долгосрочницы меня, первоходку, недели за две научили обращаться с
"шей"-машиной с электроприводом.
Шили камуфлу армейскую. Меня посадили на застрочку левой штанины, и мне до сих
пор кажется, что почти весь срок, три
зимы и три лета, я шила одну и ту же пятнистую штанину, которая протянулась по
просторам родины чудесной от
монастырского цеха до Владивостока.
С низких беленых сводов текло, сипели лампы дневного света, от чего все
мои товарки были похожи на синюшных
покойниц. В конце нашего бесконечного полуподвала висел портрет нашего
президента, который, улыбаясь, призывал:
"Голосуй сердцем!"
Рядом с президентом висел радиодинамик, похожий на алюминиевое ведро,
под ним находился микрофон, и
каждый день замнач по воспитательной работе (раньше он назывался замполитом)
майор Бубенцов читал нам свои
проповеди, из коих вытекало, что раньше, при коммуняках, было все хреново, а
нынче, при свободе и демократии, остались
только трудности переходного периода.
В те дни я и поняла, что он есть. Тот самый Главный Кукольник. Дернет
за свою веревочку и, ухмыляясь,
разглядывает потерявшую интерес к жизни, оглохшую от стрекота машинок,
дылдообразную, тощую девку, полугорбатую
от бесконечного сидения в цеху и угрюмо-злобную, и ждет, что она выкинет.
Выкинуть я не успела. Выкинула другая.
Веселенькая такая, девчоночка из Ростова, по южному смугленькая,
говорливая и бесшабашная. Не знаю, за что ее
законопатили, но замнач ее доставал, из карцера она почти не вылезала. А может
быть, просто решилась от безысходности и
тоски. Добралась как-то до громадных портняжных ножниц (хотя в цех ничего
острого не проносилось и раскрой делали
вольнонаемные где-то там, на берегу) и насадила себя горлом на лезвия.
Там ее и нашли, за тюками с кроем, на полу. Помню, я страшно удивилась,
что в таком махоньком человеке так
много крови - ею был залит весь пол из древней брусчатой отмостки, она лежала в
кровавой луже.
Я благодарна ростовчаночке: после увиденного мной я поняла, что
выдержу. Я как бы окуклилась, заснула наяву,
отгородилась от жизни зоны невидимой преградой и скользила, как рыба в донных
водах, не прикасаясь ни к кому, не
замечая подначек (а меня таки доставали - будь здоров! - кто-то раскопал, что я
внучка знаменитого академика Басаргина).
Так что мысль о том, чтобы кончить эту волынку, которая называется
жизнью, ко мне пришла здесь, на холме, не
впервой.
И вот тут-то я проморгалась. Утерла слезы, высморкалась и задумалась.
Попыталась закурить, но варежки
промокли и сигареты расползались. Я сняла варежки, подышала на руки и засунула
их под куртку и дальше, приподняв низ
свитера. Залезла пальцами в бриджи и помяла живот пониже пупка. Живот был мягкий
и горячий. И ничего такого под
ним, конечно, не прощупывалось. Похоже, и рано еще. Последняя моя ночь с СимСимом
была чуть больше месяца назад.
Я пробралась пальцами под свитер и потрогала грудь. На миг мне показалось, что
соски чуть набухли. Если честно, как
чувствуют себя беременные женщины, я знала чисто теоретически, потому что ни
разу, как выражалась моя мамулечка, не
"подзалетала". Она с большим неодобрением относилась к тому моменту, когда
почувствовала в своем жизнелюбивом
чреве меня, потому что, как она рассказывала, ее стало тошнить. "Ты меня
заставила блевать все девять месяцев, милая!" -
укоряла она меня, шестилетнюю кроху, занимаясь маникюром. Руки у нее были
прекрасной формы, аристократичные. Она
занималась арфой, и они у нее постоянно были на виду.
Ну бог с ней, с мамулей, а вот я что вытворяю? Жру водку, как последняя
алкашка, трясу свои интимные потрошки
в седле, промораживаю задницу на ледяном мраморе, а главное - травлю сама себя
своими глюками и бедой. Неизвестно
еще, каким химическим дерьмом меня пичкали из капельниц.
А ведь по женской части я не прохудилась, задержка была почти на три
недели, я специально спросила Элгу, не
текла ли я, когда находилась в отключке. Но ничего такого не было, а это могло
значить только одно: своего я добилась и те,
последние, отчаянные ночи с Сим-Симом удались, в смысле пестиков и тычинок, гдето
там уже завязалось, набухает
зернышко, живой плодик, то, на что я так надеялась. Он непременно будет, просто
обязан быть, мой ребеночек! Наш с ним
ребеночек.
И если я не последняя дура, мне надо носить себя, как хрустальную вазу,
немедленно бросить курить и заставить
Цоя вспомнить, чем там кормились китайские императрицы, затяжелев, вернее, чем
они кормили в утробе своих китайских
императорчиков, когда те еще только собирались родиться.
Я прикинула, и получилось, что рожу в сентябре. Хорошее время, летняя
жара уже сменится прохладой осени.
Конечно, это будет мальчик. Пацанка, впрочем, тоже неплохо. Но девочка наверняка
будет похожа на меня. А вот
мальчонка должен быть и будет Сим-Симом. Такой же крутолобенький, упрямый и
сильный. И непременно горластый. Я
засмеялась от радости, будто и впрямь увидела его - с крепенькой розовой
попочкой, крохотными ручками и ножками в
младенческих складочках, с глупыми изумленными глазенками (в этом плане я была
бы не против, если бы он генно
позаимствовал цвет моих глаз, чтобы девки укладывались штабелями). Он будет
теплый-теплый, и от него будет пахнуть
тем, что ни с какой "шанелью" не сравнится, - молочком, нежной кожицей,
душистыми волосиками...
И Сим-Сим, конечно, будет носиться с ним, как с писаной торбой, и
любить его так же, как меня, и немножко
ревновать, потому что отцы всегда балдеют, когда начинают понимать, что для
нормальной бабы ребёнок - это важнее,
единственнее, что ли. Что для нее постельные радости - это еще не все. Двое
становятся по-настоящему едиными, когда они
сливаются в новом сосуде, и этот сосуд - их детеныш.
Я совсем забылась и поплыла в розовом тумане... как вдруг врезалась
всем телом в черную стену.
Господи-и-и! Ведь Сим-Сим никогда его не увидит!
Он же где-то там, под этими венками с черно-красными и черно-белыми
лентами, под раскрошенной лопатами
ржавой мерзлой глиной, в черной глубине, и там ему оставаться навсегда.
Вот тут-то лопнула та невидимая пленка, которая меня еще сдерживала и
как бы заслоняла самое главное. То, о чем
я боялась думать и от чего отгораживалась плачем по тем, кто был для меня
теперь, в общем, не таким уж важным.
Я упала лицом в глину, раскинула руки, прижимаясь всем телом к холмику,
и заголосила, как деревенская баба,
безумно и истошно:
- И на кого-о-о же... ты-ы-ы... меня-я-я... покинул... Да и как же я
без тебя-то-о-о... Родимень-ки-иий...
Оказалось, что ничего вернее этих слов жизнь, точнее, смерть не
придумала. Спасение было только в одном, чтобы
не шизануться вновь, - потерять сознание.
Я не знаю, сколько я пролежала так, но, когда поднялась, солнце уже
висело низко за лесом и по снегу тянулись
длинные тени.
Аллилуйя понуро стояла под холмом, поджав заднюю ногу: ей было холодно.
Где-то в глубине дубравы взревывал
движок. Звук выкатывался на снеговой простор прерывисто, прыгал, как мячик.
Я замерзла так, что не чувствовала ни рук, ни ног. Идти не было сил. Я
сидела и тупо смотрела, как вдали из-за
деревьев выруливает мощный снегоход, похожий на черного лакированного жука.
Рулевая лыжа его прыгала на застругах.
Кто-то, в кожухе, лыжной шапочке, громоздкий и не очень ловкий, трясся на нем. Я
узнала Чичерюкина. Похоже, Кузьма
Михайлыч вернулся из Ленинграда, то есть Санкт-Петербурга.
Он долго поднимался к могилам, скользя по гранитным ступенькам. Сел
напротив меня, пригляделся, вынул
носовой платок, поплевал на него и стер с моей щеки глину.
Он был не похож на себя, наш экс-подполковничек, бывшая краса и
гордость гэбэ. Со своей простецкой
наружностью он был похож на какого-нибудь деревенского Ваню на возрасте; с
широким коричневато-копченым лицом,
громадными, как лопаты, лапами. Внешне безразличный ко всему, почти сонный, он,
словно бы и не просыпаясь, видел и
точно схватывал все своими крохотными, похожими на шляпку гвоздя, глазками. Еще
с большей точностью он все
просчитывал.
Но вот случилось, он не просчитал, а просчитался.
В последний раз я его видела в Питере, за столиком в "Астории", где мы
обедали: Сим-Сим, он и я. Петька Клецов
сказал, что должен дозаправить "мерс", и укатил на бензоколонку. Сим-Сим хохмил
и рассказывал о том, как во
студенчестве просаживал в "Астории" стипендию. Ее хватало на один заход.
Михайлыч выглядел нормально. Сейчас же физия его была серая, как маска
противогаза. Глазки ввалились и
слезились, налитые красным. Было ясно, что он давно толком не спит. Всегда
аккуратные командирские усы его неряшливо
отросли кисточками и были закусаны. И вообще он был какой-то мятый, непробритый,
в седоватой жесткой щетине - как
алкаш, выходящий из долгого запоя.
Конечно, для нашего главного охранника то, что прикончили Сим-Сима,
было полным завалом. Это доказывало,
что как профессионалу ему - грош цена. Но они еще и дружили с Туманским, просто,
по-человечески, по-мужски, ценили
друг дружку. И было понятно, что именно это долбануло по Чичерюкину особенно
больно.
Я не собиралась его винить. Это было бы глупо. Если уж олигарха вроде
Березовского подрывают в его "мерее" или
расстреливают в том же ленинградском подъезде известную депутатшу и исчезают без
всяких концов, то с чего
трепыхаться-то? После драки?
- Ты давно тут? - спросил он хрипло.
- Похоже, что так...
- Кто позволил одной?
- Да брось ты, Михайлыч...
- Пошлешь меня на хрен - брошу, - сказал он. - Есть за что. Не пошлешь
- не чирикай, Ли-завета! Гарантии, что ты
не следующая, нету...
- Что-то узнал? Там?
- Ничего я не узнал. Почти что. Ну-ка кончай мне тут мать скорбящую
изображать! Ты покуда не памятник!
Я не могла разогнуться, и он поднял меня за шкирку, крякнув, навалил на
плечо и снес вниз, как бревно.
- На этой метле с мотором Двинешь? - кивнул он на снегоход.
- У меня моя метла, - сказала я строптиво и поковыляла к Аллилуйе.
Он закинул меня в седло, сам сел на "жука" и поехал впереди, накатывая
дорожку.
Он ехал медленно, но кобылка все равно не поспевала, и он то и дело
давал кругаля вокруг нас и снова выходил в
лидеры.
Я клевала носом, потому что сильно захотела спать, смотрела на
Чичерюкина сверху и вспоминала, как впервые
увидела его. Я только что вышла из узилища, заявилась в город получать после
отсидки чистый паспорт, но щеколдинские
прихвостни паспорта не дали и начали гонять, как шелудивую собаку, с явным
намерением пришить мне, бомжихе, новую
статью (повод бы нашли, за этим бы не заржавело). Горохова мне уже подкинула
Гришку, и я затравленно металась, не
зная, куда унести ноги. Тут возник мой школьный более чем дружок Петюня Клецов,
он и приволок нас с пацаненком
спасаться на территорию, где тогда шустрил по электронике и охранным системам и
дежурил на пульте. Меня и увидел
Чичерюкин, долго разглядывал и наконец спросил:
- А кто вы такая, мадам?
Вскоре на меня наткнулся Туманский, и все переменилось. Когда Чичерюкин
понял, что я дорога его работодателю
и дружку, он стал пасти и оберегать и меня, то есть нас с Гришкой, потому что
это был его долг - охранять не только
Самого, но и тех, кто ему близок.
Потом опять все переменилось - для меня в лучшую сторону - и вот нынче
закончилось. И если бы Михайлыч
сейчас спросил то же самое: "А кто вы такая, мадам?" - я бы не смогла толком
ответить. Потому что и сама не могла понять,
кто я в действительности теперь. Туманского не стало, и не стало, если серьезно,
и меня. Я снова была одна. И вовсе не была
уверена, что та защита, которую выстроил вокруг меня, то есть вокруг нас с
Гришкой, Сим-Сим, окажется надежной:
слишком все было стремительно, сумбурно, как-то вскачь.
Неясная тревога томила меня. Снова приходило то, от чего я почти
отвыкла за последние месяцы: ощущение
бесприютности, одинокости и бездомности. Крыша над головой у меня покуда была, и
никто меня никуда не гнал, но того,
что можно было назвать настоящим домом, своей крепостцой, в которой можно
отсидеться, защититься он нападения, у
меня не было. Прошлым летом Петька Клецов мне сказал не без злости: "Что ты из
себя корчишь, Лизка? Как леди!" "Я
леди, - огрызнулась я, - а ты осел!" "Если и леди, то без определенного места
жительства, - расхохотался он. - Леди-бомж,
ферштеен?"
Это тоже теперь возвращалось.
Такие, значит, дела...
ЛЕДЯНОЙ ДОМ
Чичерюкин подбросил в камин пару березовых чурбаков и пошевелил
кочергой угли. По кабинету Туманского
прошла волна багрового света. Горела только настольная лампа на его рабочем
столе - мастодонистом, на львиных лапах, и
было почти темно. Выпуклая остекленная крыша-фонарь, накрывавшая кабинет, была
чиста и прозрачна, потому что ее
постоянно нагревали какие-то хитрые термоэлементы, и казалось, что стекла совсем
нет: черное ночное небо было близко и
мерцало звездами.
От этого мне стало еще более зябко. Я накинула на плечи шубку, но все
равно мерзла.
- Доходит или как? - спросил Чичерюкин.
Я полистала папку с газетными вырезками, которую мне уже подсовывала
Элга, пробежала глазами его отчетец,
который, как всегда аккуратно, он отдолбал одним пальцем на машинке, и пожала
плечами. Я перечитала все это уже почти
спокойно, словно речь шла не о Сим-Симе.
От Цоя принесли кофейник с убойным пойлом: корица, еще какие-то специи,
ямайский ром, сливочное масло - все
залито крутым кипятком. Я пить не стала. Михайлыч присосался. Ряшка у него
оттаивала на глазах, приобретая свекольный
цвет.
Судя по вырезкам, в первые день-два после того, как расстреляли СимСима,
со страниц печати хлынул вал
возмущения, все кричали о беззащитности наших сограждан. Но вскоре, как по
команде, вопли прекратились, и лишь на
последних страницах в маленьких заметочках утверждалось, что в Санкт-Петербурге
произошла очередная разборка из-за
передела сфер влияния, что убийство С. С. Туманского связано с его коммерческой
деятельностью. Если не впрямую, то по
намекам можно было понять, что Сим-Сим - еще та штучка, свой человек в
криминальной среде. Что от трудов праведных
не наживешь палат каменных. Что, поскольку в делах Туманского много мути, кто
там кого грохнул - не так уж и важно. В
общем, надо было понимать так: чем больше акулы новоявленного российского
капитала пожирают друг друга, тем это
лучше для рядового честного налогоплательщика.
А в каком-то визгливом листке был заголовок во всю страницу:
"Тамбовские волки задрали московского!"
- Почему тамбовские? Разве не питерские? - удивилась я.
- Это все сплошной дым и нежный шепот... - угрюмо заметил Чичерюкин. -
Запущена такая версия, что Семеныч в
Питере тамбовским крутым, которые эту самую Северную Пальмиру под себя гребут,
дорожку перебежал. В этом
направлении уголовка все силы бросила. Из Москвы генпрокурорский "важняк"
примчался. Молоденький такой, зелень, в
общем... По фамилии Трифидов. Как примчался, так и умчался... Я тебе так скажу,
Лизавета, все это сплошная тряхомудия
и тень на плетень. Бег на месте с имитацией активных телодвижений. Одно и
выяснили - ствол краденый, эту снайперскую
штучку еще в девяносто первом со склада воинской части свистнули аж под
Ашхабадом, когда армию делили... А вот
патроны - нестандарт. Спецбоеприпас, словом... Заряд усиленный, пуля тоже
необычная, со смещенным центром. Такая в
мизинец войдет - из пятки выйдет.
- А чего это вы раньше не подумали, куда войдет и откуда выйдет?! - не
выдержала я.
Он болезненно поморщился:
- Не дави. И так тошно. Ты думаешь, с чего я там, в Питере, кувыркался?
- А кто вас знает? Может, на балет в Мариинку ходили? Или в Эрмитаж?
Какого-нибудь Рембрандта смотреть... - Я
понимала, что завожусь не по делу, но жалости у меня к нему не было.
- Там другой балет ставили, барышня... Большого ума не требуется чтобы
понять: дельце-то разваливают. Прессу,
которая из Москвы набежала, потихонечку отсекли. В интересах следствия,
конечно... А сначала крик стоял, чуть ли не до
запросов в Думе. Кто-то прессовал мощно, именно отсюда, из Москвы. Это доходит?
- Да.
- Теперь смотри: в таких делах самое главное - первые не то что дни -
часы! Может быть, даже минуты! А они там
футбол устроили... Ты, конечно, ни черта не помнишь, но первой прикатила бригада
из ближнего отделения милиции!
Пацаны, но раскрутку начали вполне грамотно! Но тут пошли звонки от
начальничков, выяснения. Факт преступления имел
место на территории Питера, так? А Семеныч - московский гость, в Москве
прописанный, и главные дела у него - тут... Ну и
пошла очень квалифицированная волынка - кто обязан вести раскрутку, по
территории и должностям, и что там на
Туманского есть у москвичей, потому что перед питерскими он чистый... И вообще
для них чужой. Пока они там выясняли,
кому и за что министр будет холку мылить, всю мою охрану, всех гавриков и меня
тоже обездвижили. Пошли фиксировать,
кто где стоял, куда смотрел, о чем думал. А у меня на руках была ты, в полном
отрубе, ни хрена не соображающая. Тебя надо
было увозить, пока в психушку не засунули... Ну не в психушку, так в какуюнибудь
клинику для придурков, - я просто не
имел права тебя там оставлять! Среди чужих... Ты же теперь кто? Туманская! Раз
пошла такая пьянка, почему бы под
шумок и тебя не отправить к ангелам в рай?
- В раю меня уже не примут, - сказала я. - У меня, похоже, маршрут
будет в другую сторону, поближе к
сковородкам для грешников. За спасение моей молодой жизни я, конечно, вам буду
по гроб жизни благодарна. Но вот чего
я не пойму: какого черта вы там торчали столько дней сейчас? Если в целом все
было ясно.
- Ну... как сказать... - Он вдруг заморгал глазами, долго ловил
сигаретку в полупустой пачке, потом прикуривал от
уголька из камина, бросая его из ладони в ладонь, хотя зажигалка была на столе,
прямо перед его носом. И я поняла, что
чего-то очень важного он мне открывать не хочет. У него вообще была особенность:
он умудрялся, вывалив ворох словес,
так и не сказать ничего толком. Даже в сильном поддатии. Темнила он был, наш
Кузьма Михайлыч.
- Не очень красивая история вышла, Лизавета Юрьевна... - наконец
заговорил он. - "Шестисотку", наш "мерс",
питерская ментура прихватила. Глаз, в общем, положили на экипаж, и, судя по
всему, исходила эта инициатива от
тамошних погон с большими звездами. Машина почти что новая, хожена не так уж
много, ну а "мерс" - он и в Африке
"мерс". На свою конвейерную цену в сто пятьдесят пять кусков в баксах он,
конечно, уже не потянет, но на стольник -
вполне... Плюс аппаратура, которую мы в него напихали: связь спутниковая и все
такое... Так что прихватили авто
тамошние гаишники, устроили проверку чуть ли не через Интерпол, номера сличили
на движке, на корпусе... И объявили
мне, что машина ворованная, угнана из Бельгии год назад. Такого просто быть не
могло. Потому что брали мы тачку вместе
с Семенычем по предварительному заказу, в фирменном мерседесовском финском
центре, почти три года назад и ждали
заказ долго, за ними всегда очередь... В Хельсинки ездили и гнали оттуда. И
тачка была новехонькая, в целлофанах, смазке,
с заводскими пломбами и все такое. Так что пришлось мне оставлять при "мерее"
водилу, то есть Клецова, чтобы ничего не
раскурочили, и мотаться туда-сюда с копиями растаможки, актом о предпродажном
досмотре, чеками и всякой другой
мутотой... Еле-еле я его назад выцарапал! И теперь опять в гараже стоит. Можешь
удостовериться.
Он даже голову горделиво вскинул и глядел преданно - такой верный
сторожевой барбос с обгрызанными пегими
усами, готовый исполнить любую команду: "К ноге!", "Ко мне!" и все прочее. Но я
ему не поверила. У него были всякие
замы и помы, в конце концов, в московском офисе постоянно торчит дошлый юрист,
который бы не дал и пальцем
прикоснуться к собственности Сим-Сима. И документацией о покупках, продажах и
иных сделках он оснащен выше плеши,
так что заниматься колесами было вовсе не дело Чичерюкина. Помимо прочего, он
был раздавлен смертью Сим-Сима.
Словом, что-то тут было не то и не так.
- Может, хватит петли вить, Михайлыч? - сказала я. - Я же не пальцем
деланная. Чего ты мне говорить не хочешь?
Или сказать боишься? Почему?
Он смотрел на меня слезящимися мутноватыми глазками, понять, о чем
думает, было невозможно.
- Я их достану, Лизавета... Тех, которые его... - начал он. - Дело не в
том, что они меня, как цуцика, "сделали", дело
в том, что Семеныча больше нету. Мне насрать на то, что по Москве ржачка пошла:
"Чичерюкин лопухнулся!" И что в
охранном бизнесе мне кранты полные! Меня с моими гавриками больше к нормальному
делу ни один серьезный человек не
допустит. Пометили меня таким клеймом, что не отмоешься. И не в контракте дело,
в словах этих, что, мол, обязуюсь... И в
том, что платил он мне. Другие бы не меньше платили. А может, и больше. Были,
знаешь, недавно варианты. А в том суть,
что, когда все рухнуло и я не знал, куда податься, и что завтра жрать буду, и на
кой черт я вообще на свете, он сам,
понимаешь, сам нашел меня и сказал: "Как вам нравится весь этот бардак,
подполковник? Мне тоже не очень. Так, может,
покувыркаемся вместе? Все веселей!" А я пил по-черному. Днем на платной стоянке
возле Киевского вокзала шлагбаум
поднимал, а ночью продуктовую палатку одному сопляку кавказцу сторожил. За две
бутылки ночь. Он не позволял обе
уносить. Одну я должен был потреблять на месте. Ему это нравилось, что я его
водку жру. И всегда - под газом. Плюс,
конечно, консервы. Из просроченных. Он знал, кто я, понимаешь? И очень хотел,
чтобы я хотя бы раз пришел на пост в
форме и с наградами. А я врал, что мне по должности мундир был не положен.
Только штатское. И знаешь, что мы первым
делом с Туманским сделали?
- Не знаю, - пробормотала я.
- Клюкнули в каком-то кабачке по случаю знакомства, и он двинул вместе
со мной - увольнять меня из сторожей,
потому что этот черножопый мини-Довгань держал у себя мой паспорт, ибо жутко
боялся, что я выпью или съем больше
оговоренного. Этот недоделанный Рокфеллер из Нальчика начал вопить о том, что я
ему что-то задолжал. Твой Сим-Сим
отслюнил ему купюры. Не знаю сколько. Но этот тип все орал и орал. На его визги
начали подтягиваться дружки. Не знаю
почему, но этот торгаш не хотел со мной расставаться. Ему страшно нравилось, что
у него на подхвате чин в погонах.
Туман-ский его слушал, слушал, потом вынул калькулятор, посчитал и объявил: "У
вас совершенно идиотский учет, сударь
мой! Чтобы выпить заявленный вами литраж, этот человек должен иметь не одну, а
три глотки, как у Змея Горыныча. И
закусывать непрерывно, как десяток крокодилов! И потом - что за цены? Это не
бизнес, а грабиловка! Это неэтично!"
Понимаешь, он говорил об этике этому скоту! Тот, конечно, попер на Туманского...
Ты когда-нибудь видела, как он
дерется? Я - один раз. В общем, мы их смели. Экземпляров шесть, между прочим, с
ножами и цепями. Они кинулись к
ментам... Мы уже разнесли и доламывали палатку, по колено в кетчупе, макаронах и
битом "Жигулевском", когда нас
повязали. И сунули в КПЗ. Не знаю, может, это были менты, которым торгаши
отстегивали за "крышу", может, они им
платили, но уже надоели до чертиков, но все кончилось роскошным пиром в камере
предварительного заключения, с
участием всего наличного состава отделения. Туманский умудрился заказать выпивку
и закусь на всех в ресторане "Прага".
Мы лопали шпекачки, какие-то паштеты, пили, как лошади, а капитан милиции мазал
наши битые рыла зеленкой. Нас
спасла, то есть выкупила, Нина Викентьевна. Утром она нас обоих выволокла за
шкирку и сунула в свою тачку.
Ментура орала: "Заходите еще!"
Чичерюкин шумно высморкался в клетчатый платок и утер рукой глаза.
- Очень трогательно, Кузьма Михайлович, - сдержанно заметила я. Вряд ли
стоило ему упоминать эту самую Нину
Викентьевну. Хотя, пожалуй, я и сама бросилась бы на выручку Сим-Симу, не
задумываясь, во что бы он ни влип. - Но что
из этого следует?
- Очень хочешь все знать? - вдруг совершенно холодно, с неясной
улыбочкой спросил он.
- Да.
- Смотри, не пожалела бы, - предупредил он. Похоже, он вываливал на
меня весь этот треп только для того, чтобы
утопить в словесах какую-то непонятную враждебность ко мне. И все что-то
взвешивал и решал.
- Вы про что?
- Клецова Петюню... Петра Иваныча... давно знать изволите? - Он воткнул
глаза в меня, как гвозди.
- А это при чем? - удивилась я.
- Может, и при чем, - хмыкнул он. - Ладно, я тебе сам скажу: знаешь ты
его со школы. Со счастливого детства
почти что. Так?
- А я этого и не скрывала. Даже от Сим-Сима. Петюнечка - с мозгой.
Дружочек, в общем. Он меня по математике
волок.
- Ты его в персональные водилы к Туманскому на "мерс" протолкнула?
- Нет, - пожала я плечами. - Он его сам с пульта забрал.
- Что у тебя еще с Клецовым было? Кроме, конечно, задачек по алгебре с
тригонометрией?
- А-а... - ощерилась я. - Это вы мне под подол заглядываете?
- Куда надо, туда и заглядываю! - фыркнул он. - Служба такая!
- Да, было у меня с Петром Иванычем, - объяснила я. - Кустик такой был,
сирень махровая... Под которым он меня
трахнул. А может, я его? По первому разу в жизни разве разберешь, кто кого,
Кузьма Михайлыч? Интересно узнать, чем
там папы с мамами занимаются... Только я этого не скрывала и информировала СимСима
о своем первом мужичке. Тем
более что с той сирени уже лет десять оттикало. И, насколько я могу вспомнить,
он просто поржал. Вам как, всех моих
мужиков, которые до Туманского случились, по отдельности перечислить, с
подробностями, или общим списком
представить?
- Зубы уже скалишь? - угрюмо сказал он. - Как всегда? Включилась уже,
значит, после замыкания? Это хорошо... А
я вот - дурак. Не дотумкал, с чего это твой Петя до сих пор неженатый.
- А это вы у него спросите. Сама удивляюсь.
- Я тебя еще не так удивлю. Пошли-ка.
- Куда еще?
- Пошли-пошли.
...Лошади сонно вздыхали в стойлах. В конюшне было парно и угрето и
сильно пахло конским потом и мочой.
Светилась только одна лампочка в проходе, в конце которого были сложены тюки
прессованного сена, перевязанные
проволокой Петька Клецов был упакован не хуже тюка - на руках наручники, ноги у
лодыжек стянуты нейлоновым
шнуром, на шее - удавка из такого же шнура. Он всегда мне напоминал шустрого
ежика - со своей круглой, покрытой, как
иголками, черными, начинающими седеть волосами, востроносенький, с живыми
антрацитовыми глазками, подвижный,
как ртуть. Сейчас он был похож на ежика, которого выволокли из-под гусеничного
трактора: серая фирменная охранноводительская
форменка была измята, порвана, в пятнах, рот разбит, под носом -
корка засохшей крови. Под набрякшими
сизыми веками глаз не разглядеть, только в щелях в глубине что-то угольно
отсвечивало.
Он тяжело дышал, временами что-то булькало в его горле. Петька сидел на
полу, вытянув ноги, а за его спиной
впритык сидел один из охранников, я знала, что его зовут Костик и что он из
бывших штангистов. Он постоянно ел.
Чичерюкинских бобиков я еще путала, но этого не запомнить было трудно Он и
сейчас что-то ел, черпая ложкой из
консервной банки и причмокивая. У него была младенчески-розовая простецкая
морда.
По-моему, они с Петькой дружили.
Я обалдела.
- Что за хреновина? Вы что, ку-ку?!
- Сгинь... - сказал Костику Чичерюкин.
Тот с любопытством посмотрел на меня, пожал плечами и ушел, грохнув
воротцами.
- Ему же... больно, мать вашу! - заорала я.
- Добрая, значит? - ухмыльнулся Чичерюкин. - Ну-ну! Тогда спроси
своего, допускаю, что, бывшего, хахаля, с чего
это он мне по башке съездил и пробовал из "мерса" выкинуться... Как раз на
подъезде к территории, когда нас с ним, можно
сказать, утро встречало прохладой?
- Руки ему так зачем? И петля эта? Вы что его, вешали?
- Как учили в молодости. Спецкурс "Допросы", - закуривая, пояснил
Чичерюкин. - Ладно, теперь ему еще
долгонько придется учиться ходить и даже стоять...
Он присел на корточки, вынул нож, выкинул пружинное лезвие, разрезал
путы на ногах Клецова, снял и откинул
удавку - горло у Петьки было в синих подтеках, - снял наручники и спрятал их в
карман. Петька полулежал неподвижно.
Я присела перед ним и стала платком обтирать его лицо.
Веки дрогнули, лезвием блеснули антрациты, и он сказал хрипло и
скрипуче:
- С-сука...
- Видишь, ничего страшного, - заметил Чичерюкин. - Вполне способен на
точные характеристики!
- Говны-ы, все вы - говны! - дернулся Клецов.
- Может, оно и так, Петр Иваныч, - согласился Чичерюкин. - Поскольку
человек - структура, дерьмом накачанная.
Кого ни ковырни - таким говнецом дохнет, что хоть стой, хоть падай! Может, ты
разъяснишь своей, допускаю, бывшей
подруге, с чего это ты тут такую позицию занял?
Клецов склонил голову, выплюнул на грязные доски сгусток черной крови.
- В чем дело, Петр? - спросила я.
Он молчал, будто и не слышал. Глаз не поднимал.
- Даю уточнение! - опять заговорил Чичерю-кин. - Десятого января сего
года в четыре часа утра, согласно
контракту, Петр Иванович Клецов, двадцати восьми лет, приступил к исполнению
телохрана Туманского. То есть занял
место за баранкой "мерса", в каковом находились вы, Лизавета Юрьевна, ваш супруг
и раб божий Кузьма, я то есть... В
сопровождении нашего джипа "шевроле" с четырьмя охранными персонами мы отбыли в
Ленинград, то есть понынешнему
Санкт-Петербург. Вы с этим согласны, Петр Иваныч? Не опровергаете?
- Да пошли вы все! - огрызнулся тот.
- Не разрисовывайте, Кузьма Михайлыч, - попросила я. - Ближе к делу!
- А я и так близко... Поездка была неплановая, решение о ней Семеныч
принял скоропалительно, за два часа до
отъезда, никто о ней, кроме своих, знать не мог. По расчетам, мы должны были
прибыть в Санкт-Петербург в двенадцать
дня, на все дела Туманский отводил часа четыре, так что в шестнадцать ноль-ноль
мы должны были лечь на обратный курс.
Следовательно, кому-то надо было точно знать, во-первых, что мы выехали именно в
Питер, во-вторых, когда мы там
возникнем и, в-третьих, куда именно там Семеныч намерен отправиться. Про эту
литейку на Охте он сказал, Лизавета?
- Я не помню...
- А я помню. На подъезде к Питеру, в салоне "мерса". Где опять же были
только свои. Включая Петра Ивановича...
Получается так, что кто-то должен был отсигналить питерским сволочам, что мы уже
прибыли, сколько там пробудем и
куда двинемся. Гоняться по Питеру за Туманским этой бригаде, которая его
грохнула, было никак не с руки... Времени на
все про все у них было столько же, сколько у нас, - четыре часа. Может, чего
добавишь, Клецов?
- У вас слишком богатое воображение. Не знал я ничего! Не знал! Ну
подумаешь, выдал звонок!
- Какой еще звонок? - удивилась я. - Ты про что, Петька?
- Про то, как мы в "Астории" перекусывали, шницеля по-венски сухеньким
запивали, а он "мерс" на заправку
гонял, - пояснил Михайлыч. - Вот оттуда, с заправки, он и отбарабанил
звоночек... Отсигналил, значит!
- Кому?!
- А это ты у него спроси! Я-то у него еще в Питере спрашивал. Только,
может, он тебе больше скажет? Все ж таки
не чужие. Родные, можно сказать.
- Ну, Клецов! Ну?!
- Баранки гну, - ухмыльнулся он, растягивая похожие на черные оладьи
губы. - Так кому угодно и что угодно
пришить можно! Уж кто-кто, а вы, мадам, это по себе распрекрасно знаете. И все
не так было, как он плетет. Про то, что в
Питер поедем, мне сам Туманский еще накануне вечером сказал. Чтобы колеса
готовил. Коньячком бар на "мерее"
зарядил... И все такое. Я как раз в гараже с "мерсом" возился, когда мобильник
Туманского сработал. В бардачке. Ну, я взял.
Звонил Кен, из Москвы. Спрашивал, как у Туманского со здоровьем. Заботился...
Ну, я ему про Питер и ляпнул. Что
собираемся. Он попросил, чтобы я, как туда приедем, сразу же на какой-то
аптечный склад позвонил, что, мол, получат по
мозгам, потому что задерживают отправку фур на Москву с этим... для
диабетиков... инсулином... Тимур Хакимович чужой,
что ли? Я и позвонил... Там... Какая-то женщина ответила. Спросила, сколько в
городе будем, какие-то бумаги,
документацию просила в Москву прихватить. Спрашивала, где будем, чтобы их
передать. Ну, я насчет Охты и сказал... Все!
Всего-то!
- Похоже на правду, а? - с надеждой обернулась я к Чичерюкину.
Он беззвучно смеялся:
- Слишком.
- Не поняла.
- Я этот номерок, который из него в Питере вытряс, проверил. С чего и
торчал там столько. Нету по тому телефону
никакого аптечного склада. И не было. В раздевалке он стоит, в гардеробе,
словом, в предбаннике одного гадюшника,
пивнуха такая, с креветками, на Литейном проспекте. И трубку там снимают кому не
лень, кто поблизости, от уборщицы до
любого из поддавал. Называется "Адмиральская каюта": Только адмиралы туда вряд
ли заходят. Все больше шпана... Ты его
лучше спроси, с чего он на меня полез?
- Ха, - ощерился Клецов, - полезешь тут! Он же сдвинулся, Лизка! Не
видишь? Расписывать стал, как меня тут
метелить будут. С допросными процедурами. Орал: "Говори!" А что говорить-то,
когда у него лапы - быку башку отвинтят?
Дурак старый...
- Это кто старый? - встрепенулся Михайлыч.
- О господи! Да идите вы все! - У меня дыхание перехватило от нелепости
происходящего. Вчера пивко под воблу
вместе кушали, в свободное от службы время на спор из своих "Макаровых" бутылки
пустые расстреливали и гирю толкали,
сегодня - грызут друг дружку, как псы подзаборные.
Я вышла из конюшни. В гараже было включено освещение, и я заглянула
туда. Выпендрежная алого цвета "альфаромео"
Нины Викентьевны стояла у стены, накрытая брезентовым чехлом. На брезенте
уже накопилась пыль: с того дня,
как она с собой покончила, в машину никто не садился. Я как-то намекнула СимСиму,
что можно бы тачку продать, но он
словно и не услышал.
Охранный джип черной глыбой отдыхал на яме, тяжелый, как броневик.
. На темно-синем лаке "мерса" играли блики от ламп: его недавно
полировали. Сквозь темные тонированные стекла
просвечивала светло-серая кожа сидений.
Сим-Сим иногда сменял Петьку и садился за баранку сам - погонять он
любил. Но обычно сидел не позади, как
положено персоне Ви-Ай-Пи, а демократично, рядом с водилой. Я открыла дверцу и
уселась в это самое кресло.
Больно стиснуло сердце - в салоне еще, хотя и слабо, ощущался запах
Туманского: он прокурил все тут медовогорьким
голландским трубочным табаком, проливал армянский коньячок из бара -
всякие метаксы, даже подлинные, он не
признавал Пахло еще старомодным парфюмом "Драккар", дешевеньким, но он к нему
привык, а привычек он менять не
любил. Даже брился опасной бритвой "пума", золингеновской, конечно, со сточенным
клинком, которую когда-то купил в
комиссионке на первые заработки. Я нажала на кнопку бардачка Внутри лежали его
перчатки из тонкой кожи. Несмотря на
то что он был громаден, руки у него были аристократические - с длинными тонкими
пальцами. Я стала выкидывать из
бардачка все, что там было: старый кисет с табаком, две "рабочих" трубки в
чехольчиках, аудиокассеты с Высоцким и
Окуджавой, в поездках он слушал только их, пакет с бумажными носовыми платками,
мобильник, тот самый, который
поминал Клецов. Батарейки телефона уже сели, и белый экранчик был похож на
бельмо...
Я старалась ни о чем не думать. Мне казалось, что, если я буду долго о
нем думать и ждать его, гулко простучат
шаги по бетонке гаража, он рванет дверцу и рявкнет:
- Положи все на место, Лизавета! Опять свой нос не туда суешь? Ну нет
там никаких гондонов для других баб! И
баб - тоже нету! Окромя вас, мадам!
Шаги, конечно, прозвучали. Чичерюкин вошел в гараж, пригляделся:
- Ага, вот ты где!
Влез в салон и сел сзади. Посопел сердито:
- Ну теперь до тебя доходит, или как?
- Бред какой-то, - сказала я. - Кто-то кому-то звонил... Аптека эта при
чем? Клецова поуродовали... Ну если
считаете, что он как-то в этом деле замешан, отдали бы его сыскарям. Зачем
гестапо на дому устраивать?
- Так ведь своя крыса завелась, домашняя, мне ее и давить. Домашними
средствами. Его, крысюка этого, голыми
руками не возьмешь. Он любую зацепочку отстрижет и разъяснит по всем законам
логики. Умный слишком. А главное,
склизкий, Лизавета! Я так думаю, что там такая цепочка закручена была, что убери
одно звено - и все посыпется. И я так
понимаю, что некоторые уже и убраны - связники, исполнители, посредники...
- Вы про что?
- Не будь полной дурочкой. - Михайлыч закурил. - Иначе он и тебя
"сделает". Вежливо так, знаешь, со своей
улыбочкой! Это все Кена работа. Во всяком случае, его проект. У тебя в голове
хоть что-то осталось? Или сплошной
сквозняк? Ну что молчишь?
- Да бросьте вы! - не сдавалась я. - Дали вам по мозгам, вот вы
виноватых и ищете! Вас послушать, так выходит,
что Кен Петьке платил.
- А зачем платить? - вздохнул Михайлыч. - Петька и так на все готов.
Бескорыстно. И ты мне тут горбушки не лепи,
Лизавета Юрьевна! Он в тебя до сих пор втюренный! И ты это распрекрасно
знаешь... И нравилось тебе все это - в койку с
Семенычем, а на нервах Клецовых, как на мандолине, играть... Эх, бабы!
Предупреждал я Семеныча, просил даже
поосторожнее быть с этим кобельком. А он только зубы скалил, нравилось ему, что
у него твой Ромео - в холуях. Лизавета,
мол, не против... И ты, мол, не возникай! Веселился. А может, ему просто приятно
было, что он от мужичка почти в два раза
моложе тебя отсек?
Я молчала. Пакостно мне было. Горько. Заигралась девушка. И чего уж
теперь-то хитрить перед самой собой. Был
Сим-Сим. Но где-то рядом вращался и Петро. Первый, кто распечатал мой конверт. А
такое не забывается. Такое - на всю
жизнь. Что-то такое там, в утробах, все равно все помнит. Иначе бы он мне не
снился. До сих пор. Хотя и редко. Я этих снов
боялась.
- Если вы каждого, кто ко мне клеился, на конюшню потащите, вам филиал
Лубянки тут открывать придется.
Глупость все это, - сказала я. - Дайте ему расчет - и в три шеи!
- Это что? Всерьез? - вскинул на меня глаза Михайлыч.
- Очень.
. - Извини, конечно, но где у тебя такое решение возникло? В голове
все-таки или в той плюшке, которая промеж
ног?
- Хамите, Кузьма Михайлыч!
Я хотела вылезти из "мерса", но он цепко ухватил меня за плечо:
- Слушай сюда! Вот-вот Кен здесь прорежется. Знаешь что будет? Я тебе
скажу, как он дела повернет. Сиди!
Он шептал хрипло, разрисовывая, что будет. А я почти не слушала. Клецов
был, кажется, прав. У Михайлыча тоже
что-то в мозгах замкнуло. Как у меня.
Он наконец иссяк. Я высвободилась и ушла.
Дом стоял на бугре почти неосвещенной глыбиной, и я впервые заметила,
как он нелеп. Когда-то тут была база
отдыха для кремлевских чинов, не из очень высоких. С близким охотохозяйством.
Нина Викентьевна обустроила
трехэтажку, но дело до конца не довела. Внутри все было продуманно и классно, на
хорошем евроуровне. Но снаружи дом
был похож на денди в зипуне и валенках: евроокна с тонированными стеклами - в
тяжелых кирпичных стенах, крыша из
итальянской черепицы, с остеклением над кабинетом Сим-Сима, а портик со
сталинскими колоннами, и над ним - еще не
сбитая лепнина - трактора и знамена из гипса.
Раньше я этого не замечала - в этот дом меня ввел Сим-Сим, и все здесь
мне казалось прекрасным.
Я добрела до суперспальни и, не снимая шубы, бухнулась навзничь на
кровать. Под головой, под покрывалом
захрустело - это Гаша засунула туда свою целительную подушку с сеном Было тихо,
дом спал, и я слышала, как лихорадочно
пульсирует кровь в висках.
Кажется, мне удалось сдержать себя, когда Чичерюкин помянул Кена. Меня
тоже что-то тревожило в его
поведении, но я все еще не могла заставить себя поверить в его двурушничество.
Все было нелепо и гнусно. Единственное,
что до меня дошло сразу же, - у Михайлыча нет никаких доказательств, ничего
реального. Иначе он бы так не метался. То,
что он держался в стороне от официальных законников, было понятно: если их
допустить к делам Туманских, могли
всплыть кое-какие их делишки, от которых бы затрясло все фирмы и фирмочки.
Бизнес и закон в России нынче понятия
несовместные.
Света я не включала, пялилась в потолок, и там, между этими а-ля Шагал
летучими молодоженами будто
всплывало темное и непроницаемое, как маска, лицо Кена, с бархатисто-темными
ласковыми глазами, со щеточкой седых
усов, подстриженных по-английски... В моих глазах возникла сухопарая фигура,
делающая его похожим на отставного
колониального британского служаку. Он вообще здорово смахивал на англичанина -
манерами, стилем одежды. Надо было
видеть, как он курит, держа в изящно-ломких пальцах дурманно ароматную китайскую
сигарету, - он курил только
гонконгские, соусированные, которые ящиками привозил из своих деловых ездок...
Мне даже показалось, что я ощутила
запах этого дымка, пряный и слишком сладкий.
Первое время, после того как мы познакомились, я даже не знала, что
фамилия его - Кенжетаев: Элга усекала все
фамилии и имена. Чичерюкин у нее был Чич, Кенжетаев - Кен, я - Лиз, если не
считать тех случаев, когда она бывала мной
недовольна. Тогда я становилась "Элизабет" или "Басаргина".
Я поднялась, включила ночник, сдвинула стенную панель, за которой был
небольшой встроенный в стену сейф, и
набрала код. В сейфе было десятка три одинаковых папок - персональные досье. Их
собрала еще Нина Викентьевна.
Туманский, когда решил ввести меня в курс дел, мне их показал.
В основном это были досье на противников и конкурентов Туманских. Там
были подробности о том, что эти люди
тщательно скрывали, включая грехи молодости, тайные пристрастия - начиная от
запоев и кончая снятыми судимостями,
реквизиты анонимных счетов в банках, перечни недвижимости, суммы взяток, которые
давали и брали, и даже награды и
звания, полученные ни за что. Я еще удивилась, что среди этих папок есть досье и
на ближнее окружение: на Кена,
Чичерюкина, помощника Туманской - Вадима и даже Элгу... "Господи! А это-то
зачем? Они же свои!" "Сейчас своих не
бывает, - нехотя сказал Сим-Сим. - Сегодня - свой, завтра - чужой. И наоборот.
Погляди. Это тебе полезно. Привыкай,
Лиза".
Привыкнуть к этому я не могла. Мне почему-то было жалко этих людей.
Особенно голубых, то есть педрил. Их
среди значительных персон, которых то и дело показывали по ТВ, оказалось на
удивление много.
Я вынула папку, на которой было написано "Кен", и стала листать.
Биография у него была - будь здоров. Мать
русская, отец казах. Учился в Ленинградском горном институте. С Сим-Симом
познакомился в какой-то геофизической
экспедиции на Колыме, где проходил практику. А Туманский был простым рабочим. С
тех пор и корешуют. Тут была и
фотография: молоденькие, тощие Сим-Сим и Кен, в ватниках и резиновых сапогах,
стоят, обнявшись, и смеются...
Судя по всему, Туманский всегда ходил по краешку, а Кен делал
нормальную карьеру, член партии, брошен на
укрепление кадров в Темиртау, на Казахстанскую Магнитку как национальный кадр,
перетащил себя из геологии в
металлургию, для чего заочно окончил Институт стали в Москве. Первая крупная
сделка, которую ему организовал СимСим,
- левая поставка белой консервной жести на плавучий рыбзавод, промышлявший
камчатского краба близ Японии...
Еще во времена Брежнева.
Ну это даже я поняла, куда консервы шли: тоже налево, за валюту,
конечно. Подробностей я не разобрала. Дальше -
больше. Первый кооператив на паях с Туманскими "Звезда Востока" в Талды-Кургане
- по обработке шкур и кож. Под
Алма-Атой, в плодоовощном совхозе, подпольный цех по пошиву дубленок - тогда они
были жутко модные - из этих самых
кож...
Потом - Москва. И уже Кен выбивает для Туманских кредит из бюджета. На
строительство жилых домов для
офицеров из Германии, когда нас оттуда фрицы надумали вышибать.
Одним словом, плетенка будь здоров! Одна у них команда. Во всяком
случае, была.
С восемьдесят пятого года параллельно с другими делами Кен ввинтился в
систему Внешторга, служил
референтом, ездил на Тайвань и в Китай. Освоил китайский - классический и
диалект. Оказывается, у них, узкоглазеньких,
единого языка нет. Служил Кен Отечеству недолго - через три года его поперли. За
ерунду, в общем, - за использование
служебного положения в личных целях. В досье была копия приказа, из которого
можно было понять, что Кен пер из
командировок бытовую электронику в презент начальничкам: цветные телики,
видеокамеры, видеомагнитофоны, телефоны
с "памятью" - в общем, всю эту фигню, которой нынче забиты палатки на ярмарках и
павильоны на бывшей ВДНХ. Но
тогда за это и сесть можно было. Тем более что тащил все это Кен в товарных
количествах. С чем его и застукали во
Владивостоке, на таможне, через которую он пытался пропихнуть судовой контейнер
с этим барахлишком. Насколько я
поняла, отмазала его от неприятностей Нина Викентьевна.
Попереть-то его поперли, но кое-какие связи он сохранил. И когда
"империя зла" пошла сыпаться, уже в адрес
головной корпорации Туманских "Система "Т" косяком пошли, в основном с Формозы,
то есть с того же Тайваня,
разнообразные детали, из которых в цехе оборонки под Подольском начали собирать
"на коленке" те же видики и даже
редкостные по тем временам компьютеры.
Был еще и текстиль в гомерических количествах.
Расплачивались безвалютно, нефтью и минеральными удобрениями. Это уже
касалось только Туманской. Как она
их добывала - неизвестно.
А вообще-то я обнаружила в папке почти все, что касалось Кена (видно,
не один Чичерюкин, или кто там был до
него на посту главы корпоративной безопасности, старался). Размер обуви и
одежды, любимые напитки, любимый тип
женщин, их возраст - от шестнадцати до двадцати пяти, натуральные блондинки,
скандинавского типа, малообразованные.
Приводился список телок, с которыми он имел дело более или менее долго.
Оказывается, москвичек и даже ленинградок он
сторонился и регулярно выезжал в секс-туры в Ригу, какой-то Цесис, в Таллин и в
Друскининкай. Судя по списку,
трахнуться он был не дурак, но при всем при том тяготел к постоянству в
отношениях: одноразовых профессиональных
шлюх не любил. Может быть, потому, что в молодости (об этом сообщалось в графе
"Здоровье"), пару раз подхватывал
триппер.
Женат он ни разу не был, правда, была запись о ребенке, которого ему
родила какая-то Роза Калкенова в Алма-Ате.
Его "коллективная супруга" состояла в основном из спортсменок, была даже одна
кандидат в мастера по санкам и одна
горнолыжница. С последней он как-то провел отпуск в Давосе. О чем тоже была
запись.
Эта самая Нина Викентьевна в который раз потрясала меня до таких
подробностей могла додуматься только
женщина, и, кажется, это никак не связывалось с делами. Проглядывало то и дело
элементарное бабское любопытство, на
уровне сплетни. Может, ей просто потрепаться не с кем было?
Но я, как всегда, ее недооценила.
Дальше шло то, что Кен тщательно секретил и скрывал от Туманских.
Фотокопия записки от муллы из Самарканда.
С пометочкой об оплате полученной информации. Сумма была приличная, три куска в
баксах. Из записочки следовало, что
в восемьдесят пятом еще сравнительно молодой Кен выезжал по турпутевке в Египет.
На самом же деле он втихую
совершил хадж, путешествие в Мекку, как правоверный мусульманин. После чего
получил почетное звание "хаджи", право
носить зеленую чалму и, вернувшись, позволение от этого самого муллы не
совершать ежедневного намаза, согласно
Корану, как "путешествующий". Вот это да! Ведь Тимур Хакимович тогда еще
оставался членом партии!
У меня челюсть отвалилась от изумления. Первое, о чем я подумала, так
это о том, что Кен имеет право на четырех
жен. Так, может, у него не просто гарем из этих белобрысых телок? Может, он себе
жен подбирает? Вообще, что Кен во чтото
всерьез верует, хоть в Магомета, хоть в Христа, хоть в Будду, представить
было невозможно.
Он был не просто светский и изысканный. Он смотрелся как нормальный,
пусть стареющий мужчина плейбойского
"разлива". Я представила его в арабской белой рубахе до пят, в этой зеленой
чалме и золоченых туфлях с загнутыми носами,
как у старика Хоттабыча, - и рассмеялась. Первый раз за все это время.
Я смеялась долго, пока не поняла, что срываюсь в истерику, и заставила
себя заткнуться. Тем более что я
наткнулась на листок, на котором прыгающим почерком Туманской, острым и
совершенно не женским, было написано:
"Родной мой медведик!"
Значит, вот как она называла Сим-Сима. Мне стало не по себе. Как будто
я увидела их в постели. Вместе.
Я посмотрела в конец письма. Нина Викентьевна была очень аккуратная и
всегда ставила дату. Еще она всегда
рисовала птичку с огромным носом. Ей казалось, что нос у нее великоват. Хотя это
было не так. Он был пряменький и
узкий, с чуть заметной горбинкой повыше переносицы и с чуть более чем надо
вырезанными ноздрями. Она
подписывалась: "Твоя ворона".
Птичка была и тут. И дата тоже. Одиннадцатое июня прошлого года. Она
писала это за сутки до того, как села в
свою "альфу", смылась от охраны, запутав их джип на лесных дорогах вокруг
водохранилища, и нашла место, где ей никто
не мог помешать: на пустынном полуострове, близ раскуроченной старой церквухи.
Парни из моей школы называли это место "трах-площадкой". Летом, по
выходным, мы добирались туда из города
по Волге, а потом по водохранилищу на чьей-нибудь казанке, жгли костры, пекли
картошку, купались и балдели от рока и
портвейна "Кавказ". У меня с Петькой Клецовым там все и состоялось. Недели за
две до выпускного вечера. Но это было
так давно, что казалось неправдой. А вот что Туманскую занесло именно туда -
было странным совпадением. Подозреваю,
что все это штучки того же Главного Кукольника.
Она выпила водки, наверное, чтобы не было так страшно, и пульнула в
себя чуть пониже левой груди из
итальянского газового пистолета "полицай-автоматик", переделанного под патрон от
"Макарова" Пистолетик до сих пор
валяется где-то в доме. То что Туман екая грохнула себя, до сих пор знают только
два-три человека. Официально (это
Туманский так устроил) - инсульт, кровоизлияние в мозг.
От бесконечной изматывающей работы, дикого напряга, от того, что эта
бывшая школьная учительница
математики откуда-то из Средней Азии, засвечивая себя публично лишь в той мере,
которая была полезна для ее дел, не
только оперировала Большой Монетой, но подгребала под себя все, что сулило
профицит уже не в столице (она была уже
поделена) а в отдалении от нее, включая ближнее зарубежье.
Про это, последнее, письмо я ничего не знала Может быть, Сим-Сим
засунул его в папку, когда готовился к
отъезду?
Самое чудное - там не было почти ни слова о том, что она задумала, на
что уже решилась.
"Прошу тебя, прими эту писульку совершенно серьезно. Ты всегда
отмахиваешься и начинаешь смеяться, когда я
пытаюсь говорить тебе о Кене. И веришь ему, как самому себе. Ты ошибаешься. Тех
мальчиков, которые мерзли в одной
палатке и пили биомицин по девяносто пять копеек за бутылку давно нет. А может,
и не было.
Я никогда этого не говорила, потому знаю, что бы ты с ним сделал, но
Тимур регулярно предлагает мне руку и
сердце. С тех пор. И никак не может простить себе, что именно он познакомил тебя
со мной. Помнишь, в альплагере на
плато Чимбулак Он твердит, что никогда не женится, потому что есть я. Это
лестно, конечно, но, по-моему, неправда. На
этом свете есть только один человек, которого он любит без дураков, - он сам.
У тебя вызвало только иронию, когда я добыла доказательства, что он
омусульманился. Втихую от нас. Дело не в
том, что он сел зубрить суры. Он примет и католичество или пролезет в якутские
шаманы, если почует, что это пахнет
большими деньгами. Между прочим, он действительно принюхивался к якутским
алмазам, о чем ты и не подозреваешь, но
получил по носу. Помнишь его ездку в Иран в восемьдесят четвертом? Он понял, что
урвать свой нефтяной кусок легче
правоверному, чем европейцу. Но что-то у него сорвалось. Что именно? Ты знаешь?
Я - нет.
Он давно ведет свою игру. Не знаю, сколько он уже упер из кормушки, к
которой мы его допустили. Он лукав и
скрытен. Но пока есть, то есть была, я, я его сдерживала. Ты - не сможешь. Я
тебя не прошу, я тебе просто приказываю -
выводи его из дел, откупи его доли, они не так уж велики. И, бога ради, не
допускай, чтобы он и дальше был рядом,
дистанцируйся. Извини за сумбур, все детали - у Беллы Зоркие. Обещаешь?"
Дальше была та самая птичка со шнобелем и "Твоя ворона".
Мне стало так плохо, что я плюнула на свою беременность и закурила.
Белла Зоркие? Ага, это та самая финансово-гениальная главбухша из
главофиса на Ордынке. Которая химичит с
"голубыми фишками" на бирже. Такая крашенная в платиновый "блонд", пухлая и
сдобная кулебяка лет за сорок, с
младенчески невинными глазками. На которой от ее объемов все платья лопаются.
Отчего она и щеголяет в каких-то
бурнусах, похожих на шатры цирка шапито. Хотя на нее вкалывает сам гениальный
кутюрье Юдашкин.
Мне она нравилась. Несмотря на все свои образования, включая бизнесшколу
в Гарварде, она материла свою
обширную команду, как торговка с одесского Привоза, травила анекдоты и
жаловалась мне: "Ох, деточка, я же ничего не
кушаю! Тогда скажите мне, зачем я опять пухну?" Эти телеса прикрывали
сверхмощный интеллектуальный компьютер, и
внешность обманывала всех и вся. Жалости, если для дела, она ни к кому не
испытывала. В сопли и вопли кредиторовзадолжников
не верила. И обдирала их, как Соловей-разбойник калик перехожих в
муромском лесу.
Чичерюкин как-то сказал, что Белла такой колобок, которого ни одной
лисе не слопать: у нее было три паспорта -
российский, израильский и почему-то гражданки ЮАР, где у нее вроде был фиктивный
супруг - винодел по фамилии
Блюменталь, и она то и дело грозилась: "Еще немножечко - и мотану я от вас,
деточки... Негров по плантажам гонять и
херес лакать! Вольдемар тоскует!" Своего Вольдемара она видела всего несколько
часов, когда слетала куда-то под
Кейптаун бракосочетаться. Это было еще при первой Туманской. Как она ко мне
относилась - не знаю. В курс дел, по
настоянию Сим-Сима, вводила толково, но посматривала искоса, с не очень добрым
интересом. Она да еще два-три
человека были в курсе, что Сим-Сим переводил на меня все свое добро.
Кен не знал.
Только теперь до меня дошло, что Сим-Сим исполнял распоряжение своей
Нины - выводить Кена из игры и
держать на дистанции.
Что-то было еще, чего я не знала и о чем помалкивал Михайлыч.
Может, стартовый выстрел, после которого Туманский рванул бы в свой
марафон.
В эту ночь я в который раз поняла - ее нет, но она все еще есть.
Остается. Во всем. И мой Туманский просто
исполнял ее волю.
А Чичерюкин близок к истине: почуяв, что его спихивают на обочину, Кен
мог на многое решиться.
Но как это доказать? И кто будет доказывать? Закон у нас не для таких,
как Кен. Дышлообразный. Это уж я по себе
распрекрасно знаю.
Заснуть я не могла. Закрыла сейф, проверив еще раз код, оставила шубу
на кровати дрыхнуть вместо себя и побрела
по дому.
Все спали и всё спало.
Я включала и выключала электричество, зашла в гостиную, зачем-то
посидела в столовке за круглым столом на
двенадцать персон, тоже дворцовым, с черным двуглавым орлом на наборной
мозаичной столешнице, потом спустилась в
бильярдную.
На одном из столов (всего их было три) белели шары из слоновой кости,
лежал намеленный гибкий, как хлыст,
любимый кий Сим-Сима. К столу был придвинут высокий стул.
На этот стул он подсаживал Гришку. Учил бить по шарам. Мальчонка
хулиганил, хихикал и бросался шарами. Гдето
он там спал сейчас, выше этажом, со своей нянькой Ариной. Но видеть мне его
почему-то совершенно не хотелось.
Здесь тоже пахло табаком Сим-Сима. На стойке бара для игроков стояла
початая бутылка коньяка "Ахтамар". Ее
почему-то так и не убрали. Я пригляделась - на зеленом сукне уже был легкий
налет пыли. Значит, эти тетки со швабрами
сюда и не заглядывали.
Творился, конечно, бардак, но мне стало как-то уже все равно. Котельная
работала на полную катушку, и дом был
прогрет до духоты, но мне было холодно. Словно все кругом заледенело - стены,
пол, потолок.
В доме были люди, но и их для меня как бы не стало.
Если пустота может пахнуть - я ощутила этот запах совершеннейшей
пустоты.
Из дома вынули душу.
Я поняла, что для меня здесь все закончилось.
Я просто не смогу быть здесь.
Может быть, я теперь вообще не смогу - быть.
Нигде.
Такие, значит, дела.
"ИЕЗУИТЫ, КТО ТАКИЕ?.."
Букет был офигенный - плеть лозообразной орхидеи, поросшая нежным
зеленым мхом. На плети синими звездами
светились сами цветы, с желтыми влажными пестиками, пушистыми на конце. Ясно
было, что цветики эти ох как дороги и
приперли их в февральскую Россию откуда-то из-за южных морей, оттуда, где всегда
лето. К цветам прилагался алый
картонный ларец с надписью золотыми иероглифами. Внутри, в гнездышках на красном
бумажном бархате, были
шоколадные вазочки, амфоры и кувшинчики, видимо с ликером или ромом.
Помимо этого, Кен привез из Москвы спеца по психам, профессора
Авербаха. Тот прибыл в сопровождении белого
микроавтобуса с медицинской аппаратурой: Кен организовал обследование без отрыва
от спальни, куда и потащили все эти
ящики с мониторами, провода и присоски.
Кен обращался со мной, как с драгоценной вазой из лепесткового
китайского фарфора, осторожно коснулся губами
моей руки, смотрел ласково и печально.
- Ну вот мы с вами теперь и одни, Лизавета, - глухо сказал он. - Не
думал я, знаете ли, что все - вот так... Но об этом
- потом! Сначала - медицина. - Обычно смугловато-темное, в сетке морщин лицо
Кена сейчас было серым. И губы тоже
серые. Он словно выцвел за то время, что я его не видела. Белые усы его казались
наклеенными, седая шевелюра - париком.
Одет он был, как всегда, безукоризненно. В знак траура на нем был галстук из
черного муара.
Я смогла только молча кивнуть, и он покинул спальню.
Профессор Авербах оказался веселым мужичком - недомерком, кудлатым, с
черной бородой и усами, похожий на
цыгана-конокрада. У него были разбойничьи, пронзительные глаза, с ослепительно
белыми белками. Никакого сочувствия к
страдалице он не проявлял. И когда я завздыхала, изображая полную немощь, он
сдвинул на лоб зеркало, при помощи
которого исследовал мое глазное дно, и рявкнул:
- Хватит жалеть себя! Не мешайте работать!.. Его мужеподобная медсестра
демонстрировала усиленное внимание к
моей особе - замыливала грехи. Сняла с меня косынку и начала лепить на темя,
виски, затылок многочисленные присоски.
Я ухитрилась сделать Авербаху "глаз-кокет" и осведомилась томно:
- Ах, док! Зачем меня остригли?
- Было подозрение на закрытую черепно-мозговую... - пробурчал он. - Вы
же там где-то своим набалдашником
крепко приложились. Падали, мадам, без чувств. Так докладывали... Ничего, волосы
гуще будут!
Он играл на мне, как ударник на барабанах, лупил молоточком, тыкал
пальцем в точки по всему телу, и я дергалась,
как припадочная.
Я впала в трепливое состояние и, когда они начали снимать
энцефалограмму, не удержалась от вопроса:
- Ну и на кого я похожа, доктор? Прекрасная девица в объятиях
осьминога?
- Заметь, у нее словесный понос, - сказал он сестре, покосившись на
меня.
Я обиделась и замолчала. Он взял в руки полотнище с путаницей линий от
самописцев, и они начали
перешептываться.
Потом присоски отлепили, на голову нахлобучили металлический шлем
величиной с тыкву, включили его и
уставились на экран монитора, где дергалось и пульсировало что-то серое и живое.
Что-то там жутко заинтересовало Авербаха.
- Я буду жить, доктор? - не выдержала я.
- Жить? На вас пахать можно, мадам... Наверное, у него был такой стиль
обращения хамский, хотя глаза
удивительно мягкие, обволакивающие, словно затягивали тебя в бездонную глубину.
От сухих рук исходил ток ласкового
тепла, а от всего его облика - грубовато-нежное, самцовое. И я подумала:
наверное, пациенток он в себя втрескивает в две
минуты.
- Пусть он тебе справку выпишет, Лизавета! - громко сказала Гаша,
настороженно светившая из угла глазками. -
Юридическую... Что, мол, так и так. Ты не псих, а вполне нормальная. Покуда тебя
в какой-нибудь дурдом не упекли!
Авербах уставился на Гашу с большим интересом.
- Ого! Вот это бабулечка! Ах какая бабулечка!.. Подушечка эта с
травками, сенцом... ваша работа? - помял он
хрустевшую подушку под моей головой. - Слыхал! А видеть - не доводилось.
- "Сонная" подушка... - пояснила Гаша.
- На метле не летаете?
- Крещеная я, милок. Не полагается.
- А боль снять можете? Головную? Или зубы заговорить?
- Я по другому профилю, - осмелела Гаша. - Кишечным потрохам. И
мадамским делам. А зубы - это ты мне
заговариваешь! Пиши справку.
- Рад бы, но не могу. Не имею права на такое заключение - что кто-то
нормальный. Нормальных на этом свете не
бывает. У каждого свой бзик. Норма понятие статистическое. Вот вы как считаете:
вы в норме?
- А ты?
- И не надеюсь.
- Жулик он, Лизавета! - твердо сказала Гаша. - И все они тут жулики!
Как начнут обдирать, все карманы
вывернешь. И будешь ходить в придурках до скончания века. Докажут, что ты не в
себе, и ничего не сделаешь.
- Гаша... Гаша... - попробовала я ее урезонить.
- Сто лет Гаша! - Она встала. - Опять тебе яму роют. А может, уже
вырыли. Нехорошо в этом дому. И кругом тебя
муть и крутеж. Была б ты голая - выкрутились бы. А ты ж барыня теперь, хозяйка,
при деньге... Глаза промой, они ж уже
присосалися! А ты уши развесила!
Гаша в сердцах плюнула и ушла.
- Любит вас? - спросил Авербах.
- Няня же. До сих пор - няня! Между прочим, ваши услуги - валютные? Кто
платит?
Авербах почесал макушку озадаченно и посмотрел на сестру.
- А этот самый... Который нас привез.
Это я и без них знала...
Потом он держал меня за руку, а я выкладывала все на свете: про
зеркальные осколки и что помню, чего нет.
Наверное, он что-то со мной гипнотически делал, потому что мне становилось очень
тепло, уютно и покойно. Что-то он
такое в меня перекачивал, из глаз в глаза. И казался почти таким же родным, как
Панкратыч или Сим-Сим. Я его
совершенно не боялась. И не стеснялась ни капельки. Я ему даже про ребеночка
сказала. Который у меня будет.
Потом они ушли. Задернули шторы и сказали, чтобы я отдыхала.
Но расслабона не вышло, в спальню сунул нос Чичерюкин. Он был
отполирован, отмыт, в хорошем костюме,
крахмалке, с галстуком.
- Как ты?
- В цветах, как в гробу. Видите?
Он уставился на букет на столике. Тот был еще в целлофановой завертке,
с лентой.
Я хотела взять цветы, но он отвел мою руку:
- Пахнет как-то не так. И видишь - блестит что-то... Как маслом
намазано.
- Ну это понятно: везли-то небось из какой-нибудь Колумбии.
Обыкновенный консервант.
- Знаем мы эти... консерванты!
Я глазом моргнуть не успела, как Чичерюкин переломил через коленку
букет, сминая соцветия, и затолкал его в
мусорную корзину возле дверей.
- Зачем?! - Мне было жалко букета.
- Кивелиди, наверное, тоже хотел спросить "Зачем?". Да не успел.
Я с трудом вспомнила, про что он. Про московского банкира, которого
кто-то отравил солями таллия, подсыпав яд
в трубку телефонного аппарата, стоявшего на его столе. Они как-то трепались про
это с Сим-Симом.
Михайлыч сунул нос в сундучок с шоколадками.
- Трогала? Не успела? Слава богу!
Он зафуговал коробку под кровать, почесал нос:
- На анализ придется... Проверим!
- Вы бы свою черепушку проверили! - посоветовала я. - Пока они
аппаратуру не утащили и пока здесь этот
Кашпировский на пару с Джуной.
- Вот получишь по мозгам по всей программе, может, хоть тогда дойдет.
Учти, у него уже собственная охрана. Я их
не знаю. Главное - не заводись. Просто слушай... Я кабинет Семеныча с пульта
тоже на прослушку подключил, на запись.
Если что...
В дверях маячила Элга.
- Рекомендую - никаких мехов! - затараторила она. - Все из английской
коллекции "Деловая леди". Каблук -
низкий. На голове - чалма. Низка черного жемчуга. И не забывайте, Лиз, вы еще не
имеете твердости после нервного
потрясения. Стиль - трепетная лань. Платок в сумочке, возможно, понадобится
скорбная слеза. И как можно искреннее -
совершенно тупое непонимание. Вы ничего не подозреваете! Красная Шапочка в
гостях у бабушки...
- Господи, и вы туда же, Карловна?!
- Я уже давно "там", - посерьезнела она. Янтари ее были блекло-желтыми,
рот - в злом оскале, она была как рыжеогненная
рысь. - Этот богдыхан уже объявил мне, что я могу подыскивать другую
работу. Так что, если вы оторвете ему
яйца, я не буду иметь возражений.
- Видишь, он уже и тут хозяин... Торопится! - сказал Михайлыч.
Только сейчас до меня стало доходить, что Чичерюкин прав в своих
подозрениях.
Минут через двадцать, засупоненная, придав своей бледной морде
золотисто-смуглый оттенок, обработав реснички
и бровки, кинув блики теней на веки, накрасив сливовой помадой с блеском губы,
напялив темно-лиловый сюртучок и
прямую юбку пониже колен и нахлобучив на лысину чалму, я понесла себя в кабинет
Туманского.
В предбаннике наш Костик и незнакомый охранник играли в шашки. Охранник
вскочил, уточнил, кто я такая,
отворил дверь в кабинет и осведомился, примет ли меня Кен. Костик чуть заметно
подмигнул мне.
Такие, значит, дела: в кабинет Сим-Сима я без спроса войти уже не
могла.
Кен поднялся из-за письменного стола и надел пиджак. До этого он был в
рубашке и подтяжках. В камине горели
дрова, люстра и все бра были включены, в кабинете было ослепительно светло, чего
Сим-Сим не выносил.
Психиатр (или психотерапевт?) Авербах сидел, вытянув ноги в кресле близ
столика на колесиках, и смаковал
коньячок Туманского. Он тоже встал и дождался, пока я плюхнулась в кресло близ
стола.
В пальцах Кена курилась китайская сосалка, и в кабинете уже стоял
дурманно-сладкий запах его табака.
Он был в сильных очках, зрачки расплывались, и уловить выражение его
глаз за стеклами было невозможно.
Только по тому, как он хрустнул пальцами и забарабанил по столешнице, я
догадалась - нервничает.
Фотография в самшитовой рамке, стоявшая на каминной доске, была
сдвинута. Я поняла, что он ее рассматривал.
Фотография была идиотская, но другой у меня не было. Из загса нашего городка. Я
в распахнутой шубейке, поддатый СимСим
с бокалом шампанского в руках, служительница, которая нас бракосочетала, на
фоне триколора и городского герба с
рыбами и якорями. Из-за ноги Туманского выглядывает и корчит рожицу Гришка,
похожий в своем комбинезоне на
гномика.
- Как вы себя чувствуете? - спросил, разглядывая меня, Кен.
- Вашими заботами, - проникновенно произнесла я. - Если бы не вы...
- Пустое, пустое, - улыбнулся он. - Но вот доктор считает, что вам еще
надо... понаблюдаться! Не так ли?
- Можно и так, - пожал плечами Авербах. - Во всяком случае, сменить
обстановку - очень даже не помешает. Но, в
общем, все приходит в норму. Вы - сильный человек, мадам! С чем я вас и
поздравляю. Впрочем, себя тоже.
- Медицина рекомендует, а я не возражаю, - сказал Кен. - Это -
загранпаспорта... - Он порылся в каких-то бумагах
на столе. - Ваш, на вашего приемыша... Григорий, кажется? И на его няньку! Эту
самую девушку, Арину. Пока вы, так
сказать, отсутствовали, пришлось подсуетиться. Доктор говорит, что втроем -
оптимальный вариант. Не будет скучно.
- И куда же нас? - спросила я.
- Я вам все объясню, - оживился Авербах. - Я звонил в Германию своему
коллеге, Генцу Штайеру, из
университетской клиники... Неврология в Мюнцере. Такой психгородок, с
коттеджами. Все оговорено. И с языком без
проблем. Штайер в "бехтеревке" стажировался. Волокет...
- И сколько это стоит?
- Это несущественно. Все оплачено, - успокоил меня Кен. - Вылет в
пятницу. Вот билеты.
Он показал на яркие книжицы с силуэтами самолетиков.
Все понятно. Меня выпихивают. Куда подальше.
И предлог трогательный. Такая забота, хоть рыдай от умиления... Вот
только поторопился он. Коли б не это, я бы и
впрямь зарыдала.
- Надолго?
- Месяц, полтора, - сказал Авербах.
- Подумать бы надо. Только без вас можно? - спросила я его.
- Пожалуйста!
Он пожал плечами, прихватил бутылку и пошел из кабинета. Кен
невозмутимо курил.
- А что потом, Тимур Хакимович? - поинтересовалась я.
- У вас нет никаких оснований тревожиться за свою судьбу, Лизавета. -
Он покосился на свадебную фотку на
камине и слегка усмехнулся. - Я не очень понимаю, почему о вашем... хм...
романтическом бракосочетании я узнал задним
числом. Может быть, вы тоже заметили, что у нас с Семеном последнее время были
некоторые проблемы. Такой запашок
отчуждения. Кажется, он понимал, что я не очень одобрял то, что он был, скажем
мягко, слишком увлечен вами. Это явно
сказывалось на его способности мыслить трезво. Но не мне судить его. Друзья
должны уметь прощать. Как минимум
переносить взбрыки ближних. В конце концов, вы теперь Туманская. А это не просто
фамилия. Это уже явление.
Фирменный знак. И вы уже не просто сравнительно юная особа, вы тоже - знак.
Который я просто обязан содержать в
блеске и сиянии. У вас не будет проблем, Лиза. Я...
- И сколько вы мне отстегиваете, Кен? - перебила я его. - Имею в виду
на содержание? И как я буду получать -
ежемесячно, ежеквартально или сразу - на год?
- Просчитаем. Решим, - пожал он плечами. - В пределах разумного... А
пока выбирайте!
Он нажал клавишу видика, по телику в углу пошла прокрутка. Ага, он даже
это подготовил! Я не стала ему
говорить, что все это я уже видела. Сим-Сим как-то показывал.
Кен отошел к столику, понюхал ломтик сыра и налил себе не вина, а
водки. Горлышко задребезжало о стакан со
льдом. Руки его выдавали, прыгали. Он был как пружина на взводе.
Значит, не был уверен в том, что я не взбрыкну и чего-нибудь не выкину.
Он мне демонстрировал кое-что из недвижимости Туманских. То, что
выбирала когда-то Нина Викентьевна. Я бы
тоже это выбрала. Сначала на экране была ферма в Швеции. Ярко-зеленые луга с
коровками, кленовая рощица. Большое
бревенчатое строение со множеством крыш и труб на разных уровнях. Возле строения
- телега-платформа на резиновых
дутиках, запряженная парой битюгов. Все коммуникации скрыты. Такой молочнотравяной
фермерский стиль. Почти
кантри. Но в Европе.
Потом было что-то похожее на летающую тарелку, из металла и гранита,
встроенную в скалы над морем. Где это
сооружение находилось, я не смогла вспомнить.
Потом что-то снежно-белое, под красной черепичной крышей, сплошь в
балконах, обвитое по фасаду
виноградными лозами. Внизу проглядывался бассейн с шезлонгами и зонтиками. Это
Кипр.
- Вот! - обрадованно вскричала я. - Самое то! Он поставил прокрутку на
стоп-кадр и одобрительно кивнул.
- Вам там будет хорошо. Особенно мальчику. Это не очень далеко от
Лимасола. Не жарко, потому что высоко над
побережьем, постоянный бриз. До моря, правда, минут десять езды. Но ведь
бассейн... Три спальни. Гараж на две машины.
Связь со всем миром без проблем. Прекрасная кухня. Детская есть. Доставка
продуктов - автоматом. А чуть ниже -
деревенька с кабачками.
- А что я там буду делать?
- Делать? А зачем вам что-то делать? - удивился он. - Думаете, скучно?
Там уже собаки по-русски лают! На
каждого пиндосика трое наших. Ну, если уж совсем заскучаете, у нас там, помоему,
что-то офшорное. Инглиш не забыли?
Ну и на здоровье. Хотите - ПМЖ оформлю, но проще - временный вид на жительство.
Счетец открою. Хотя, учтите, жизнь
там не дешевая. Они на свой фунт курс дрючат - выше некуда!
Он начинал заводиться, морщился досадливо. Я же глаз делала тупой.
Недопонимала вроде...
- А как же здесь? Без меня? Все ж растащат! Без хозяйского присмотра...
- Вы этот дом имеете в виду? - поглядел он в крышу. - Присмотрим. Это я
обещаю.
- Ох, и не знаю я уже ничего. Мне там бумажечки кое-какие оставлены! Я
не врубаюсь... Может, вы растолкуете?
Я бросила на столешницу ключи и добавила:
- В столе там... В левой тумбе. Все отксерено, конечно.
Он удивленно взял ключи, отпер тумбу и вытащил папку величиной с
географический атлас. В папку Элга подшила
передаточные документы. В копиях. Подлинники хранились не в столе, конечно.
Далеко они хранились. В Риге. В Парексбанке.
И еще подальше. Во всяком случае, от Кена. Да и в папочке было не все. Но
достаточно, чтобы до него дошло. Хотя
бы такая мелочь, что те домушечки, которые он мне милостиво предлагал под
беззаботное загранжительство, все эти стойла
с дармовым овсом и сеном для потерявшей хозяина кобылки, такая приманочка для
дуры, - уже мои собственные. Согласно
гербам и печатям. Хотя это было так, действительно мелочевка по сравнению с
депозитами, контрольными пакетами акций
и прочая, прочая, прочая...
Нина Викентьевна и Сим-Сим транжирами не были и в недвижимость за
пределами вбухивались экономно. Тот
же кипрский трехэтажный сараюшечка под черепицей стоил даже меньше, чем
кирпичный замок на фазенде какого-нибудь
пахана близ окружной.
Глядя на Кена, я поняла, что Сим-Симу удалось все провернуть втихую,
без протечек. Он действительно ничего не
знал. Похоже, даже не подозревал.
Конечно, это была не пуля со смещенным центром, которой плюнулась
снайперская винтовка в Питере. Но СимСим
попал точно. Оказывается, человека можно расстрелять и беззвучно, с помощью
нотариальных актов и протоколов,
копий векселей на предъявителя и купчими, поскольку Сим-Сим мне кое-что как бы
продавал, и прочими юридически
безупречными боеприпасами.
Я никогда не видела, чтобы человек так бледнел. Окаменевшее лицо Кена
стремительно теряло краски. Кожа
мертвенно обтянула череп, скулы выперли, глаза провалились... Вот таким Кен
будет в глубокой старости: похожим на
трость из узловатого можжевельника с костяным набалдашником, ходящий остов с
синеватой сединой.
На какой-то миг мне его стало почти жалко. Я не знала, о чем он думает,
но было понятно, что с беззвучным
грохотом рушились в пропасть его расчеты - подгрести под себя все хозяйство
Туманских, тем более что какую-то там
пришлую девку, подстилочку для Сим-Сима, в два раза моложе себя, судя по всему,
он никогда всерьез не принимал. Он не
ожидал, что Сим-Сим успеет. И отсечет его вот так, безжалостно, почти нагло и не
без издевки...
Нужно отдать Хакимовичу должное: он пришел в себя довольно быстро,
небрежно отодвинул папку, закурил
новую сигарету, протер очки белоснежным платочком и, сызнова надев их,
внимательно оглядел меня.
Как-то прошлым летом он объявил, что наш Цой кулинарно бездарен, портит
молодую баранину маринадами и
соусами, к тому же она у него слишком переморожена, и он, Кен, покажет нам, что
такое черный барашек по-азиатски - от
запеченного на угольях нашпигованного печенкой и прочим курдючка до
классического бешбармака.
- Помнишь Каркаралы, Семен? - спросил он у Сим-Сима.
- Валяй!.. - махнул рукой тот.
В тот же вечер по приказанию Кена привезли симпатичного баранчика, в
шелковистых завитках черной с отливом
шубки. Кен мне объяснил, что именно такой, черный, рожденный в горах
Приэльбрусья, бродивший по альпийским лугам
барашек из Карачаево-Черкесии подавался к султанскому столу где-то в ИстамбулеКонстантинополе
во времена, когда
турки положили глаз на Кавказ и шастали по тамошним горам, как у себя дома.
Собственно говоря, по Кену, выходило, что еще более сочные бараны
гуляют в горах Заилийского Алатау, но
притащить такового к нам из суверенного Казахстана нынче - задача. Не самолетом
же его переть?
Барашечка мне было жалко. Его привязали к старой березе за домом и
перестали кормить. Так надо, оказывается,
по ритуалу. Барашек беспрерывно какал, вычищая себя изнутри, и истошно орал тоже
беспрерывно. По-моему, не только с
голодухи: ему было страшно. Резать его Кен никому не доверил. Сим-Сим сдуру
позвал меня, и мы стояли неподалеку.
Кен засучил рукава своей белоснежной рубашки и потрогал пальцем острие
мощного чустовского ножа (нож был
специальный). Что-то пошептал, воздев глаза к небу.
- Он что, молится, что ли? - удивилась я.
- Так положено, - сказал Сим-Сим. - Попросить души поднебесных баранов,
которых уже слопали, чтобы они не
отвергли душу вот этого. И у самого барашка - прощения. Чтобы не обижался.
Кен ловко опрокинул барана, наступил на него ногой и полоснул по горлу
ножом. И тут же выругался, не успев
отскочить. Кровь брызнула на его белые замшевые туфли...
Вскоре освежеванная тушка висела на дереве: Кен снял шкуру, как чулок,
молниеносно.
Но это я уже плохо видела: меня замутило.
Баранину эту я есть не стала. Не смогла. Кен сам стряпал бешбармак:
что-то из теста и мяса в чугунном котле, на
костре, чтобы с дымком.
...Словом, взгляд, которым он меня изучал теперь, в кабинете Сим-Сима,
мне был очень даже знаком. Похоже, он
был совсем не против, чтобы и у меня брызнуло. Из горла.
Мне на миг стало морозно от этих узких, темных, как деготь, странно
внимательных глаз.
Очень страшно.
Как будто я переступила какую-то черту, за которой уже не будет пощады.
По крайней мере, прощения.
Возможно, это была игра моего смятенного воображения. Кен, возможно,
валял дурака, изображая своего
отдаленного предка. Тогда, с этим бараном В общем-то он был джентльмен.
Цивилизованный.
Окультуренный. Канта цитировал. А в смысле этикета мог потрясти и
королевский двор...
- Ну и ну!.. - покачал он головой, улыбаясь. - У вас очень своеобразное
чувство юмора, Лизавета...
- Какое есть.
- Могли бы и предупредить. Что к чему. И что почем, - вскинул он бровь.
- Я бы себе голову не морочил. Насколько
я еще могу соображать, пределы любезного нам отечества вы покидать не намерены?
- Наш дом - Россия! - с гордостью заявила я. - Опять же дел теперь -
выше крыши. Национальную идею ищут. Как
же без меня? Сами говорите, я теперь не хухры-мухры, я теперь Туманская... Не
фамилия, а фирма! Знак! Который держать
надо в блеске и сиянии! Во имя грядущих поколений, между прочим...
- В каком смысле? - не понял он.
- А вот в этом самом! - Я встала из кресла и похлопала себя по пузу. -
Думаете, Сим-Сима нету? А он - есть! Будет!
Вот здесь. Главный и новый Туманский. А может, Туманская. Только вот на крестины
я вас, извините, не приглашаю. Мы
уж теперь как-нибудь сами! Сами мы!
Я понимала, что срываюсь, перехожу на крик. Но меня потрясало, как
легко и быстро он пришел в себя, замкнулся
в непробиваемую броню и снова стал обычным, снисходительно-ироничным и
улыбчивым. И снова смотрел на меня как бы
с недосягаемой высоты, сочувственно и чуточку презрительно.
- Примите мои поздравления! - Он склонил голову. - Успели, значит?
Ребеночка ждете? Ну и исполняйте
предписанное Аллахом. А остальное-то при чем? Вы что, всерьез полагаете, что для
меня эти бумажки что-нибудь значат?
Все можно подвергнуть сомнению, оспорить и опровергнуть. Для меня это - удар
исподтишка. Подлый удар. И если бы вы
дали себе труд хотя бы немного разобраться в том, откуда взялись, есть и пошли
Туманские, вы бы всюду обнаружили
меня! Почти все их удачные комбинации - мои! Это я почти пятнадцать лет волоку
ярмо, пашу и засеваю их финансовые
пажити! Думаю, что вы, извините уж за откровенность, были просто ослеплены
Семеном. С женщинами у него это всегда
получалось лихо. Если бы не его жена, да и в общем-то я, он бы пропрыгал и
дальше, как кузнечик, обаятельный, веселый и
пустой. Ему все всегда прощалось. Его всерьез никогда не было. Это вы можете
понять?
- С чего ж тогда эта самая Нина в койку к нему запрыгнула? А не к вам?
- глядя ему в глаза, спросила я.
Попала точно, в самое больное. Он даже щекой дернул. Но тут же
улыбнулся:
- Как это говорится? Пути орла в небе, на скале и к сердцу женщины
неведомы... Лучше обратимся к вам, Лизавета.
Вам кажется - это легко? Не просто присутствовать и обозначать фамильное участие
в делах, а просчитывать, думать,
решать? Сим-Сим вас, конечно, натаскивал, но всерьез вы ничего не знаете. И пока
будете узнавать - вас просто сметут.
Раздавят. Пожуют и выплюнут.
- Но она-то - могла? Сама мела будь здоров! Давила, жевала и
поплевывала!
- Бросьте! Таких, как Нина, одна на миллион... Раз в сто лет рождаются!
Исключение, которое лишь подчеркивает
правило.
- Вы считаете, я дура?
- Вы женщина. Что в принципе одно и то же. - Он перевел дух. - Одной
вам не вытянуть. Без меня.
- Вы мне предлагаете руку и сердце, Тимур Хакимович? - хохотнула я.
- Не юродствуйте, Лиза, - поморщился он. - Я просто не могу допустить,
чтобы все то, чем я жил, кошке под хвост!
Я вам предлагаю мои мозги, мой опыт, мои связи, в конце концов! Да и мое имя
кое-что значит. Там, куда вас и близко не
подпустят, что бы вы из себя ни изображали и как ни старались... Никто вас не
знает, Лиза. Вообще кто вы?
Провинциальная аферисточка, с сомнительным прошлым, удачно, как вы сами изволили
выражаться, запрыгнувшая в
нужную койку в нужный момент... Ну и радуйтесь жизни! Тем более есть на что! А
будет еще больше! Куда вы лезете-то?
Во имя чего?
- Ну вы прямо отец родной! Прямо папашечка... - съязвила я.
- Зачем вы так? - Он оскорбленно пожал плечами, поднялся и подкинул
пару чурбаков в камин. Его очки багрово
блеснули.
- Это вы его убили, Кен? - спросила я. Его лицо застыло и стало какимто
сонным.
- Или, как это называется, "заказали"?
- По-моему, вам обоим надо обратиться к услугам Авербаха! Благо он еще
здесь, - сказал он зло.
- Кому еще?
- Кузьме Михайлычу... Бред какой-то! Какой-то мой звонок! Какому-то
водиле! Это не просто нелепо - это
оскорбительно! Я понятия не имею, как Семен прокручивал свои делишки и с кем
контачил! Не там ищете, милая, не там!
Впрочем, я понимаю ваше состояние, какие-то странности! Не каждая перенесла бы
все это так стоически.
- Пожалел волк кобылу... - начала я.
В этот момент в кабинет вошел Чичерюкин. На вытянутых руках он
почтительно нес меховое пальто Кена. Только
что ножкой не шаркнул, подойдя к нему.
- Медицина уже упаковалась, Тимур Хакимович. Да и вам, кажется, пора?
Путь неблизкий, темень и все такое...
Кен молча надел пальто. Сунул в карман сигареты и зажигалку. Плеснул в
стакан вина, посмаковал. Угрюмо
взглянул на Чичерюкина.
- Да-а. Прошляпили вы Туманского! Не стыдно? Чего уж теперь-то? Задним
числом?
- Числа, они и есть числа, - ответствовал Чичерюкин не без печали. -
Задние ли, передние... Где тьма-тьмущая, а
где, может, еще свет пробьется? В предбудущей действительности?
- Ну-ну. Желаю успехов, - сказал Кен. - Вам, Лизавета Юрьевна, также.
Во имя продолжения рода.
- За цветочки спасибо. И за конфетки...
- Не стоит благодарности!
Он окинул взглядом кабинет и вздохнул:
- М-да... Сколько тут говорено, думано, выпито! Пожалуй, мне тут уже не
бывать?
- Думаю, нет смысла, - сказала я.
- Выходит - война?
- А почему бы и нет?
- Напрасно. Ох как напрасно!..
Он покачал головой, поправил свадебное фото на камине. И, шаркая постарчески
ногами, пошел из кабинета.
Когда пнул дверь в предбанник, я поняла, что там что-то произошло. Так
и есть. Его охранник стоял лицом к стене,
его удерживал за плечи наш Костик, с красной, как бурак, обозленной физией.
Похоже, пришлый бобик пытался не пустить
Чичерюкина в кабинет.
- Нас здесь не поняли, Митя... - сказал ему Кен.
Костик пошел их провожать.
Мы с Чичерюкиным наблюдали из окна, как они убирались с территории.
Впереди микроавтобус, за ним черный
"бьюик" Кена. Вечер был по-весеннему сиреневым и прозрачным. Красные огни стопсигналов
тревожно светили, удаляясь.
Я только теперь поняла, чего мне стоил весь этот спектакль. Я была
мокрая, как мышь, и чувствовала, как
холодный пот струйками течет между лопаток.
- Как прослушка? Все слышали? - спросила я Михайлыча.
- Симфония!..
- Это он Сим-Сима... Это - он, - через силу выговорила я.
- Думаю, это только начало.
- Он, оказывается, такой страшный!
- Обиженные всегда такие. А ты еще и добавила. Плюнула, можно сказать,
в протянутую руку. Не поняла, значит.
- А может быть, стоило понять, а? Жила бы себе припеваючи. Дивиденд
стригла. Бирюльками обвесилась. Зимой
бы в Австралию укатывала, когда там жарынь. На кенгуру смотреть, акул на Большом
рифе подводно бить. Или куданибудь
в Кению бегемотов кормить. Или на карнавал в Рио сиськами трясти. А то в
Париж! Я же в этом занюханном
Париже не бывала. Элга носом поводит, мол, все там в собачьем дерьме, а мне бы
на той Пляс Пигали хотя бы разок
дермецо нюхнуть! Чем я хуже Викентьевны?
Я порола эту ерундовину, заводясь все пуще и пуще. Я хорошо себя знала.
Мне всегда хотелось туда, куда ходу нет.
Чем непрошибаемей стена, тем мощнее мой напор. Уж, кажется, рога обломаны, но -
башкой вперед. И куда кривая
вывезет.
Послать бы в задницу этого Главного Кукольника, сорваться с его
поводков, чтобы точно знать: что бы ни
случилось, это по моей воле, по моему хотению. Хоть мордой об стол, но сама!
Словом, после Кена я была на пределе. А тут еще и Гаша добавила.
Михайлычу не очень понравилось, что я, как
натянутая струна, вот-вот лопну, и он унес ноги. Я выключила освещение в
кабинете, чтобы не резало будто песком
засыпанные глаза, и села в кресло Сим-Сима. Под столом ногой наткнулась на
игрушку Гришуньки - японского
электронного робота. Видно, он его оставил, когда они в последний раз тут играли
с Туманским.
Робот был беспощадно ободран, от него остался только
металлопластмассовый скелетик. Я включила его.
Оказалось, он все-таки работал. Скрежеща, робот пошагал по столешнице, ворочая
башкой со светящимися глазами, вращая
колесиками внутри прозрачного тулова и "паля" искрами из ствола, выдвинувшегося
откуда-то из пуза.
Я гоняла его туда-сюда и думала, что я тоже ободранная, как эта
игрушка, и от меня так же мало что осталось.
И тут заявилась Гаша. Поджав губы, проворчала:
- Чего сидишь, как сычиха, впотьмах?
- Отстань...
- Плесни-ка мне чего-ничего сладенького, - покосилась она на бутылки.
- Сама управляйся.
Гаша откинула платок на плечи, обнюхала бутылки, выбрала самую
фигуристую, налила рюмочку и, перекрестясь,
хлопнула.
- Ох, грехи наши тяжкие, - выпив, забормотала она. - Кого нету, так
светлая память. А живому жить! Как эта штука
называется? Зелененькая?
- Шартрез.
- Вкусная наливочка. Под такую и вдоветь негорько. Это какой-нибудь
трудящей бедолаге самогонкой горе
заливать, а для богачек - сладость этакая.. С крепостью!
- Не подъезжай. Говори, что надо.
- Как жизнь жить планируете, мадам?
- Тебя не забуду, не боись, - сказала я. - Куплю тебе что хочешь.
Корову хочешь? Или парочку? У вашей Зорьки не
вымя - одно название! Ты Элге скажи, пару телочек из той же Голландии
притаранят. С родословной, как у графинь.
Молоком зальют. Со сметаной.
- Графини с наших кормов сдохнут. А главное, Лизка, нам чужого не надо.
Тем более ворованного.
- Это в каком смысле?
- А во всех смыслах! Ты чего на чужое губы раскатала, девка? Твое это
все? Твоим горбом нажито? По совести это
или как?
- Интересное кино! - Мне стало любопытно, к чему это она меня заводит.
- Между прочим, у нас семья состоялась.
Почти что. Что ни говори, а я мужняя. А с Туманским жить - тоже работа была! Ого-го!
- Всей твоей работы, Лизавета, было ноги выше головы задирать, между
прочим, с большим для организма
удовольствием. А для этого университетов кончать не надо. И твоей заслуги тут
никакой. Ты с судьбой в подкидного
дурачка сыграла. Это она тебе кобелюку с деньгой в виде козырного туза
подсунула! А что не собственным горбом, в поту и
трудах, а с игры взято, туда и сгинет! Вот скажи, откуда это все у них взялось?
Что они, Туманские эти, землю пахали? Или,
как дед твой Иннокентий Панкратыч, по научности всю жизнь мозги вывихивали? Дед
мозгами ворочал, а ничего, кроме
радикулита и книжек, не нажил. Кто они такие? С чего это им все - хоромины,
иностранные машины, коньяк с лимоном и
холуев мильон? И почетное звание - хозяйва!
- Гашка, Гашка! - попыталась я охладить ее пыл. - Что тебе до этого? Ну
сумели. Поняли правила бизнеса.
Коммерция имеет свои сложнейшие законы.
- Я один закон понимаю, - заводилась она, - чтобы тут прибавилось, там
отнять надо! А жулик, он и есть жулик,
как его ни назови! Это ж они, между прочим, и лично меня облапошили, нас с
Ефимом! Из рубля подтирку для задницы
сделали. Из пенсии насмешку даже для побирушек. Да еще и издеваются, кругом ор
идет, что по радио, что по телику, -
свободная, мол, ты, Агриппина Ивановна! Делай свой бизнес! Живи - не хочу! А
моего бизнесу - сотки мои клятые, с
картошкой и капустой! Сдохли бы без них давно уж... Это в мои-то годы опять
раком стоять, по грядкам ползать, колорада
давить, а потом мудровать, за сколько я смогу молодую картошечку на вокзале
толкнуть. У меня теперь башка, как вон этот
компьютер! Сколько менту отстегнуть, чтобы с места не шуганул, сколько Борискегундосому
с ихней рэкетирской бандой,
сколько на хлеб и табак останется, на электричество. Коли за него задолжаю -
провода обрежут к чертовой матери, и ни
одной серии в Плетениху больше не передадут!..
- Совершенно с вами согласная, Агриппина Ивановна. Не жизнь, а мука!
Только Туманские тут при чем?
- Все они при чем! Шманские-Туманские, мэрские, думские, московские! И
ты из меня недоразвитую дурочку не
делай! Развили, слава богу!
- Тогда, Глаша, чего ты ждешь? Марш-марш вперед, рабочий народ! Хочешь,
я тебе красный флаг сошью с
кистями! Слава богу, в зоне на машинке строчить научили. Только я тебя на штурм
Бастилии одну не отпущу!
- "Бастилия?" Чего это?
- Ну пусть мэрия! Я согласная. Мы эту Щеколдиниху вверх ногами и на
фонарь. Чтобы знала, падла, как
Басаргиных обижать! И войдем мы с тобой в освобожденный дедов сад, попьем воды
из свободного нашего колодца и
водрузим над нашим бывшим домом светлое знамя труда!
- Издеваешься?!
Гаша вдруг заплакала. Голова ее тряслась.
- Лизка-а-а, Лизка-а-а! Мне ж страшно за тебя! Не твое все это... Ты ж
дура полная! Бьют тебя, бьют, а тебе все
мало. Отступись, а? Ну не будет тебе удачи! Ты ж не они, ты ж другая. Ведь
закрутят, опять посодют, у них хитрожопости
не на таких, как ты, хватит! Ты ж на край ступаешь! Мало тебе тех пуль, думаешь,
на тебя не отлито? Ну не в крови, так в
говне утопят! Отдай ты им все! Ему!
- Кому это?
- Да азиату этому! Думаешь, я совсем ничего не чую? Он глаз уже на все
положил. Даже эта самая твоя новая
подруга жизни Карловна - чухна или, может, финка? - и та не выдержала,
проговорилася... Даже ей - страх!
Я в который уже раз удивилась Гаше. Что-что, а чутье на опасность
именно для меня у нее было отработано, как у
овчарки. И если даже Элга поджимает хвост, хотя и бодрится, то что-то про Кена я
еще недопонимаю. А вслух сказала:
- Брось, Гашенька! И на него найдется намордник. Чего трухать-то?
Нормальный иезуит. Это у него не отнимешь.
Гаша недоуменно поморгала, оглянулась и спросила шепотом:
- "Иезуиты" кто такие, Лизка? Иностранцы? Магометы, что ли?
Я не выдержала и расхохоталась.
- Живи как знаешь! - обиделась Гаша. - А я одно знаю: приползешь ты
еще, кошка драная, до нашей Плетенихи -
спасаться. А я еще подумаю: спасать ли тебя.
С тем и отбыла.
Добром этот день окончиться не мог. Так и вышло. Хотя поначалу я все
относила за счет нервного перенапряга.
Один Кен чего мне стоил. Меня крутило, трясло. Страшно хотелось почему-то
грохнуть что-нибудь стеклянное или завыть
во всю глотку.
Я плюнула на все, выпила снотворного, навалила на себя одеял и тут же
провалилась в какой-то зябкий, скользкий
кошмарный сон.
В мокром от дождя платье я должна была перейти какое-то болотце. Из
зеленой плотной ряски торчали черные пни,
усыпанные красной, как кровь, ягодой вроде клюквы. Я то и дело проваливалась по
пуп в ледяную воду, и внизу живота
было ощущение ледяной сырости и тяжести. Потом пришла боль - и я ощутила себя
сплошным нарывом, который никак не
прорвется. В поясницу воткнулись какие-то острые сучья.
Я проснулась, попробовала сесть и сразу поняла, что случилось. Я
нормально рухнула в ежемесячную муку,
словом, прохудилась по дамской части. Это могло означать только одно - не было у
меня никакой беременности, а было то,
что собачники называют "ложная щенность". Это когда собака-самка воображает, что
носит щенков, начинает городить
кубло для потомства. У нее могут даже сосцы налиться молочком...
Я думала, что хуже, чем есть, уже быть не может. Оказывается, я, как
всегда, ошибалась.
Сим-Сим мне как-то говорил, что в английском судопроизводстве
оговорено, что, если женщина совершает
преступление, вплоть до убийства в свои критические дни, это является смягчающим
обстоятельством.
Мне убивать никого не хотелось. Кроме себя.
Простыни были мокрые. Трусики липли.
Отверзлись хляби...
Я отыскала чистое бельишко, тампоны, доковыляла до ванной и сделала
все, что положено. Потом, стуча зубами,
закуталась в банный халат Сим-Сима и спустилась в кухню. Зачем теперь беречь
себя?
Я нашла водку, закурила и пошла засаживать просто так, без закуси. И
все почему-то вспоминала этот английский
закон. Я тогда сказала Сим-Симу, что, если он вздумает протолкнуть меня в
балаганчик под названием Госдума, я
непременно протолкну такой закон для соотечественниц. Хотя мужской в основном
депутатский корпус вряд ли это поймет.
Потому что ни один мужик не испытывает ничего подобного. Если не считать
геморроидальных колик, которыми они
обзаводятся, потому что годами не отрывают своих задниц от законодательных
лавок.
Мы даже сочиняли с ним законодательный спич, который я произнесу с
трибуны, и веселились, как полные
придурки.
Я уводила себя в воспоминания, чтобы не думать о самом главном: ребенка
не будет. Моего маленького СимСимчика.
Не вышло. И только это имело значение. Все остальное - корпорация,
фирмы, дела, деньги, барахло и в каком-то
смысле даже сам Сим-Сим - перед этим меркло. Он должен был быть. Но не будет. За
что меня так?
Снова все та же веревочка?
Пришла Элга, в бигуди и белой ночной маске из кремов, похожая на
клоунессу из фильмов Феллини.
Села напротив меня и сказала:
- По популярной информации женский алкогольный синдром скверно
поддается излечению, Элизабет! Я полагаю,
если лабораторно исследовать в данный момент времени вашу мочу, анализ
продемонстрирует наличие стопроцентного
содержания спиритус вини...
- Уйдите.
Она как не услышала:
- Вы не имеете логики! Вы имеете серьезные обязанности. Хотя бы перед
теми, кто вас любит. Это я немножечко
имею в виду и себя.
- Хрюкнем, Карловна?
- В аналогичных случаях господин Туманский пел: "Болванкой вдарило по
танку..." Что намерены исполнять вы?
Я подумала и сообщила:
- "Как умру, как умру я, похоронют меня..."
- Ну что ж, - не моргнула она глазом, - одну туда я вас не отпущу.
Будем умирать вместе!
И я ее возлюбила. Мы надрались с нею до отключки. И даже немножко
поплакали. Поскольку "никто не узнает, где
могилка моя". В смысле - наша.
Часть вторая
ЕСЛИ ДОЛГО МУЧИТЬСЯ, ЧТО-НИБУДЬ ПОЛУЧИТСЯ...
Коронации не было. Гвардия не выстраивалась шпалерами и не салютовала,
вопя "Виват!".
На башне королевского замка не взвивался золоченый штандарт. Хотя бы
потому, что замка не было, а был, в
общем, невидный не то купеческий, не то дворянский двухэтажный особнячок на
Ордынке. Правда, отреставрированный, с
портиком с колоннами, выходящим на вымощенное брусчаткой подворье. Не каждый мог
догадаться, что именно здесь
расположен главный офис Туманских, тем более что никакой вывески ни на воротах,
ни на наружных деревянных дверях,
прикрывавших бронированные, не было. Правда, под строением был большой подземный
гараж, но догадаться об этом тоже
было трудно.
Юные фрейлины не волокли за коронованной особой хвост горностаевой
мантии - за мной шла и насморочно
чихала простуженная Элга. Тем не менее молодая, прекрасная вдовствующая королева
вступила в свои владения железным
шагом и даже заметила дежурному гвардейцу, зевавшему на посту:
- Просыпайтесь, любезнейший!
На что он пробормотал недоуменно:
- Чего с такого ранья приперлись? Никого же еще нету.
Он был прав. До начала рабочего дня было еще часа два, строение было
пусто, как барабан.
А дело было объяснимое - королева просто боялась встречи со своим
двором, то есть подданными, и решила
примериться к трону без свидетелей. Тем более что ранее челядь ее почти не
замечала. Ну шастало тут что-то
полупостельное, не то фаворитка, не то просто содержанка из числа шлюшек,
которые падки на запах монеты, как кошки на
валерьянку.
А между тем именно в это утро я начинала новую жизнь.
Впрочем, не в первый раз.
Четвертого марта перед миром должна была предстать новая, неведомая
ранее Лизавета Басаргина (она же Л.
Туманская). Бесстрастная, гранитно-твердая в помыслах и решениях, мудрая
продолжательница Главного Дела. Железная
леди. Почти что Маргарет Тэтчер.
Я дня три обдумывала, в чем именно должна предстать перед возлюбленным
народом, и остановилась на строгом
костюме мышиного цвета, жемчужно-серой блузке с темным мужским галстуком - с
намеком на милитери-стиль
Естественно, никаких шпилек - простые полусапожки. Волосы мои отросли ровно на
столько, что это можно было принять
за продуманную прическу деловой женщины. Никаких цацек, тем более бижутерии. И
никаких признаков траура, чтобы
подчеркнуть: скорби окончились, труба трубит, марш-марш вперед, и пусть они
сдохнут! В смысле - враги Главного Дела.
Есть воля Сим-Сима, и ее должно исполнить. Не только мне, а всем. Я даже очки
новые прикупила, в оптике на Тверской.
Квадратные, в простой стальной оправе, что должно было подчеркнуть строгость и
железность леди, намеренной возглавить
генеральный штаб.
В командном пункте, то есть в кабинете Туманских на втором этаже, был
не то чтобы хаос, но запустение. Тут уже
стоял зябкий запах нежилья. На меня уставились рыла и рожи, которыми сплошь была
увешана торцовая стена. Коллекцию
экзотических масок из сандалового, черного и красного дерева, шаманских бубнов и
погремушек Туманские собирали не
один год. Но я их уже не боялась, как раньше. Даже злобных, черепообразных,
оскаленных и просто страшных, как сны
алкоголика.
Люди были опаснее.
На золе в камине лежали пустые бутылки - было ясно, что служивый народ
сюда заруливает, чтобы тяпнуть
втихую. Что, конечно, при Сим-Симе было немыслимо. Кофеваркой "эспресо" давно
никто не пользовался - внутри
спеклась и засохла коричневая масса. Вся электроника, включая компьютеры, была
обесточена, телефоны отключены, на
рабочем столе громоздились бумаги, в основном факсы. Первый помощник Туманских,
Вадим Гурвич, который обычно
фильтровал для Сим-Сима входящее, умотал еще в январе на серфинг с какой-то
подругой аж в Австралию, никого не
спросясь. Сам себе дал отпуск. Он уже успел отзвонить Элге и рассказать кое-что
из жизни отдыхающих. К примеру, о том,
как по раскаленным пляжам гуляли рождественские Санта Клаусы в тулупчиках и
шортах.
Первое, что я сказала:
- Выдерните эту заразу из той Австралии, Элга. Пульните телеграммку. Не
прорежется в течение трех дней - может
считать себя свободным!
Она записала что-то в свой блокнотик и унесла кофеварку, дабы привести
ее в порядок.
Я мельком глянула в бумаги. В Туапсинском порту был какой-то затык с
растаможкой запчастей для тягачей
"вольво" из трансфирмы в Перове. Кто-то отказывался принять к оплате простые
векселя Газпрома и требовал налички в
валюте... Но в основном это были еще январские верноподданнические
соболезнования из филиалов, фирм и фирмочек по
случаю кончины Туманского.
Я спихнула весь этот ворох со стола, заняла тронное кресло и
задумалась. Сим-Сим учил меня: "Никогда не делай
того, что должны делать другие. Наше дело - стратегия. Дашь слабину - утонешь в
мелочевке!" И еще он учил: "Никогда не
включай глотку на полную мощность, не срывайся в злость! Тебя должны слышать,
даже если ты перейдешь на шепот! Или
на азбуку для глухонемых..."
Но покуда ни включать, ни выключать голосовой аппарат мне было не перед
кем.
Все это было похоже на прыжок через пропасть. Я оставила позади все,
что было, разбежалась и сиганула,
зажмурясь, не зная, ухну ли в пустоту и расшибусь или все-таки допрыгну до
другого берега и поднимусь хотя бы на
четвереньки.
Одно я знала твердо: оборачиваться назад и ковыряться в болячках,
каждый раз заново переживая то, что случилось
со мной и с теми, кто был мне дорог, я не имею права. Да и не хочу.
Наверное, именно поэтому я так круто рубанула по нашей загородной
жизни. Конечно, это было похоже на бегство,
но там мне было слишком больно и гнусно. Там всего было слишком и все напоминало
о Сим-Симе. Скрепя сердце я
объявила полный расчет почти всей обслуге, сдобрив горечь расставания
конвертиками с выходным пособием. Чичерюкин
нынче отключал там все свои электронно-сторожевые штучки, снимал всю охрану,
кроме двух сменных сторожей из
местных мужиков. Садовник с семьей тоже должны были съехать. Я не знала, как
поступить с верным Цоем, покуда он сам
не отпросился на волю и не уехал куда-то в Азию, к своим корейским родичам. Из
живого на территории должны были
остаться только собаки и все четыре лошади, при которых удержался и конюх Зыбин:
коников Сим-Сим обожал, и
представить себе, что их будет обихаживать кто-то из посторонних, я просто не
могла.
Все эти дни, уже в Москве, я училась говорить "нет!". В основном Элге,
которая взяла на себя все заботы по
обустройству нового гнезда для залетной птички.
Я лишь на полчаса вступила в московскую квартиру Туманских, в
престижном партийно-коммерческом доме на
Сивцевом Вражке, с консьержами, охраной и близким подземным гаражом.
Дело было не в том, что дом был нафарширован престарелыми деятелями и в
нем было что-то мо-гильномавзолейное,
напоминающее филиал Новодевичьего кладбища. В конце концов,
Туманские занимали почти целый этаж и
жили автономно, как в персональной подводной лодке. И даже не в том, что эти
пятикомнатные хоромы были обустроены
согласно вкусам Нины Викентьевны: здесь тоже было много холодно-лилового, синего
и серого, совершенно ледяная
снежно-белая мебель, которую не могли утеплить даже цветные пятна картин с
путаницей линий и углов, нечто абстрактное
а-ля Кандинский. Элга мне объяснила, что две из них не копии, а подлинники, и
показала даже небольшой этюдик в
рамочке, каковой, оказывается, сработал сам мэтр сюра, Сальвадор Дали. Этюдик
изображал волосатую гусеницу с
человеческим лицом, которая пожирала сочное яблоко.
Картины можно было бы убрать, мебеля поменять, но сути дела это бы не
изменило. Здесь даже стены помнили
Сим-Сима. Здесь он спал, ел, пил и трахал свою Викентьевну. И старый купальный
халат в их ванной все еще хранил в
карманах крошки его пахучего трубочного табака, и где-то там, в глубине зеркал,
невидимо маячило его лицо.
Я четко поняла, что моего дома тут не будет. И впервые задумалась над
тем, что бездомность как бы заложена,
запрограммирована в моей судьбе.
Единственный дом, который я могла называть своим, был дом деда,
потерянный навсегда. Все остальное было
только крышей. Временным пристанищем. Начиная с комнатухи, которую я снимала у
одной пенсионерки в Марьиной
Роще, когда училась в "Торезе", жилого монастырского корпуса-казармы на
восемьдесят двойных коек в зоне и кончая
строением на территории. Даже Гашина уютная и большая изба в Плетенихе, куда
меня заносило и где я всегда могла бы
найти приют, была не моим, а ее домом.
Эту затянувшуюся волынку надо было кончать.
Я и покончила с ней.
С помощью Элги.
За деньги нынче в Москве можно заполучить все мыслимое. За большие
деньги - и немыслимое. К тому же в
хозяйство Туманских, оказывается, частично входила и небольшая риэлторская
фирма. В общем, четвертая из хат, которые
мне предложили эти вежливые пираньи, чуявшие запах денег, как эти самые рыбочкилюдоедочки
- запах крови, меня
устроила. Дом на проспекте Мира был не новый, из сталинских наркоматовских
восьмиэтажек, с облицованным гранитом
цоколем, кирпичными стенами бастионной толщины, эркерами, просторными окнами и
всем прочим. От прежнего
строения тут оставались лишь стены. Все старые потроха были выкинуты, внутренние
стены частично снесены, квартиры
увеличены, поставлены бесшумные скоростные лифты, в общем, сюда крепко вложились
западные немцы. Все на очень
приличном евроуровне. И даже более того, потому что почти четырехметровые
потолки даже для Европы - немного
слишком.
Мне приглянулась трехкомнатка, выходившая окнами не на проспект, а во
двор со старыми липами и сиренью.
Куда мне больше? С Гришуней и нянькой Аришей?
Самое смешное, но больше всего меня пленили бывшие чуланы и кладовочки,
переоборудованные в стенные
шкафы и шкафчики. Я, как мышь, обнюхала все норки и закоулки, высоко оценив
достоинства и главной норы. Штор на
окнах, естественно еще не было, солнце шпарило здорово, и уже от этого в
квартире становилось весело. В
двадцатиметровой кухне стояла только электроплита, ванную тоже нужно было
оборудовать по своему вкусу, но все уже
было выбрано по каталогам и заказано.
А пока Гришка, вопя, раскатывал по пустым комнатам на трехколеске и
время от времени бил что-нибудь
стеклянное из коробок с новой посудой. Детская для него с Аришкой была почти
обставлена. Я пока демократично дрыхла
на раскладушке.
Дом еще не стал моим. Это было что-то вроде нового платья, которое еще
не обмялось и не сел по фигуре. Но я
знала, что он станет таким, как хочу. Пока он пахнул остро и будоражаще -
паркетным лаком, краской и древесными
опилками.
Девица Арина орала на меня: я совершенно непедагогично завалила
пацаненка игрушками. Начиная от плюшевого
льва величиной с телка и кончая целым автопарком из машин. А я просто виновато
виляла хвостом, потому что совсем
забыла о мальчишке и о том, что он - это тоже мое, что, хоть и выносила его
Ирка, для него я была, есть и должна остаться
мамой Лизой.
Это полное вранье, что маленькие дети всерьез ничего не чувствуют.
Каким-то инстинктом, как бы ты ни лебезила
перед ними, они безошибочно распознают истинное твое к ним отношение, улавливают
даже для других незаметный
оттенок неприязни или отчужденности, что заставляет их замыкаться и страдать.
Первое, что сделал Гришка, когда вновь оказался рядом со мной, среди
ночи пришлепал босиком в кухню, влез ко
мне на раскладушку, приткнулся своим теплым и крепким тельцем под бочок и
сказал:
- Ты на меня больше не сердишься? Я буду хороший...
Тюкнул меня прямо в маковку.
Но и новый дом, и Гришка - все это сугубо личное, с чем я сама какнибудь
разберусь.
А вот что касается епархии Туманских...
Еще с полгода назад Сим-Сим заставил меня зубрить псалмы из бизнесевангелия
от Карнеги. В мою черепушку
пытались натолкать многие знания бесчисленные консультанты и референты, которым
он платил. Кое до чего я доходила и
своим умом. Просто потому, что мне это было интересно, а в основном из-за того,
что он так хотел. У него наверняка был
какой-то собственный "проект", касающийся Л. Басаргиной. Но смысла его до конца
я так и не постигла. Впрочем, если бы
он захотел, чтобы я освоила пожарное дело или научилась сигать с парашютом, я бы
полезла в огонь или спрыгнула с
вышки, не задумываясь.
Были еще и шустрики из тихой "пиар"-конторы которые мучили меня разными
идиотскими тестами определяли,
харизматична ли несостоявшаяся переводчица с английского, и разрабатывали
обширную программу по формированию
имиджа новоявленной бизнес-леди.
Так что чисто умозрительно я представляла, как управлять корпорацией,
которая, допустим, штампует куколку
Барби, раскручивает товар на всю вселенную, запускает в серию швейные мощности,
чтобы нарядить эту самую куколку, и
доводит потенциального потребителя до истерики, заставляя мечтать об этой самой
игрушечке даже каких-нибудь
неполовозрелых негритосочек из Нижней Мамбезии. Основы делового анализа само
собой. Я могла бодро отбарабанить
гипотетические варианты повышения доходности типовых ценных бумаг. И даже
потолковать о тонкостях рекламного дела
и маркетинга.
Но, в общем, я трезво осознавала, что все это полная туфта. И я могу,
только задрав голову, из далеких низин,
поглядывать на "чикагских мальчиков" вроде отечественного супервнука детского
писателя, которые вознеслись на
вершины современной бизнес-мысли и били в свои тамтамы и бубны падая ниц перед
Большой Монетой, каковая, по их
мнению, лишь одним фактом своего существовании избавит необученное, погрязшее в
рыночном невежестве Отечество от
всех и всяческих бед. Сим-Сим относился к этим мальчикам не без иронии и как-то
сказал мне, что все эти высоколобые
теоретики напоминают ему команду, которая пытается ухватить за рога и притащить
из-за границы сверхмогучего и
сверхпородного бугая-производителя, каковому надлежит трахнуть нашу российскую
буренку, влить в нее живородное
семя, от коего и должно произойти бодрое потомство, унаследующее мощь, красоту и
прочие стати капиталистического
производителя. А буренушке не до монетарных игрищ, не до любовных забав, ей бы
пожрать чего-нибудь, поскольку все
уже сожрано, и в яслях - ни хрена, окромя тухлой гуманитарной помощи, и хлев
завалился, и пастух вечно беспробудно
пьян, и от всего этого бывшей верной скотинке один путь - на живодерню.
Смех смехом, а одно я понимала ясно: то, что я сумела ухватить в смысле
бизнес-обученности, не более чем
видимость. Я училась плавать по самоучителю, осваивала кроль, брасс и баттерфляй
как бы в песчаной пустыне вроде
Сахары, где воду можно увидеть только в бреду.
И вот теперь меня вывели на берег, показали настоящее море (ну, по
крайней мере, реку) и скомандовали: "Плыви!
Шевели конечностями, Лизка! Ты умеешь, только, может, не догадываешься об
этом..."
И если я начну барахтаться, захлебываться и тонуть, это будет уже вовсе
не мое личное дело. Черт со мной, но я
ведь потяну на дно, угроблю все, что оставил мне Сим-Сим.
Конечно, существовал и другой вариант - тот, который предлагал Кен.
Королева царствует, но не правит. Рулят
профессионалы, то есть наемники вроде Беллы Зоркие. Я ни во что нос не сую. Как
было, так и остается. Они пашут, сеют,
жнут и молотят. И волокут в королевские амбары мешки с урожаем. Что остается
правящей персоне? Обновлять время от
времени королевскую мантию из шиншиллы или соболей, заказывать туалеты у
Живанши, Валентино, Лагерфельда или в
крайнем разе у Юдашкина? Носить цацки от Тиффани, украшать уральскими изумрудами
корону? Или путешествовать по
миру, заруливая в египетский Луксор на премьеру оперы "Аида", созерцать в Киото
"сад камней" и обонять цветущую
сакуру?
Но, во-первых, я вовсе не была уверена, что на такие фантазии хватит
свободных сумм, свалившихся на меня от
Туманских, тем более что это был бы полный кретинизм - омертвлять Деньги,
которые должны работать. А во-вторых, я бы
сравнялась с теми, кого Элга называла "нюшками". То есть подругами и супругами
отечественных скоробогачей, которые,
совершенно опупев от неожиданной Деньги, потные от вожделения, восторженно
кудахчут, гребя под себя все, что видит
глаз, обзаводятся зимними бананово-ананасными садами, ставят золотые биде и
унитазы в своих сортирах, лезут под нож
пластических хирургов, дабы обстрогать безразмерные задницы, животы и сиськи под
мировые стандарты, обзавестись
новыми носами, губами и даже ушами, чтобы нанести сверхмодный удар по
голливудским красоткам (хотя нынче в моде,
кажется, тип разнесчастной принцессы леди Ди). и искренне верят в то, что в
результате этих процедур в семейный "роллс"
впихнет себя уже не корова, а трепетная лань...
Я, конечно, соврала бы, если бы категорически отвергала все, что мог
принести мне этот вариант существования - в
смысле тряпок и возможности заруливать на те же австралийские серфинговые пляжи,
где нынче развлекается Вадик, но в
принципе это была бы элементарная подлянка, то есть бегство от работы и занятия
Главным Делом, а именно этого ждал от
меня мой Сим-Сим...
В который уже раз я ощутила, что зависла на невидимых веревочках, как
Мальвина из кукольного театра синьора
Карабаса, и совершенно не представляю, какую из них дернет непредсказуемый
запредельный Главный Кукольник, куда он
меня развернет и что я буду делать, кого изображать в его бесконечной игре с
живыми марионетками.
Мысль об этом привела меня в ярость, и я неожиданно рявкнула:
- Ну уж хренушки!
Элга, которая уже притащила кофеварку и подставляла чашки под фыркающую
паром горячую струйку, вздрогнула
и обернулась на меня вопрошающе. Но я ей ничего объяснять не стала.
В кабинете был еще тот срач, и, когда мы попили кофе, я наконец вылезла
из шубы и спросила у Элги:
- Где тут пылесос, швабра, тряпки? Ведерко тоже нужно...
- О, Лиз! - поморщилась она. - Имеются регулярные уборщицы... Я
приглашу. Наверное, они где-то внизу... Вы
должны держать дистанцию почтительности!
- Обойдемся!
Так что, когда часа через полтора здание ожило и наполнилось смутным
гулом голосов и где-то протрещал звонок
на начало работы, я стояла на каминной доске и дотирала зеркало, а Карловна
дожигала в камине мусор и старые бумаги.
Мебель и ковер на полу выглядели вполне прилично, пыли нигде не было, она
осталась только в ноздрях, глазницах и
оскаленных пастях масок, висящих высоко, до них надо было добираться на
стремянке.
Дверь мы заперли, одежонку я скинула, чтобы не мять, Карловна
неодобрительно сопела, но помогала мне изо всех
сил.
Мы умылись в комнатушке отдыха, дверь в которую была за камином, я
подмазалась и сказала ей: - Заведующих
отделами и начальников направлений - в десять ноль-ноль ко мне. Беллу, само
собой! И распорядитесь там, чтобы
подключили все, что вырублено.
Она ушла. Скоро звякнули телефоны, врубился рабочий компьютер. Я вынула
из сумочки прихваченные с собой
учебные дискеты: бухгалтерскую базовую версию, по платежным документам,
"Торговля и склад", "Зарплата и кадры",
"Предприятие", воткнула дискету "Налоговая отчетность" и постаралась кое-что
вспомнить.
Минут за пятнадцать до назначенного срока я убрала виртуальные
шпаргалки, уселась в кресло за рабочим столом
и сделала значительную морду. Вся такая деловая и целеустремленная. Первые фразы
моего обращения к соратникам я уже
знала. У деда Панкратыча была древняя патефонная пластинка с записью речи
Сталина от третьего июля сорок первого года,
когда он вроде меня получил по мозгам (конечно, в историческом масштабе) и
обратился к народу "империи зла" (правда,
таковой она тогда не считалась) со словами: "Товарищи! Друзья мои! Братья и
сестры..."
Последнее, насчет братишек и сестренок, мне особенно нравилось.
Я должна была сразу же дать понять всем этим типам, что семья Туманских
не сгинула и что в светлое будущее мы
пойдем как одна семья. Можно подкрепить эту мысль лозунгом мультяшного кота
Леопольда: "Ребята, давайте жить
дружно!" Но это в конце моей программной речуги.
Я еще раз протерла новые очки и закурила. И даже чуть отодвинула
тронное кресло и закинула ножку на ножку, что
должно было обозначить, что королева уверена в себе.
Однако в десять ноль-ноль в кабинете никто не появился.
Карловна тоже запропала с концами.
В десять часов двенадцать минут дверь приоткрылась, в кабинет заглянула
Белла Львовна Зоркие, но все свои
объемы не внесла. Она была в чем-то просторном, кашемирово-синем и напоминала
прилично поддутый рекламный
аэростат. Цвет своих взбитых, как крем, кудряшек она меняла почти каждую неделю.
Я ее уже видывала седой, цвета
вороненого пистолета и зеленоватой. На этот раз наш финансовый гений и,
параллельно, биржевая игрунья была цвета
яичного желтка. Она доедала из жирной бумажки пирожное эклер и облизывала
пальцы, запачканные кремом.
- О господи! - потрясенно воззрилась она на меня. - Мне говорили, что
вы похудели, деточка! Но я не думала, что
до такой степени! Вам нужно кушать... И лучше всего - гоголь-моголь! Я скажу
буфетчице, Машка вам сделает гогольмоголь!
- Прошу вас, Белла! - поднялась я. - Входите!
- Так тут еще никого нету. Я на минуточку! Она смылась.
Это был первый сигнал тревоги.
Минут через двадцать внутри меня уже гремели колокола громкого боя и
выли сирены: никто так и не пришел.
Похоже, меня игнорировали. Коронация срывалась.
В простенке, над двумя комнатными бонсаевскими деревцами в сине-красных
напольных вазах, висел небольшой
портрет бывшей Туманской. В общем, это был кусок грубой, почти обойной бумаги,
бережно остекленный, поскольку
сработал портрет сажей, подтекшей акварелью, кобальтом и еще чем-то великий
московский алкаш и шизик, но уже
признанный гениальным во всем мире Анатолий Зверев, о чем свидетельствовала
подпись художника. Я не знаю, как ему
это удалось, но из беспорядочных штрихов и пятен смотрели ее живые печальные
сизо-синие глазища, линию впалой и
нежной щеки подчеркивала почти черная синь сапфировой серьги, рот чуть зло, но и
скорбно изогнут, и, в общем, было
понятно, что Нина Викентьевна никем не расшифрована, не разгадана.
Туманская, как говорил мне Сим-Сим, в живописи разбиралась, контачила с
подвальными гениями и расколола
Зверева на эту работу почти чудом, потому что имущих тот не любил.
Портрет смотрелся странно в соседстве с коллекцией шаманно-колдовских
масок, хотя в нем тоже было что-то
ведьмацкое.
Неужели это опять ее потусторонние штучки? Или Кен постарался, чтобы
меня так приняли, вернее, никак не
приняли?
Ну что ж, если подданные не идут к своей королеве, то королева сама
идет к возлюбленному народу!
Для приличия я сунула под мышку какую-то деловую папку и двинула из
кабинета. Рабочий день в офисе
раскрутился уже на полную катушку. На двери службы развития висела табличка: "Не
входить! Идет совещание!" Внутри
ругались. Я подергала дверь, она оказалась запертой. На лестничной площадке
перекуривали две стандартные конторские
телки почти школьного возраста.
- Отдыхаем? - миролюбиво поинтересовалась я.
Они ошалело уставились на меня, хихикнули и рванули прочь, прихватив
пакеты с бумагой для факсов и упаковки
картриджей.
Не могу сказать, что меня абсолютно не замечали. В офисе я уже бывала
не раз и, можно сказать, стажировалась.
Кое-кого знала уже в лицо. Мне кивали, бросали на ходу: "Приветик!", "А, это
вы?", "Как жизнь Лиза?" - и, возможно,
ненамеренно, но всем своим видом показывали, что они заняты делом и так
погружены в процесс, что им не до меня.
Я решила больше не возникать и курсировала по зданию с посторонним
видом.
В банковской группе шли переговоры с какими-то молдаванами, в отделе
ревизии и контроля служивые
обрабатывали свирепую тетку в мундирчике налоговой полиции, в бухгалтерии,
побросав компьютеры, дамы уже пили
первый утренний чай, а Белла, разговаривая одновременно по трем телефонам,
умудрялась еще и курить, подкрашивать
ресницы и дожевывать очередное пирожное.
В центр связи меня не впустили, сказав:
- Сюда не положено, девушка!
В общем, все были заняты делом: просчитывали, ксерили, орали по
раскаленным телефонам, переговаривались,
бегали с какими-то бумагами...
Не выходя из здания, я добралась до подземного гаража, где стояли
черный представительский "линкольн", "мерс"
Сим-Сима и старенькая серая "шестерка", на которой я ездила летом. Остальные
машины, включая инкассаторский
броневичок, были в разгоне. Дежурный водила (его я знала больше всех, потому что
пару раз он меня возил) чинил
автомобильный приемничек.
- Куда едем, Лизавета Юрьевна? - поднялся он.
- Приехали уже, - буркнула я.
- Слух идет, Петька Клецов на чем-то погорел... - поинтересовался он. -
Вроде бы его вышибли?
- Ну и что? - хмуро спросила я.
Он понял, что мне не до разговоров, и смешался:
- Да вообще-то ничего. Жалко просто. Водил классно... А вы к нам
надолго?
- А почему бы и нет? - удивилась я.
- Да вроде бы разговор был, - замялся он, - что вас где-то за границей
лечат... Или должны лечить. Вроде бы вы уже
улетели...
Я прикинула, кто мог запустить такую дезу. Выходило, кроме Кена или
кого-то из его местных подручных, некому.
Но дело было не только в Кене.
Я поднялась в кабинет Элга стояла у окна и курила За окном была серая
морось. На Ордынке образовалась
автомобильная пробка. Машины гудели. С крыш текло. Грязный мартовский снег,
который сгребли к обочине, таял плохо.
Видик был отвратный.
- Что происходит? - спросила я холодно.
- День у всех расписан. Кое-кто разъехался по объектам. В основном
заявляют: "Предупреждать надо!" Это
логично, в общем. Они не информированы толком. Большая часть не имеет понимания
о вашем новом статусе. Может
быть, перенесем контакт на завтра? Это мой прокол, Лизавета. Я забылась. Обычно
оповещения производит Гурвич, то есть
Вадим.
Конечно, я получила мощную плюху. Может, если бы я была мужиком, я бы
все это поняла, приняла и назначила
новый день для коронации. Но я готовилась, как Наташа Ростова к первому балу.
Обмирала от тайного страха. Трепетала и
горела желанием влюбить в себя всю эту кодлу, ну, может, для начала вызвать
интерес и приязнь.
Через несколько дней я пойму, что некую Л. Басаргину (ныне Туманскую)
никто всерьез не хотел унизить. У меня
было совершенно нелепое представление о том, как работает и чем живет главный
штаб корпорации "Система "Т". Как
взаимодействует с родственными фирмами, службами и банком "Славянка". А в этом
плане все здесь было разумно и
логично, в том числе и для тех, кто рулит этим агрегатом.
И еще я поняла, что контора стремилась к полной автономности и
самодостаточности. То есть всех этих спецов,
референтов, консультантов, включая группу по работе с парламентом и
правительством и центр общественных связей, не
очень-то колыхало то, что происходит за пределами офиса. Дело катилось как бы по
инерции, как эшелон, разогнанный
паровозом. В топке еще полыхало, пары из котла не были выпущены, но будка
машиниста уже пустовала, поскольку
Туманская покинула ее почти год назад. Сим-Сима, который шуровал и кочегарил у
нее на подхвате, уже тоже не было.
Какие-то стрелочники, руководствуясь прежними инструкциями и уже туманным
представлением о пункте назначения в
конце маршрута, переводили стрелки, и состав продолжал переть, но, в общем,
каждая служба прежде всего занималась
сама собой - своим процветанием и благоденствием. И, как всегда в России,
обрастала новыми персонами, отделами,
подотделами и распухала, как на дрожжах, присосавшись к корпоративному корыту.
Туманская их сдерживала, но Сим-Сим явно упустил момент, когда эта
махина подмяла его под себя и начинала
руководить им и сама решать, что надо делать.
Во всяком случае, как я могла понять из первой информации, денег на
себя здесь не жалели. И когда кадровичка
выдала мне справочку, я обалдела не столько от контрактных сумм жалованья,
сколько от количества кормящихся: в
девяностом Туманская начинала с четырьмя соратниками, ныне только в главном
офисе было шестьдесят четыре оглоеда,
включая охранную службу Чичерюкина, службу не общей, а коммерческой
безопасности, армию помощников, но больше
ногастых помощниц сексуально озабоченного возраста, в основном из числа
родственников авторитетных спецов.
Но все это дошло до меня потом, а в тот день, когда я впервые вступила
в офис в новом ранге, я завелась просто изза
элементарной бабской обиды: как же так - я есть, а меня как бы и нет?
Совершенно инстинктивно, на белой ярости, я
выкинула штуку, которая, как позже выяснилось, послужила началом новой эпохи в
жизни Главного Дела - времени новой
Туманской.
Мне их надо было долбануть под дых. Всех разом. Всех этих лощеных,
откормленно-благополучных, заставивших
весь двор своими иномарками, среди которых затесалась лишь пара "жигулят".
Карловна недоуменно наблюдала за тем, как я изучаю вывешенный у двери
кабинета план эвакуации служивых из
здания в случае возгорания, со всякими стрелочками, которые почти все выводили
на двор. План был утвержден пожарной
инспекцией, о чем свидетельствовала муниципальная печать.
Я поглядела на потолок, в него была вделана пупочка пожарной
сигнализации, которая сработала бы автоматически
в случае задымления и появления высокотемпературного очага в кабинете. В стенном
шкафчике был припрятан
портативный пенник-огнетушитель с раструбом, как у мультипликационного мушкета.
Конечно, можно было бы развести
костер из подручных материалов на полу, но мне было жалко ковра, да и от копоти
небось потом не отмоешься.
Я вышла через пустую приемную в коридор. Элга топала за мной, видимо
начиная о чем-то догадывался.
В коридоре было то, что надо - красная сигнальная коробка в простенке,
с кнопкой за стеклом. Рядом с коробкой на
шпагатике висел деревянный молоток для разбивания стекла.
- Поджарим их, Карловна?
- Ваше решение не имеет логики, - сказала она - Будет большой скандал.
Но в принципе это было бы любопытно. Я
давно не посещала цирковых представлений...
- Я тоже.
И я шарахнула по стеклу молотком, зажмурилась и воткнула палец в
красную кнопку.
Во всех концах здания ударили звонки, а где-то под крышей взвыл
сигнальный противопожарный ревун. Как будто
заквакала жаба величиной с троллейбус.
Захлопали двери, послышались крики, топот ног, на лестнице показалась
Белла с выпученными глазами, она
тащила папку с документацией, как охапку дров.
- Где горим?! - крикнула она.
- Везде! - заорала я. - Всем вон!
Белла исчезла. Мы с Элгой прилипли к коридорному окну.
Как они все брызнули из-под крыши! Вываливались во двор, пихались,
орали, а из подземного гаража одна за
другой выруливали наши тачки, которые спасали, в общем, вполне обучение, тем
более что в смысле возгораемости гараж
со своими бензинами и маслами был самое то!
Какой-то мужичок волок на горбу компьютер с вырванными шнурами, одна
девица тащила охапку шуб и шубок.
Кто-то вылетел даже без пиджака, сразу намок под ледяной моросью и топтался,
прикрывая голову руками в конторских
нарукавниках.
На Ордынке остановилось движение, из машин полезли любопытные, задирали
головы, жадно разглядывая окна в
ожидании пламени и дыма. Истошно взвыла красная пожарная машина - она появилась
почти мгновенно, но пробиться
через пробку и тем более зарулить во двор не могла. Противопожарные мужики в
брезентухах и касках с назатыльниками
горохом посыпались из ее чрева и ринулись во двор, распихивая ошалевший народ.
Это была незабываемая картина! Почти по классике: пожар в борделе во
время наводнения.
Мы с Карловной не спеша влезли в шубы и так же неторопливо покинули
офис. Хотя на лестнице на нас брыкнул
какой-то молоденький борец с огнем, с ранцевым огнетушителем на горбу:
- Выметайтесь, дуры!
Под портиком неколебимо стоял бледный, как смерть, гвардеец из наших
охранников и не впускал в помещение
какую-то рыхлую тетку, которая орала на него:
- У меня там сумочка! Три куска в гринах, осел! Пусти!
На что гвардеец ответствовал:
- Не положено.
Пожарка наконец въехала во двор, оглушительно сигналя, с нее покатили,
разматывая, брезентовые рукава,
сдернули крышку люка с шахты с водяным гидрантом. Я протиснулась ближе к "мерсу"
Сим-Сима и закурила, наблюдая за
возлюбленными подданными.
Картина была сладостная. Служивые уже мерзли и жались друг к дружке,
как мокрые бараны, которых выгнали из
теплой овчарни. Кто-то рыдал.
Все это продолжалось минут пятнадцать.
Потом из офиса вывалился главный пожарный, брандмайор, брандмейстер,
или как он там называется, тяжело
дыша от бега, и стал смотреть на крышу.
Все примолкли и тоже уставились на крышу. У брандмейстера было молодое,
багровое от напряга лицо и
симпатичные пшеничные усишки.
Крыша была вроде нормальная. Правда, антенн в нее было понатыкано, как
на приличном разведцентре.
Оконце на чердачной надстройке вроде скворечника, видно, было заперто.
Его вышибли изнутри, и на крышу
выбрался тот самый паренек с ранцем, который шугал нас с Элгой.
Гремя сапогами по железу, он походил по крыше, не без растерянности
озираясь, и крикнул вниз начальнику:
- Да нет тут ни хера, Юра! Чердак в норме, у них тут даже ящик с песком
стоит. Ничего нигде не фиксируется. Ни
открытого очага, ни закрытого! Все обнюхали. Пустыря потянули!
Толпа растерянно загудела.
- Та-а-ак!.. - Рыцарь огня, борец с пламенными драконами, стянул с
головы каску. Он здорово вспотел.
Старательный парнишечка.
- Тихо! Вы! - прикрикнул он. - Кто весь этот бардак устроил? Кто
вызывал? Сигналил - кто?! Где ваше долбаное
руководство? Кто главный?!
Тут начался базар, поскольку никто не собирался грузить на себя
объяснения с похожим на гранату с выдернутой
чекой тружеником топора и брандспойта. То, что он взорвется и разнесет в куски
любого, было понятно даже придурку.
И тогда я картинно вскинула ручонку, помахала перчаточкой и объявила:
- Я. Я здесь главная. Единственная. И неповторимая, сударь мой. И за
все, что творится в этом, как вы изволили
выразиться, бардаке всю ответственность я беру на себя. Реквизиты требуются?
Пишите! Туманская Елизавета Юрьевна.
Штрафанете? Валяйте! Выставляйте счет! Ложный вызов и все такое. Оплачу! Не
обижу!
Он воззрился на меня, и видно было, что я ему нравлюсь.
Тем более что я и шубейку распахнула, и бедрышко выставила округло, и
выдала улыбочку типа гран-кокет.
Хотя в общем-то обращалась я не к нему, а ко всей этой публике, которая
уставилась на меня прожекторно. Вроде
бы я не я, а по меньшей мере Алла Пугачева, которая вот-вот рванет со сцены про
паромщика или айсберг в океане. Во
всяком случае, было ясно, что бойцы коммерческо-финансового фронта пытаются чтото
осмыслить.
Пожарник почесал затылок, ухмыльнулся и сказал уже почти миролюбиво:
- А что тут было... Елизавета Юрьевна?
- Учебная тревога была. Неожиданная даже для вас. Проверка готовности
на будущее. В смысле борьбы с
возгоранием! Учения прошли успешно.
Почти.
- Так это что? Мы можем возвращаться? - оглушенно спросил какой-то
мужичок.
- Всем внимание! - Я не собиралась спускать их с поводка. Хотя и
видела, что большинство раздумывает, полная ли
я кретинка, или кое-что разумное во мне все-таки есть. - Поскольку все мы в
данный момент вместе, собрались как бы
одной дружной семьей, фигурально выражаясь, экипажем одного корабля и чтобы
избежать лишних вопросов, ставлю вас в
известность, что с завтрашнего дня, пятого марта сего года, ваши служебные
обязанности прекращаются. Независимо от
должности и исполняемой ранее работы. А главное, контрактов, заключенных с
прежним руководством.
- Деточка, вы что, нас вышибаете? - изумилась Белла. - Даже меня?!
- Именно.
- Но это безумие! Дело на ходу!
- Мы не на скачках, Белла Львовна, - сказала я. - Два-три дня мало что
решают. Прошу забрать личные вещи. С
завтрашнего дня допуск в контору только по согласованию со мной. Новые контракты
будут заключены лишь с теми, кто не
только доказал свою личную преданность Туманским, но действительно необходим для
успешного продолжения дела!
Каждого, кто не хочет потерять работу бесповоротно, прошу представить новое
резюме. С заявлением о приеме. Вопрос об
оплате ваших усилий будет решаться персонально мной с каждым в отдельности.
Страх, злость, недоумение, обида - все это смешалось в гуле голосов. Но
кто-то и хохотал.
В общем, это было то, что нужно. Королева показала зубки.
Кажется, теперь меня станут замечать.
Потом голоса как обрезало, и все потащились назад.
Кто-то позади меня хрюкнул, уткнувшись головой в мою спину. Это была
Карловна.
Так она смеялась.
Это было только начало.
Мой первый день...
С этой минуты прежняя кличка, которой ранее наградили меня соратники
Сим-Сима - Подкидыш, была позабыта.
Потом меня именовали Пожарница. Конечно, то, что я выкинула, было элементарным
хулиганством. И конечно, уже стоя
во дворе, я понимала, что останутся в офисе все или почти все, кто был, есть и
будет нужен Главному Делу. Но я их
заставила почувствовать, что не вечно мышкам беспечно трескать корпоративный
сыр, можно и под задницу получить. В
общем, я добилась главного: большинство если и не перепугалось, то задумалось.
Вольготная бесконтрольная жизнь
закончилась.
Я прекрасно представляла, что об этом пожарном шухере будет немедленно
доложено Кену. Что меня вполне
устраивало Чем большей дурой я буду выглядеть в его глазах, тем успешнее
доберусь до его глотки. Дур не боятся.
К вечеру мы с Элгой остались в опустевшем офисе одни. Буфетчица уже
ушла, но Элга сгоняла за угол и
приволокла пиццу и пива. Мы развели огонь в камине, и я грела ноги, задрав их на
бронзовую решетку.
- Это было нечто, Лиз, - сказала Элга. - Но я имею некоторое
сомнение... Иногда вы имеете вид действительно
очень серьезной, понимающей безумие и гадость нашей идиотской жизни особой.
Такой немножечко бронированной и
неприступной. И между прочим, даже неглупой. Во всяком случае, которая не прочь
использовать хитрые штучки... А
иногда я наблюдаю абсолютно беспечную босячку - так это называется? Такую,
имеющую элементы бессмысленности и
беспечной жизнерадостности, школьную ученицу, которая недоиграла в детские куклы
и способна выкинуть что угодно,
лишь бы было весело. Люди не любят, когда над ними смеются.
- К чему вы клоните, Карловна?
- Я имею в виду - что дальше. Дело ведь не в том, что вы не разберетесь
в делах Туманских и не освоите элементы,
присущие бизнес-даме. Я могу судить по себе. Очень немалое время это для меня
было самое трудное. Люди. Они пойдут к
вам неизбежно и многочисленно. Для меня такие контакты до сих пор почти
неразрешимы, как проблема. Что говорит
человек, а о чем имеет умолчание? Совпадает ли его желание, о котором он вас
извещает, с тем, что он хочет в
действительности? Как определить уровень его честности? Верить ему или не
доверять? Я давно поняла, что самые большие
сволочи могут иметь вид белокрылых нежных ангелов, а самые крупные гадости
производят те, кого любишь...
- Знаете, Элга, дедулька у меня был мудрец. И когда я начинала ныть и
хныкать, бубнил одно: "Не дрейфь! И
запомни: если долго мучиться, что-нибудь получится!"
- А муки, разве это обязательно?
- Похоже, что так. Главное, чтобы было еще что-то, кроме мук.
- Вы имеете глупое беспокойство, Лиз! - снисходительно улыбнулась она.
- Вам еще кто-то непременно скажет: "Эс
теве милю..." Что означает по-латышски: "Я вас люблю".
- Вы думаете, мне это доставит удовольствие?
- Господин Туманский говорил: "Всякое дыхание любит пихание..." Грубо.
Но, увы, верно.
- Да бросьте вы!..
Она пожала плечами, заглянула в свой блокнотик, нашла какую-то запись,
кивнула сама себе, вынула из сумки
какую-то пилюлю, растворила ее в кружке и полила бонсаевские деревца в вазах.
- Я почти забыла: они живые и им нужно кушать, - пояснила она. - Это
такие удобрительные витамины для
растений.
Ничего и никогда она не забывала. Но говорила не все. Даже мне. Шесть
лет она протопала рядом с Викентьевной,
но до сих пор была заперта, как сундучок с секретом. И ловко уходила от моего
любопытства. Впрочем, это было
замечательно, поскольку означало, что никому не откроются и подробности жизни
новой Туманской.
"Ей можно верить, и это главное", - говорил Сим-Сим.
Но, судя по тому, что я успела понять, к нему самому Элга относилась с
большой долей иронии и тщательно
дистанцировала себя, не позволяя никакого амикошонства, была подчеркнуто
исполнительна, как бы давая ему понять, что
обязанности свои она исполняет четко, а что до ее личной жизни - это ее сугубо
интимное дело, куда совать нос никому не
позволено.
Я, конечно, сунула, но ровно настолько, насколько она мне позволила.
Кое-что я узнавала из ее случайных
оговорок, из неизбежных сплетен, ходивших среди обслуги, кое-что растолковал
Сим-Сим, кое-какие детали я извлекла и из
ее досье, хранившегося в отдельной папочке в спальном сейфике на территории. Но
там, в папочке, было лишь две
странички, в которых было мало интересного. Но, во всяком случае, я поняла,
откуда у Элги этот акцент и языковые
нелепости в ее речах. И, конечно, немецкая пунктуальность и почти армейская
выучка в смысле исполнительности и
дисциплины.
В семидесятых годах способную латышскую девочку из хутора близ
курляндского города Вентспилса (бывшая
Виндава) отправили по обмену в художественную школу к тевтонам, в тогда еще
народно-демократический Дрезден. Так
что немецкий она знала в совершенстве. С художеством у Элги что-то не
заладилось, тем более что она занималась
керамикой, а для этого просто мастерской мало, нужны муфельные и обжиговые печи
и тому подобное. Туманская нашла ее
и приблизила к себе, сделав чем-то вроде полусекретаря-полуподруги, уже когда
Союз посыпался и Элга застряла в Москве,
где занималась идиотским делом: дрессировала и формировала дубоватых жен и
подруг "новых русских", превращая их,
хотя бы внешне, в цивилизованных леди.
Элга была хороша, и, если бы я была мужиком, я немедленно бы в нее
втрескалась. Небольшого росточка,
крепенькая, сложенная почти идеально, она напоминала статуэтку, которую можно
уместить на ладони. Рядом с ней я
иногда чувствовала себя громадной и неуклюжей. У нее была безукоризненная
атласная белая кожа, какая бывает только у
натуральных рыжих, с чуть заметными крапинками веснушек над вздернутым туповатым
носом, грива волос редкостного
медно-темного цвета, которые она обычно стригла под мальчика. И совершенно
убойные громадные глазищи тоже очень
редкого орехового отлива, вернее, цвета старого янтаря, которые становились
желтыми, как у кошки, и выцветали, когда она
психовала. Только по этому и можно было судить, что она в заводе. Внешне она
всегда оставалась вежливо-надменной,
негромкой и точной, как будильник.
Иногда мне казалось, что в нее и вправду встроен какой-то точный
механизм, управляющий ее действиями.
И именно он не позволял ей меняться. Хотя бы в смысле возраста. Потому
что я не без изумления обнаружила, что
нашей Элге уже за сорок, хотя хвостик был пока невелик. Во всяком случае,
стареющей дамой я бы назвать ее не
осмелилась. Похоже, что Элга тормознулась на какой-то невидимой грани между
цветением и увяданием. Изредко в ней
проскальзывало любопытство школьницы, которая втихаря разглядывает под одеялом
какой-нибудь секс-журнальчик.
Мужики на территории, особенно из охраны, вбивали под нее клинья,
случалось, на Элгу западал кто-нибудь из
гостей, но это ее не колыхало. Она ловко, продуманно и вежливо ускользала от
самых настырных, умудрялась никого не
обидеть и даже оставить некую надежду на будущее.
Как-то она мне сказала: "Я имею статус старой девы, Лиз. Меня это
устраивает!"
Старой она, конечно, не была, но, как я поняла, девой оставалась. В
этом было что-то не то лесбийское, не то просто
вывихнутое. Но в тот день, когда мы с ней оказались на подворье Гаши, в деревне
Плетенихе, после моей расписки с СимСимом,
нас занесло на пропарку с вениками и квасами в деревенскую баньку, и я
впервые разглядела, какая она ладненькая
и вкусненькая, с алыми сосочками на грудках, тонкая в талии, с чуть-чуть
тяжеловатой попочкой... Она нехотя призналась,
что некогда ее насмерть перепугал всеми своими сверхгабаритными причиндалами
какой-то рижский художник, в которого
девчонка из выпускного класса гимназии имени Яниса Фабрициуса была влюблена
романтично и платонически, в ужасе она
едва унесла ноги. Этот первый неудачный опыт остался на всю дальнейшую жизнь
единственным опытом.
Впрочем, если уж совсем честно, я ей не очень поверила. Тогда. Хотя
позже убедилась, что Элга Карловна Станке,
если решается в исключительных случаях на откровенность, выдает только правду.
Что уж само по себе было уникально.
Так что то открытие, которое сделала я сама для себя в конце неудачного
коронационного дня, было для меня не
просто неожиданным, а невероятным.
В камине потрескивали дрова, я грела ноги на решетке, Элга протирала
мокрой ваткой листики бонсаевских
деревцев, когда начало происходить нечто необъяснимое.
В здании стояла полная тишина. Вдруг Элга к чему-то прислушалась,
застыв. Ресницы ее дрогнули, лицо
побледнело.
Она схватила свою сумку, порывшись, вынула из нее щетку для волос и,
уставившись в зеркало над камином,
начала лихорадочно взбивать свои рыжие пламена.
- В чем дело? - удивилась я.
- Ни в чем! - буркнула она. Теперь она пудрила нос и скулки, потом
покрасила губы помадой махагони,
подушилась.
Элга чистила перышки.
Но с чего это?
В этом было что-то экстрасенсорное. Впрочем, со мной подобное
случалось. "Мерс" Сим-Сима еще только
сворачивал с трассы на подъезд к нашему загородному жилищу, никто мне ничего не
сообщал, но я уже точно знала, что он
вот-вот появится, и какая-то необъяснимая сила заставляла меня поменять тапки на
туфли, халат на его любимое платье,
распаковать новые колготки, рвануть к зеркалу... Но, освеженной и похорошевшей,
ни в коем разе не бросаться ему на шею,
а усесться в кресло с журнальчиком в руках, ножка на ножку, коленочку на
обозрение, и, когда он наконец появится в
дверях, бросить небрежно-удивленное: "А я тебя не ждала..."
Элга выдала номер еще хладнокровнее. Она надела деловые очки, уселась
за рабочий стол спиной к двери и
уткнулась в какие-то бумаги, всем своим видом показывая, что она никого не ждет.
И только тут я услышала: внизу грохнула дверь, кто-то басовито рявкнул.
Кузьма Михайлович Чичерюкин изволили прибыть из-за города в офис.
- Ни фига себе хохмочки! - заржала я. - Вы ли это, Элга?
Она глянула на меня из-под очков как-то беспомощно, по-детски и,
покраснев, сказала:
- Я понимаю, это не имеет логики... Но почему-то так получается!
Чрезвычайно глупо, да?
Еще бы не глупо!
Чичерюкин именовал ее не иначе как "наша рыжая морква". Именно так, не
"морковка", а ухмылочно - "морква".
Она же его - "тот самый Кузя" или "Чич", иногда - "бобик с пистолетом". И как-то
при мне, зажимая нос платочком,
заявила, что от кого-то несет солдатским гуталином. На что Михайлыч невозмутимо
заметил: "Говном бы не пахло. Чем
надо, тем и несет! Я "шанелями" не опохмеляюсь, мадам Станке!"
В общем, они так усиленно демонстрировали свою взаимную неприязнь, что
мне давно следовало догадаться: чтото
тут не так. Но представить себе, что наш Михайлыч, со своими тремя дитенками
и похожей на кадушку хохотушкойженой,
может быть романтическим объектом для такой, как Элга, было трудно.
И тем не менее...
Чичерюкин был в унтах, полушубке нараспах и волчьей шапке. От него
несло зимней свежестью. Кирпичного
цвета рожа была угрюма.
Я уставилась на него с каким-то новым интересом. Он был похож на
Сусанина, который только что героически
завел польских интервентов в непроходимое болото, а сам успешно смылся. После
смерти Сим-Сима он перестал бриться, и
ржаная бородка с усами делала его еще больше похожим на простого мужика. Я
только сейчас поняла, что Михайлыч у нас
персона не просто служивая, но, в общем, сильно симпатичная. Плечи развернуты,
не обоймешь, пузико, конечно, нажито,
как у каждого, кто перестает заниматься греко-римской борьбой или поднимать
тяжести, но было в нем что-то устойчивое и
надежное.
Он оглядел нас, скинул шапку, взял бутылку пива, сковырнул ногтем
пробку и засосал.
И только потом сказал:
- Вы что тут натворили, подруги? У меня мобильник чуть не лопнул,
звонят, орут, пожар, все такое... На кой черт?
Я ему коротенько растолковала на кой.
- Вот и оставляй вас без присмотра! - фыркнул он. - Землетрясение не
планируете? Или какое-нибудь цунами? И
почему вы, Лизавета, опять без охраны по Москве шалаетесь?
- Она не одна. Она имеет меня! - заметила Элга.
- А вы что, курс восточных единоборств в Шаолине кончали? Вы ж как две
блохи, вас щелкнуть одно
удовольствие... Зачем Матвея шуганули?
Действительно, какой-то парень прилипал ко мне, заявляя, что Михайлыч
определил его моим телохранителем. Но
я послала его к чертям, едва представила, что он будет торчать под дверями
сортира, наблюдать, как мы с Элгой мотаемся по
бутикам или лопаем в каком-нибудь московском кабачке.
- Не нагоняйте страху! Кому я нужна? Все-таки не темный лес - столица!
Менты под каждым фонарем.
- Что там за новая хата, куда ты въехала? Почему без меня решили? -
пропустил он мимо ушей мои слова. - Нечего
вам тут, клушам, рассиживаться! Показывай!
Чичерюкин катал на старой "Волге", сильно ношенной, кое-где помятой. Но
под капотом был форсированный
мотор от "опеля", а стекла мутны не от возраста, а оттого, что были авиационнобронированные,
как на штурмовике, -
Михайлыч упер их с какого-то завода. Она стояла во дворе и после гонки по
трассам была заляпана грязью. Элга хотела
слинять к ближнему метро, но я сказала:
- Останьтесь. Без вас он меня задолбает. Она покорно полезла в машину.
Михайлыч промолчал, и это тоже был
новый знак: кажется, присутствие "морквы" на этот раз его устраивало.
Гришка уже спал, двери отворила заспанная Арина. Наш экс-подполковничек
совершенно по-деревенски стянул
унты в передней и остался в белых носках домашней вязки. Носки драные, и Элга
это явно заметила.
Михайлыч осмотрел квартиру. Она ему не понравилась. Когда мы вернулись
в кухню, он поразмышлял, почесывая
загривок, и сказал:
- Двери, конечно, заменим на сейфового типа... Это у них в Европе за
такой деревяшкой можно дрыхнуть без
сомнений. Нужно было выбирать хату окнами на проспект, а не во двор. Пятый этаж,
так? Любая ваша комната из окон
корпуса напротив на просвет просматривается. Никакого рентгена не нужно. Окна
меняем на усиленные, лучше всего
зеркально-тонированные, отсюда все видно, оттуда ни хрена! Плюс, конечно,
шторы... Ну сигнализация, все эти штучкидрючки,
навтыкаем. Въезд во двор под аркой не освещен, заметили? Теперь подъезд.
Дежурку там поставили, а чья охрана
предполагается?
- Не помню... Частная служба... "Арсенал"? "Вымпел"?
- Выясним!
- Похоже, вы мне тут тюрягу оборудуете, только что без решеток и
колючки. А так - шаг влево, шаг вправо... Я еще
один срок на воле тянуть не собираюсь. С меня прежнего хватит! - взъерепенилась
я.
- Лучше быть живым в зоне, чем дохлым на свободе... - хмыкнул он. -
Есть и такая позиция. Не заводитесь,
Лизавета... Такая нынче у нас на Москве житухес, в которой вы, уж извините,
покуда ни уха ни рыла!
- О мой бог! - вдруг не выдержала и Элга. - Но все это абсолютно
анормально!
Чичерюкин взглянул на нее:
- Чего? Это уж профессору Авербаху решать, кто нормальный, а кто нет. И
уж не вам на меня бочку катить! При
Викентьевне вы бы и не чирикнули! А уж с нею я носился, как с яичком от птички
колибри... Не дыша! Так что убедительно
прошу вас уяснить: вот эта вот дылда, двадцати семи годов, вызывала, вызывает и
будет вызывать интерес не только у
обычных мужиков. Она, как я понимаю, и не человек уже, как вы или я, а явление
иного рода. Во всяком случае, заметная
фигура на коммерческом горизонте. И, насколько мне известно, волна уже пошла...
На Кена уже наезжают, а он еще
считается, для публики, нашим. И больше всех в курсах, откуда есть и пошла
Лизавета. Что за птица? Почему из пешек - в
ферзи? Или - пешка, которой как подставой подлинный ферзь играет? Кусман от
Туманских остался больно сочный,
лакомый, дегустаторов на него хватит. Да и они были не ангелы, обстругивали коекого
до скелета. Так что нашей
распрекрасной Лизавете Юрьевне не только радости достаются. Все ихние грехи на
ней... У вас своя служба, у меня - своя!
И бодаться нам с вами вовсе не с руки! Рога вперед, хвост трубой и дружной
поступью, плечом к плечу, как говорят
латиняне, пер аспера ад астра! То есть через тернии к звездам!
Михайлыч явно заводил Элгу, и та не смолчала:
- Я первый раз в жизни слышу, что кто-то имеет наглость именовать меня
"коровой"! Во всяком случае, к
умственным способностям этого жвачного существа с рогами я не имею никакого
отношения! И ваша популярная лекция
совершенно лишена смысла. Что такое Лиз, я имею точное представление!
- Большой пардон! - ухмыльнулся Чичерюкин миролюбиво. - Это я так...
Прикидочно!
Мне было смешно наблюдать за ними как бы из глубин моей скорбной и
одинокой оледенелости. Они были гораздо
старше меня, но никогда еще я не чувствовала себя такой старой и умудренной. И
было совершенно ясно, что Михайлыч
уже забыл, как когда-то клеил свою веселую кадушку, а Элга с трудом изображала
обычное свое презрительное
высокомерие и просто не понимала, да и не знала, как дать понять мужику, что он
ей небезынтересен. И все упорно
пялилась на его драные носки, а он, злясь, прятал ноги под табуретку.
Потом уставился на телефонный аппарат, стоявший на полу:
- Городской? Подключен?
- Еще вчера.
Он вдруг начал рыться в своем затертом кейсе, вынул какую-то черную
коробочку с разъемами и ловко подключил
ее к телефонной розетке. На коробочке вспыхнул зеленый глазок.
- Японская хреновина, - пояснил он. - За городом стояла. Хорошо, что я
ее прихватил. Вот смотрите, Лиза... Пока
тут горит зеленое - можете говорить свободно. Если врубится красный цвет,
значит, алярм - кто-то вклинился, аппарат на
прослушке, кто-то снимает и пишет.
- Понятно. Чай будете?
- Да пора уже мне.
Он посмотрел на часы, покосился на Элгу и между прочим предложил:
- Могу попутно подбросить, Карловна. Куда вам? На Плющиху?
На Плющихе была однокомнатная квартира Элги, которую ей уже давно
купила фирма. Лично мне было бы
интересно туда заглянуть, но она меня пока туда не приглашала.
Чичерюкин наконец отелился. На месте Элги любая дама отреагировала бы
на этот сигнал. Докатить до той
Плющихи, пригласить по случаю плохих погод на чашечку кофе... Дальнейшее по
обстановке.
Но Элга побелела как мел и забубнила, не поднимая глаз:
- Примите мою благодарность... Но у меня... у нас... имеется ряд
нерешенных проблем...
- Ну раз проблемы... - Он развел руками и пошел в переднюю. Я проводила
его.
Когда вернулась в кухню, Элга стояла над раковиной и плескала водой в
лицо.
Я бросила ей кухонное полотенце:
- Какие еще к чертям проблемы, Элга?
Она уткнулась пылающим лицом в полотенце и забормотала:
- У него дырки на носках. Я полагаю, его супруга не тщательно за ним
смотрит... Логично?
Я закурила и сказала беспощадно:
- Вот вы бы ему эти дырки и заштопали. Для начала!
Она уставилась на меня своими прозрачно-медовыми янтарями и призналась
в отчаянии:
- Страшно. Я полагаю, как это говорится, мой поезд уже ушел... Я,
кажется, значительно опоздала. Или у меня
имеется надежда? Как это вами сказано: "Если долго мучиться - что-то там
получится"?
- По-моему, вы просто дура!
Лицо ее было мокрым, губы дрожали, и я вдруг четко разглядела как бы
трещинки на этом безукоризненном
гладком личике - волосяной толщины морщинки, в уголках рта, у подкрылий носа, в
уголках глаз и на шее, нежной,
лотосной, с тем чуть заметным оттенком увядания, который говорит лишь об одном:
часики тикают...
И мне ее стало жутко жалко.
Меня давно подмывало расспросить ее, чем она заменяет в постели
отсутствие присутствия живого мужика - чемнибудь
из того набора, который нынче продается в секс-шопах? Что-то же должно
быть. Но и на этот раз я не смогла
переступить какую-то грань. Оказывается, мне иногда еще бывает стыдно.
Потом мы пили чай. Элга сникла и замкнулась, и было понятно, что она
чувствует себя неловко оттого, что
нечаянно приоткрылась передо мной, и побаивается, что это сделает ее более
слабой и беззащитной передо мной, чем было
прежде.
Мы немного потрепались, но больше о ерунде, о том, что нужно сыскать
для Гришуни постоянного хорошего
детского врача, о том, когда привезут и смонтируют новую кухню... Что нужно
купить хорошую гладильную доску...
Потолковали о том, прописывать или нет в этой квартире девицу Арину, поскольку
нянька наша была аппетитна и свежа и
на меня могло грянуть ее неизбежное замужество.
Заночевать у меня Карловна отказалась, стремилась в свое гнездо и
обещала схватить на проспекте такси или
левака. Я хотела ее проводить, но она отказалась. Когда она покинула мое новое
жилище, я подошла к окну в кухне, чтобы
последить, как она пройдет через темный двор, мало ли что?
В отсветах из редко горевших ночных окон я увидела, как она, выйдя из
подъезда, направилась к арке, выходившей
на проспект. Крохотная, в серой укороченной норке и меховом берете, прижимая к
груди сумку.
Тут под аркой вспыхнули фары, слепя ее, она вскинула руку, заслоняясь
от света, а из арки медленно подъехала к
ней и остановилась "Волга" Чичерюкина. Ошибаться я не могла. Тем более что он
вышел из машины, открыл дверцу с
другой стороны, приглашая Элгу сесть. Та потопталась нерешительно, но потом
забралась-таки в салон, на заднее сиденье.
Вряд ли она это предвидела, просто Кузьма Михайлович оказался гораздо
проницательнее, чем я от него ожидала.
Он торчал в своей конспиративной засаде не меньше двух часов.
Мне стало досадно и неловко, будто я увидела и узнала то, что не нужно
было видеть и знать именно мне. А может
быть, все гораздо проще и наш Чич решил в качестве охраны проводить персону,
входящую в круг его забот?
Впрочем, какое мне до них дело? До меня стало доходить, что со смертью
Сим-Сима и моим психо-бзиком что-то
очень важное и большое закончилось только для меня. А нормальная жизнь катится,
погромыхивая на стыках, все по тем
же рельсам, и ей, этой жизни, глубоко наплевать на бывшую Басаргину.
Спать я не могла и занялась совершенно нелепым делом: отыскала старую
ковбойку Сим-Сима, которую зачем-то
прихватила из-за города, заношенную, присаленную у ворота, пахнущую лошадиным
потом и табаком, и стала ее стирать.
Как будто к утру она непременно должна быть чистой и отглаженной, чтобы он мог
надеть ее.
Не знаю, почему я так подробно, до мелочей, запомнила этот мой
неудачливый коронационный день. Мне казалось,
что он какой-то особенный, слишком перегруженный событиями, прошедший на диком
нерве и немного дурацкий. В
общем, выпадающий из череды дней, которыми начался для меня этот безумный черный
год, первый год моей столичной
жизни.
Но очень скоро если я и вспоминала его, то как просвет в том
сумасшедшем навороте, который на меня обрушился,
почти раздавил и заставил барахтаться изо всех силенок, чтобы хотя бы выжить.
ВПОТЬМАХ...
Наверное, в том марте девяносто восьмого, когда я вторглась, в общем
нагло, в офис Туманских и попыталась
узнать, что же в действительности находится за его фасадом, я напоминала макаку,
в лапы которой попали часики и
которая, повизгивая от нетерпения, вертит их так и сяк, обнюхивает, пробует на
зуб и пытается дотумкать, кто движет
стрелочки и что там тикает внутри.
Вряд ли я бы в этом разобралась без Беллы, обоих юристов, помог мне и
Вадик Гурвич. К Туманским он прилип
еще студентом Плехановки, когда Викентьевна поднанимала студентов для левой
скупки ваучеров в метро и местах
сосредоточения алкашей, но больше в деревнях Подмосковья, где в ваучеры не
верили и охотно меняли их на сладенькое:
сахар, карамельки и подушечки с повидлом. Я не без удивления узнала, что
гениальная моя предшественница занималась и
таким. Но это было только начало моих изумлений.
Вадим прилетел со своего серфинга по первому свистку, коричневый от
океанского загара, с выгоревшей
шевелюрой, облупленным на солнце носом, и прямо из Шереметьева зарулил на
Ордынку. Купальный сезон у аборигенов
был в самом разгаре, сравнимом с нашим августом, и обычно лощеный, всегда в
строгой одежде Гурвич выглядел смешно в
дубленке, надетой поверх гавайской рубахи, в мятых легких брючках и белых
теннисных туфлях. Оказывается, его зимнее
барахлишко уперли в каком-то отеле австралийские жулики еще в начале поездки и
дубленку и теплую шапку ему
пришлось покупать во время промежуточной посадки в Риме.
Первый помощник Туманских припер здоровенную морскую раковину с розовым
перламутровым нутром плюс
кучу каких-то проспектов и рекламную видеокассету, посвященную потусторонним
мериносам, шерстострижкам и
шерстомойкам и восхвалению немыслимых достоинств именно австралийских овечьих
шерстей как в натуральном виде, так
и в виде добавок к синтетике. Я и прежде удивлялась, с чего это Вадим слинял на
отдых буквально через неделю после
похорон Сим-Сима. На него это никак не было похоже.
Но теперь, с интересом выслушав мое рычание, он невозмутимо и деловито
объяснил, что настоял на этой поездке
Кен, который сослался на то, что ее планировал именно Сим-Сим. Для изучения
рынка сырой шерсти, предварительных
контактов, словом, с разведцелями. Я поняла, что, пока я лежала в психотключке,
Кен просто убрал куда подальше Гурвича,
который был слишком предан Туманским и, гипотетически, мог возникнуть тогда и
там, где ему, Кену, не было нужно.
Подозрений и моих лично, и Михайлыча насчет Кена я ему открывать не стала, но
попросила немедленно отыскать Тимура
Хакимовича, чтобы пригласить его в офис и, буде он откажется, испросить "тет-атетный"
контакт со мной там, где ему
будет удобнее. У меня уже поднакопились к нему кое-какие вопросики.
Пока лишь по делам.
Квартирный телефон Кенжетаева не отвечал, мобильник помалкивал,
персональная трейдерша Кена, работавшая на
него на бирже, сообщила, что не общалась с Кеном уже дней десять. В офисе
Туманских на первом этаже у него была своя
комнатенка, где он иногда застревал, как партнер и соратник, но она была
заперта. Чичерюкин подобрал отмычку и вскрыл
комнатку. Здесь было совершенно пусто - Кен не оставил ни бумажки или дискеты,
вымел все. Более того: он не просто
заглушил свой рабочий компьютер, правда из дешевеньких, но умело устроил
замыкание в его потрохах, так что они
спеклись и сплавились в обугленный слиток с торчащими из него проводками. Что он
хранил в его памяти, теперь ни
одному хакеру не узнать. И что за информацию он упер, тоже было неясно. Кен ушел
из офиса Туманских, как разведчик из
стана врага.
Увиденное привело Михайлыча в неожиданно веселое состояние.
- Раз обрубил концы, значит, учуял, что подпекает... - сказал он мне. -
Между прочим, если бы не имел рыло в пуху,
с чего бы ему за собой так чисто хвостом подметать? Соображаешь?
Я его оптимизма не разделяла. Впрочем, если честно, мне было не до
Кена.
В здании было непривычно тихо и почти безлюдно, только кое-где
затаились человек шесть из тех, кого уже было
решено оставить на трудовом посту. Кадровичка притащила мне стопку
биографических резюме и заявлений о приеме на
прежнюю службу, и я мучительно пыталась определить, кто на самом деле лишний и
не выкинем ли мы под горячую руку
действительно классного спеца.
Я прекрасно понимала, как ко мне относятся все эти люди - прилетела на
метле со своей Лысой горы какая-то
провинциальная ведьма и пошла шуровать этой самой новой метлой, чтобы показать
всем, как отныне следует мести. Я
вдруг подумала, что то, что я сейчас делаю, смахивает (в микромасштабе, конечно)
на то, с чего и начинает любой корифей,
дабы утвердить себя на бугре, вроде незабвенного Горбачева с его антиалкогольной
программой, в результате которой
мужики стали лакать еще больше, виноградники повырубили к чертям, самогонщики и
торгаши обогатились, словом, толку
от всего этого не было - один вред.
Первый раз в жизни я должна была решать судьбу других, в общем-то
малознакомых людей, а я прекрасно знала по
себе, что значит получить под зад коленом, остаться не у дел, погореть только
потому, что кому-то вздумалось исполнить
роль Главного Кукольника и дернуть за ту самую веревочку. Я уже подумала о том,
что педагогического и дисциплинарного
эффекта я уже добилась, шороху навела, себя засветила и, может, сейчас разумнее
всего спустить всю эту комбинацию на
тормозах. Ну уволить лишнего курьера, сократить пару оглоедов из охраны или
отправить в отставку хотя бы одного
референта по "толлингу", поскольку этими делами, насколько я могла просечь,
Туманские не занимались.
Но тут совершенно неожиданно возбудился и завелся Вадим.
- Ну наконец-то будет хоть какая-то подвижка, Лизавета Юрьевна... -
сказал он. Мы с ним были до этого на "ты", а
он начал "выкать", мне стало смешно, и я вернула его к "тыканью".
- Просто Лизавета.
- Ну да... Понимаешь, сколько раз я к Викентьевне подъезжал, Туманскому
плешь проел насчет того, что служащие
у нас почкованием размножаются. Частное дело, а строилось по законам совка!
Внедрился Петр Петрович, тут же волочет за
собой Марью Ивановну, та Капитолину Моисеевну с Машенькой и Алешенькой... И
поехало! Даже я в этом муравейнике
уже вязну и ни черта не понимаю, с кого и что спросить можно. Если честно, тут
человек десять, ну пятнадцать что-то
секут, остальные - на прицепе... Театр абсурда. Внешне видимость бизнес-системы,
а ковырни - типовой совковый главк!
Только вместо госбюджета кошель Туманских и вместо посаженного сверху начальника
с партийной биографией -
Викентьевна. Или Семеныч... Парткома лишь не хватает с товарищеским судом... А в
принципе все то же самое: не
возникай, любая инициатива до добра не доводит, не подымай волну, все одно
решаешь не ты, а тот, кто сверху! Он умнее!
Или она, Туманская в смысле...
В запале Вадим здорово перегибал палку.
Конечно, он долгое время, в отличие от меня, был в деле, наблюдал его
изнутри, и на его глазах контора разбухала,
как квашня в кадке.
Но что-то во всем, что он рисовал, было неправильным и как-то не
вязалось с образом и сутью той Туманской, до
которой я докапывалась. Я ее видела холодной, беспощадно-расчетливой, и если и
способной на добро, вроде ее
благотворительных поездок в сиротские дома или содержания артели церковных
богомазов-художников, то только с
прагматичной целью. К примеру, иконы, которые она дарила приходам, обходились ей
недорого, но о каждом таком акте
неизбежно чирикалось в прессе.
И то, что происходило в главном офисе, здесь, на Ордынке, она видела,
знала и понимала.
- Ты с ней об этом толковал, Вадик? - полюбопытствовала я.
- Было дело, - кивнул он. - Понимаешь, она выдала такую конфигурацию,
что ей морально тяжело, как бы совестно
перед народом за то, что вот она обогатилась, вырвалась в этих тараканьих бегах
в лидеры, сняла сметану. И конечно,
понимает, что тут есть и такие, что не очень волокут. Одни по тупости, другие по
возрасту, третьи по необученности. Но,
платя им, она вроде бы отдает долг неудачливым, помогает им выжить. И рука у нее
не поднимается, чтобы кого-то
вытурить.
- У меня, оказывается, поднимается, - вздохнула я. - Представляю, как
меня гвоздят. Конечно, у вас не богадельня,
но что-то в этом устройстве не то! Не чувствуешь?
- Имеет место, - подумав, согласился он.
- А причина? Ты же приближенный если не к телу, то к делу... Во всех
курсах.
- Это тебе кажется, - усмехнулся Вадик. - Мне было точно отмерено, что
знать, чего нет. От сих и до сих. Всего, помоему,
даже Туманский не просекал.
- Загибаешь!
- Ни фига! Семеныч с Кеном слишком корешевали. Поддавали, трепались.
Туманский, он открытый был. А Кену
она не верила, хотя никогда ему это не показывала. Внешне знаешь как у нее с ним
было? Не разлей вода, друзья чуть ли не
с пионерского детства и все такое... А меня сразу предупредила - от Тимура
Хакимовича - подальше.
- А с Кеном у тебя как?
- Да подъезжал вначале издалека, на полунамеках. Пробовал приручить.
Как-то на день рождения мой карточку втихаря всучил, в дополнение к
бутыльменту, кредитную, разумеется. На
пять кусков. Я, конечно, вернул. Он молча, я молча. На том и разъехались. Я ей
ничего не сказал, но она, по-моему, про это
узнала. Но как бы ничего и не было. И бровью не повела. Тоже молча.
- Ближе к делу. Кого бы ты на месте оставил?
- Не знаю. Я делал, правда, наброски! По схеме...
- Давай свою схему!
Мы зарядили кофеварку, изолировались в кабинете и занялись сокращением
штатных единиц. Ликвидировали или
сливали отделы и направления, ржали над совершенно идиотским отделом связи с
парламентом и правительством, девицы
из которого занимались тем, что привозили центнеры думских отчетов якобы для
изучения и обеспечивали ближайший
пункт утильсырья макулатурой из Белого дома. Что-то, конечно, оседало в архивах
и шло в работу, но для этого вовсе не
надо было шести единиц, кои в основном изучали журналы мод, решали кроссворды и
часами торчали в буфете.
Обеденный перерыв мы с Вадимом пропустили, я звякнула буфетчице, и она
принесла целое блюдо горячих
пирожков.
И тут пришла Белла Зоркие. Когда она узнала, чем мы занимаемся, то
впала в глубокую задумчивость, повертела
пирожок, но есть не стала, что уже само по себе свидетельствовало, что ее до
печенок потрясла наша реформаторская
энергия.
- Бросьте ваши игрушки, деточки! Немедленно про них забудьте! И не
дергайтесь впредь, пока не придет тетя
Белла! Ну она совсем зеленая, Вадик, но вы-то, мне казалось, уже достигли
молочно-восковой спелости! Я имею в виду то,
что вы называете вашими умными и молодыми мозгами.
Белла была полна скорби, как на похоронах.
- Конкретнее, Белла Львовна! - обиделся Вадим.
- Я уже совсем близко, - вздохнула она. - Конкретно я ничего не имею в
виду против вас, Гурвич, и против Лизочки
- какие возражения? И то, что в нашей конторе, как в большой куче навоза, лишь
изредка попадаются бесценные
жемчужные зернышки - я, конечно, имею в виду прежде всего себя, - я не
опровергаю. Но есть просвещенное мнение, что
говнецо лучше не ворошить. Во всем есть свой смысл, Лизавета Юрьевна.
- Вы про что, Белла? Все же ясно! Можешь - тяни, не можешь - к чертовой
матери!..
- А запах? - Она иронично изогнула губы. - Это Москва, деточка. Здесь
все держат ушки топориком. Застыли и
ждут, что будет дальше с хозяйством Туманских. Нинель если и не понимали, то
хотя бы побаивались. А что с нами
дальше? Куда рулим? Будем ужиматься, персонал разгонять, тут же волна пойдет -
мы горим, сворачиваемся, платить
людям нечем! Мы выпадем из числа тех, с кем стоит иметь дела. Из искры, как и
положено, возгорится пламя. Такое кадило
раздуют - нам, и вам в том числе, ни одна из обожаемых вами пожарных команд не
поможет! Так что я полагаю, нужно все
закручивать с точностью да наоборот. Зафуговать в прессу информашку, что нам уже
тесно в этом офисе и толковых людей
не хватает! Вы же это умеете, Вадик! Открытый архитектурный конкурс объявить.
Пусть картиночки любимые Ниной
Викентьевной художники по старой памяти нарисуют. Какой-нибудь сундук этажей на
двадцать, из стеклышка, с
нахлобучкой из каких-нибудь шпилей и куполов, вот на этом самом месте, такой
персональный бизнес-сити Туманских, с
торжественным открытием в будущем тысячелетии. Ударить в барабаны и бубны именно
сейчас - самое то! Лизочку
раскрутить, какая она у нас талантливая и проницательная, несмотря на юные
лета... Будущее принадлежит молодым и так
далее! Работать на нее, как на лицо всей команды!..
- Может быть, - с ходу завелась я, - туалетную подтирку выпустить? С
моим портретом?
- Была бы у меня такая мордашка, я бы и на подтирку пошла. В интересах
дела, конечно.
- Значит, что? - поугрюмел Гурвич. - Не колыхаться, ничего не трогать?
Пусть оно как катилось, так и катится? Вы
с этим согласны, Лизавета Юрьевна?
- Откуда я знаю, Вадик? Я покуда ничего еще не знаю.
- Позвольте в таком разе мне свалить. - Он взглянул на Беллу почти с
ненавистью и смылся с явным облегчением -
отсыпаться и приводить себя в порядок после трансконтинентального перелета.
Белла задумчиво ела пирожки, аппетитно почмокивая и роняя крошки на
свою кашемировую грудь. Я только
теперь заметила, что на этот раз она была жгучей брюнеткой. Такая уцененная
цыганка Аза или Кармен, не хватало только
алой розы в ее отлакированной гладкой прическе.
Я не выдержала:
- Вы всегда так? Огнетушителем - по пламени вдохновения?
- Хороший мальчик, - сказала она. - Умненький. Викентьевна его под
каблуком держала, чтобы не дергался... Вот
ему и кажется, что теперь, без нее, он все может. Вы поосторожнее с ним,
Лизавета. Он себя переоценивает. К тому же
торопится, боится не успеть занять свое место на вершине. Знаете, как это
бывает? Адъютант главного командующего,
который ему карандаши и карты подает, всегда считает, что он тоже может. И даже
лучше.
- А вы злая.
- Трезвая я... Ну так что вас интересует, золотко? Только всерьез? Как
я понимаю, нам теперь жить вместе. Долго и
счастливо.
- И помереть в один день?
- Все возможно, - печально вздохнула она.
- Я хотела бы понять, чем занимается ваша бухгалтерия?
- Которая именно? Я имею в виду цвет...
- Не поняла.
- Сейчас объясню. Сначала закурю. Табачок, говорят, способствует
похуданию. Я уже сто раз бросаю, начинаю...
Можно стрельнуть?
Я кивнула, она взяла сигарету из моей пачки и закурила.
- Так вот, в смысле цвета... - начала она. - Главных бухгалтерий со
своими системами учета у меня три. Есть
бухгалтерия белая, вот в этом самом офисе, где мы торчим. Прозрачная, доступная
для любого аудита, открытая для
налогового держиморды, которые время от времени нас долбают штрафами, но так, по
мелочам, которые, естественно,
точно просчитывают. Быть абсолютно безгрешными подозрительно. Параллельно
Туманские держали бухгалтерию серую.
То есть систему, которая обслуживает круг лиц и фирм, из тех, что имеют проблемы
с замыливанием истинных объемов
оборота, - с налогами и прочее... Все это достаточно известно и понятно любому,
кто не хочет, чтобы его остригли догола.
Это, назовем ее так, полулегальная бухгалтерия. Но есть бухгалтерия основная, то
есть черная, которую, в общем,
прикрывают две первые. Она оперирует поступлениями, которые идут, в основном в
рублях, черным налом.
- Это в мешках, что ли, привозят?
- Раньше, бывало, и в мешках, - усмехнулась Белла. - Нынче все
цивилизовались, больше в кейсах. Поступления
перекачиваются в валюту, в основном, конечно, в доллар и марку. Ну а дальше по
обстоятельствам.
- Каким?
- Это решала Нинель, то есть Нина Викентьевна Туманская.
- А подробнее можно?
- Боюсь, что вы многого просто не поймете, Лиза...
- Ничего, я напрягусь!
- Вы хотите знать, сколько вам досталось денег?
- Ну хотя бы это... Что там - в заначке?
- У вас же есть полный перечень - контрольки, пакеты акций,
документация на недвижимость, реквизиты
депозитов... Ну и то, что в обороте в игре на бирже, на чем мы гэкаошную сметану
навариваем.
- Ну а точнее? Какие-то цифры?
- Считать надо, - уклончиво ответила она. - И вот что, деточка. Я
понимаю, что сыплю соль на ваши свежие раны и
это еще болит, но вы это должны знать точнее, чем кто-либо из нас. Туманский
сильно темнил, и мне до сих пор
неизвестно, сколько времени он предполагал пробыть в нетях, вне пределов
отечества, когда предполагал вернуться.
- Максимум полгода, - припомнила я не без усилий.
- Похоже, так. Нострик это подтверждает.
- Какой еще "нострик"?..
- Нострик - это как бы кличка, от Нострадамус.
- Чего?!
- Ага! - Она смотрела на меня с любопытством. - Значит, вы про наше
"бомбоубежище" не в курсе?
- Это вы про этот... аналитический центр? Где-то возле Рижского?
Туманский, кажется, говорил, что, если случится
какой затык, там помогут.
- С этого и начинать надо было! А не с пожарников.
Повез меня Чичерюкин на своей "Волге", Белла сказала, что на экскурсии
у нее времени нет. Несмотря на то что
был еще день, на улицах врубили фонари: в этом метеорологическом бардаке,
который обрушился на Москву, можно было
ослепнуть. В последнем припадке зима швырнула на мартовскую столицу все, что
оставалось в ее арсеналах, - липкий
мокрый снег вперемешку с дождем.
Михайлыч, поругиваясь сквозь зубы, время от времени выбирался из
"Волги" и очищал застревавшие "дворники".
Я изнывала от любопытства и полного обалдения, потрясенная кардинальными
переменами, происшедшими в нем за пару
дней, в кои я его не видела. Мне и присниться не могло, что наш суперзащитник
может быть таким. Он напрочь сбрил
сусанинскую бороду, подровнял усы, избавился от прически "под горшок",
обзаведясь дипломатическим пробором в какомто
парикмахерском салоне. И стал похож на боксера-полутяжа, празднующего
очередную викторию в кулачном бою. Серые
глазки его излучали снисходительность победителя.
От него пахло тонким дорогим парфюмом, с горчинкой.
Не могу утверждать, что достиг генеральской вальяжности, но его
офицерство, принадлежность к службам словно
возродились по новой и сквозили во всем: от выправки до манеры почтительно
склонять голову к даме, то есть в данном
случае - ко мне. В общем, слуга царю, отец солдатам...
Оболочку он тоже поменял. Избавился от ношеной дубленки типа кожуха,
волчьей шапки и унтов. На нем было
мягкое коричневое пальто-реглан модного покроя, почти до пят, итальянская шляпа
с узкими полями, в небрежном распахе
пальто просматривался классный костюм цвета темной ржавчины, умело подобранный
галстук брусничного отлива
подчеркивал безукоризненную белизну сорочки. Все это настолько гармонировало с
его ржаными, как солома, хотя и
побитыми сединой волосами на голове и темно-соломенными усами, что сомнений быть
не могло: к его переобмундировке
приложила руку Элга. Во всяком случае, прежний Чичерюкин в такую слякоть вряд ли
обулся бы в полированно матовые,
красноватые башмаки, а предпочел бы свои растоптанные мокроступы.
Но больше всего меня потрясла янтарная, под цвет очей мадам Станке,
заколка на его галстуке.
Я не вытерпела.
- Ну и как оно, проводили Карловну, Кузьма Михайлыч? - невинно
поинтересовалась я. - До порога ее хаты? Или
все-таки переступили порожек?
- Тема закрыта. Развитию не подлежит, - не дрогнув бровью, ответил он.
- А что это с нею случилось? - не унималась я. - Звонила, что простуда,
на службу не выйдет... Может, это в какомто
смысле переутомление, а? Вы ее случайно не... обидели?
- Без комментариев, - пробурчал он и сменил тему: - Вот он, доехали.
Мы прокатили по какому-то проулку за товарной станцией, мимо бетонного
забора контейнерной площадки с
мачтами освещения и причалили к довольно гнусной трехэтажке железнодорожного
типа с почерневшими от возраста и
сажи кирпичными стенами, окнами, закрытыми щитами. Рядом со зданием стояли
микроавтобус, "Ока" и мотоцикл под
брезентом.
- Тебе туда, - кивнул Михайлыч на вход. - Вниз по лестнице, там звонок.
Они предупреждены.
- А вы не пойдете?
- Я подожду. Там такой гадюшник, любого обсмеют и дураком выставят! Это
Викентьевна своих тимуровцев
обожала, облизывала, чуть не молилась на них. А я не люблю, когда из меня попку
делают! Серверы, сайты, Интернеты...
Так что посижу!
Он вынул из бардачка пачку газет и уткнулся в них носом.
Я спустилась по бетонной лестнице в подвал. По стенам змеились
бронированные электрокабели. Над
металлической дверью была коробочка телекамеры. Я позвонила, в двери что-то
щелкнуло, и она отворилась.
Я спустилась еще на несколько ступенек. Похоже, тут действительно
когда-то было здоровенное бомбоубежище,
судя по низким сводам и тамбуру-шлюзу с двойными дверьми сейфовой толщины со
штурвальными закрутками изнутри.
Где-то шелестела вентиляция, в воздухе пахло озоном, в помещении стояло
призрачно-серое сияние от множества
мониторов, свет горел только над небольшим столиком, вокруг которого сидели
четверо, дулись в преферанс.
- Проходите, мадам, здесь не кусаются! - обернулся один из них.
То, что все тут оборудовала прежняя Туманская, объяснять было не надо.
Здесь все было в ее излюбленном духе -
темно-синие стены, серый ковролин на полу, много холодно-белого, от заказной
мебели до стеллажей. У двери в напольной
вазе стояло такое же бонсаевское деревце, как и в ее кабинете.
В конце помещения было две выгородки - рабочие отсеки со столиками, на
которых стояли компьютеры. Но
основная машинерия была выстроена на длинном столе-стойке, который протянулся
вдоль стены.
В углу был оборудован бар, стеклянно-никелевый, с установкой "эспресо"
и тремя высокими сиденьями.
Эти типы сосредоточенно шлепали картами и не обращали на меня никакого
внимания. Как их Чич называл?
Тимуровцы? Он был прав, поначалу мне показалось, что они действительно совсем
пацаны, один так вообще выглядел, как
псих-рокер - с серьгой в ухе, в бандане, из-под его косухи выглядывала цыганская
красная рубаха.
Я сбросила шубу и сказала:
- Кончайте базар, суслики! Кто из вас Нострик?
- Слушай, чего им еще надо? - сказал один из сопляков. - Я сводку по
"сегодня" у Беллы уже скачал...
- Всем - брысь! - вскинулась от стола белокурая, пышноволосая, как у
девушки, голова. - На весла, рабы! Теперь
нашей галерой вот эта дама рулит! Так что гребем дальше. Хотя бы вид сделайте!
Изобразите трудовые усилия. А то тетя вас
накажет.
Все расползлись по своим отсекам. Нострик сидел в каком-то чудном
кресле на колесиках, ловко оттолкнулся от
стола и покатил вдоль стойки, почти не глядя, что-то выключал и включал.
Тормознул передо мной.
- Нострик я только для тех, кому выдано позволение на треп, мадам! Для
вас и прочих - Борис Сергеевич Тропарев.
Чем обязан?
- Еще не знаю, - сказала я, закуривая. - Но, в общем, будем знакомы,
Борис Сергеевич. Позвольте представиться.
Елизавета...
- Елизавета Юрьевна Туманская, - подхватил он. - В девичестве
Басаргина. Двадцати семи лет. "Торезовка". По
гороскопу Телец. День рождения шестого мая. Место рождения, кажется, Кимры? О
родителях информации еще нет. Дед -
действительный член Сельхозакадемии, лауреат и прочее... Что-то по генетике.
Он бесцеремонно разглядывал меня. Я обманулась насчет его детскости -
глаза у него были старые, мудрые. Если
он и моложе меня, то ненамного. В нем было что-то клоунское. Пышная грива почти
белых волос - как парик у рыжего на
арене. Узкое бледное лицо, странно прозрачное, истонченное, какое-то квелое,
словно он никогда не бывал на солнце,
прорезала линия рта, изогнутого в постоянной ухмылке. Он был тощенький,
костистый, с острых плеч его свисала вязаная
серая кофта с костяными пуговицами. На коленках джинсов были нашиты затертые
кожаные латки. Впрочем, все это
поначалу я не очень разглядела, пораженная его глазами. Громадные, как озера,
они, казалось, не могли принадлежать
этому худенькому тельцу. Глаза эти не просто проницали, они с непреодолимой
силой затягивали в свою темную
бездонность, завораживали. Что-то похожее я видела у отроков на фресках в нашем
монастыре. Такую же иконность. Что-то
такое, что не имело отношения к земному. Как будто он знал нечто, чего не дано
знать никому. И в то же время в них было
что-то виновато-пришибленное, как у собаки со сломанной лапой.
- Я ожидал что-то более уродливое, - сказал он вдруг. - Приятно, что
ошибся. Прошу за мной!
Он снова развернул свое кресло и покатил к стойке с мониторами.
- Ты что выпендриваешься, Тропарев? - проворчала я, шагая вслед. -
Устроили тут катание на роликах! Ходить не
можешь, что ли?
- Не могу, - кротко сказал он.
Краска бросилась мне в лицо. Я думала, что кресло это - для удобства в
работе, чтобы гонять на нем от устройства к
устройству. Оно же, оказывается, было инвалидное, с кнопками и на аккумуляторах.
Только тут я разглядела его
ортопедические ботинки и поняла, отчего он горбатится: ему просто трудно держать
спину прямо.
Мне давно не было так стыдно. Я готова была расплакаться. Он понял это,
улыбнулся и сказал:
- Привыкайте, мадам! Куда денешься? Так что вас привело на нашу галеру?
Что волнует? Задавайте вопросы, я
готов!
Он-то, может, и был готов, но у меня горло перехватило.
- Попить найдется? - наконец выдавила я.
- А вон там. Это еще Нина Викентьевна приучила своих холуев нас
заряжать! - кивнул он в сторону бара. - Кофе,
минералка, пепси. Пивко есть! Кое-что покрепче. Но в общем-то мы не очень...
Отвлекает!
- Благодарю.
Я двинула к бару, чуя, как все исподтишка наблюдают за мной.
Цапнула первое, что попалось, - бутылку пива, сковырнула пробку,
вернулась к Нострику.
Он уже перебирал клавиши на клавиатуре компьютера, как пианист,
разминающий пальцы.
Компьютер у него был какой-то необычный, в черном, а не сером кожухе, с
многочисленными подсоединениями,
монитор в метр по диагонали, но я пялилась в основном на фото на стенке над ним.
На цветном снимке была Туманская в
алом комбинезоне, пластиковых, тоже красных, ботинках для горных лыж, со
сдвинутыми на лоб черными очками в
полумаске. Она смеялась. Рядом с ней в снег были воткнуты классные горные лыжи и
стояла коляска-кресло, в котором
сидел Нострик в ярком разноцветном пуховике с откинутым капюшолом и тоже
смеялся, победно вскинув руки в толстых
перчатках. Кресло было прикреплено к лыжам, получалось что-то вроде санок. Ноги
его были закутаны в теплый плед.
Солнце пронизывало его взбитую, как пена, гриву, отчего от головы исходило нечто
вроде сияния. Сиреневое небо, позади
скалистая гора с невысокими елями... Им обоим было очень весело.
Из-за спинки кресла на снимке торчали притороченные костыли.
- Чего изволите, сударыня? - спросил он, раскуривая тонкую черную
сигару с костяным мундштуком.
- Где это вы?
- Теберда. Тогда там еще не стреляли... Я горы люблю. Так что вам от
нас надо?
- В каком смысле?
Он смотрел на меня неприязненно:
- Откуда я знаю? Туманский предупреждал - вы допущены к электронному
архиву, прогнозам. Плюс, конечно, ко
всему, что мы "хакерно" втихую наковыриваем... Ну что вас волнует? В чем
проблемы? Спрашивайте - отвечаем! Мы все
можем. Ну почти все. Базовая аппаратура приличная, выходы отработаны.
- А это как понимать - все можете? - спросила я, в общем занятая совсем
другими мыслями.
Меня неприятно поразило, что, судя по всему, Туманская нежно опекала
этого птенчика. И носилась с ним, как с
родным. Вон даже в Приэльбрусье таскала. Ублажала. Развлекала. Или просто -
жалела?
По-моему, этот типчик мою легкую остолбенелость расценил как полную
дебильность и решил поразвлечься.
Засветился скрытым смехом, не без злинки, уставился на пивную бутылку, которую я
все еще держала в руках, и ткнул в нее
пальцем:
- Начнем с примитива! Что это вы откушиваете, Елизавета Юрьевна? Пивко?
Вот и вдарим информационно по
пивку... Для примера!
Те, в своих закутах, все слышали и, по-моему, втихую ржали. Такие
спектакли, думаю, они устраивали не только со
мной.
- Где у нас тут пивной сайтик? - Пальцы его порхали по клавишам, на
экран монитора наплывали строчки, цифирь,
графики и даже какая-то карта-схема России в зеленых и синих точках. -
Разжевываю! По моему прогнозу, в этом году в
России наши обожаемые соотечественники впервые вылакают пива больше, чем
водки... То есть больше трех миллиардов
литров! Лидеры нашего пивоварения - видите? - "Балтик-холдинг" в составе
"Балтики", "Дон-пиво", "Яр-пиво", включая
"Сан-групп" из семи пивоварен и пивкомбинат "Очаково", давят всех региональщиков
и за счет мизерной маржи, но
сверхобъемов подминают под себя провинциалов... Пивная столица России нынче
вовсе не Москва, а Питер! Датский
концерн "Карлсерг-Тюборг" отхапал контрольный пакет акций пивоварни "Вена",
титанам противостоит пивоварня
"Степан Разин"... Ее пасут немцы, германский "Холстен"... Но есть, есть еще
Минины и Пожарские, провинциалы, которые
в фобу видели иноземщину... Вот, полюбуйтесь, клинская пивоварня "Князь Рюрик",
не без помощи, правда, турок,
оттяпывает около десяти процентов московского региона! Но если думать всерьез о
том, куда выбрасывать монету
Туманских, во что влезать и на чем варить маржу, - то только провинция и как
можно более дальняя. Там еще остались
романтики! Патриоты! И просто хваткие мужики! Лупят импортное пойло демпинговой
ценой, а главное, натуральным
свеженьким продуктом... Вчера на пивоварне - сегодня на столе! В пивнухе, в
бане, на рыбалке и прочее... А названия? Не
хочешь, а схватишь! Вот извольте прочувствовать - "Товарищ Бендер", "Смуглая
леди" - это в Новосибирске... В Саранске -
"Толстяк" и "Спартак" - очевидно, для болельщиков... Курское пивко -
"Сергиевская рать"! Стерлитамак - "Президентское"!
И еще - "Соляная пристань". В Моршанске - слыхали про такой город - мужики не
только своим "Моршанским" балуются!
Они новый сорт планируют - "Смерть Баварии!" Но это, так сказать, лирика...
Танцевать надо от сырья, прежде всего
ячменя, который надлежит выращивать на местных площадях, а не завозить из-за
моря... В общем, я уже определил зоны
рискованного земледелия, в ячменном смысле, куда лезть не стоит. Пошли дальше?
- Уже. Дошли, - сказала я, справившись с замешательством. - Веселый ты
человек, Тропарев Борис. Слишком. Эта
пивная конфигурация нужна мне как прошлогодний снег. Упражнение для первоклашек,
да? Где имение, а где
наводнение... Туманские сроду к пиву не приближались. Так что подвинься-ка!
Я отодвинула его коляску от стенда, подставила к нему стул, выложила из
сумки сигареты, зажигалку, приготовила
блокнотик и ручку для пометок, повесила на спинку стула пиджачок (у них тут было
довольно жарко), напялила очки:
- Значит, говоришь, мне полный допуск? Тогда гони пароли... Меня
интересуют начала. Почти что голая
археология. Как зачалась "Система "Т", отцы-основатели и все такое... Это есть?
Он посмотрел на меня удивленно, пожал плечами, сменил дискету, буркнул:
- Набейте "Китеж".
- Почему - Китеж? Град, что ли?
- Потому что невидимый. Раз в год из озера всплывает. Согласно легенде.
- Вот мы его и выволочем на свет божий!
Эта интеллектуальная шпана зашепталась в своей выгородке, а Нострик
откатился от меня еще дальше и стал
внимательно изучать струйки и колечки дыма, которые пускал к низкому потолку.
Не думаю, что все, что пошло выползать на монитор туг, было в
компьютерной памяти и в главном офисе.
Программа предназначалась только для близких и родных. Я поняла, что разобраться
в этом ворохе информации будет
нелегко. Во всех этих протоколах, уставах, каких-то "ТОО" и "ООО", в их слияниях
и разделах. Вдруг всплывал какой-то
"Торговый дом "Касабланка" почему-то в Ростове, тут же шла документация о его
переименовании и передаче гражданину
Грузии Левону Челидзе. То некий госавтокомбинат передавал в аренду на десять лет
гаражи, ремонтную мастерскую и
емкости под горючее Б. Зоркие (господи, это же Белла Львовна!), выступавшей от
имени похоронного бюро "Креп", которое
тут же перепихивало аренду трансагентству "Магеллан"...
Любой архив сплошная нудятина. Этот исключением не был. Он был не
перемолот и системно не выстроен и явно
предназначался для персон, которые прекрасно знали, что стоит за всеми этими
юридическими и частными лицами. Прежде
всего для самих Туманских. Возможно, даже для нее одной, персонально. Информация
в него загнана чуть ли не с
девяностого года. Радовало единственное: что он был разбит по годам. Поминались
какие-то кооперативы и даже
стройотряды эпохи комсомола. К чему Туманские тоже были каким-то боком
причастны...
Что-то тут было не так и не то. Похоже на громадный стог сена, в
котором надо было отыскать иголку, а значит,
перебирать его мне по соломинке. Я курила и думала, хватит ли у этих шустриков
ума предложить мне чашечку кофе, когда
с компьютером стало происходить что-то странное. Монитор моргнул, строчки и
цифирь зазыбились и пропали, посыпался
мелкий "снежок" помех, потом изображение вновь стало четким, и передо мной на
картиночке с безукоризненной
цветопередачей предстал баскетбольного роста абсолютно голый негр, анфас, в
профиль, с тыла, с отдельными
укрупненными деталями его телес и с предложением (на инглише) любви как
женщинам, так и мужчинам, имеющим
доступ в Интернет.
Негр представился как юрист из Буркина-Фасо, сообщал всей планете, что
росту в нем около двух метров, вес сто
десять кэгэ, остальные параметры были почему-то в дюймах. Сложен он был, как
бог, правда, личико подкачало - носяра
лепешкой, уши лопухами, губищи с вывертом, к тому же золотое колечко в ноздре.
Он был коричнево-золотистого цвета,
как сухарик, кожа туго обтягивала его объемы И только, пожалуй, выбеленные
пергидролем волосы в виде петушиного
гребешка смотрелись на нем, как абсолютно инородная деталь.
Упругая, накачанная, как мяч, задница была на экране представлена
отдельно В рамочке, которую можно было
укрупнять. Отдельно демонстрировались и его гениталии, татуированные африканским
орнаментом яйца были похожи на
пару боксерских перчаток, основное оружие представлялось в двух позициях: вне
боя, в мгновения отдыха и в рабочем
состоянии с указанием удлинения и утолщения в дюймах. Это было нечто
потрясающее, типа кабачка цукини, тоже
татуированное и даже любовно украшенное какими-то алыми бусинами. В сноске
уточнялось, что продолжительность сексакта
практически не имеет пределов и зависит только от желания партнера.
Я постаралась не дрогнуть лицом, невозмутимо отхлебнула пивка и только
тогда покосилась на Нострика. Он все
так же пускал колечки в потолок, остальные теснились в одном из закутов вокруг
компьютера и следили за мной оттуда в
нетерпении, готовые взорваться ржачкой. Все ясно - эти дрочилы наверняка
скачивают из сети Интернет секс-файлы на
любой вкус - для трансвеститов, чистых педрил и "двустволок", лесбиянок,
поклонников маркиза де Сада и прочая, прочая,
прочая...
Мне стало смешно. Чего они от меня дожидаются? Чтобы я взвизгнула, как
девчонка, которой показали дохлую
мышь? Впрочем, по тому, как они небрежно смели мою программу и воткнули свою,
было ясно, что подкованы они будь
здоров! Сим-Сим как-то обмолвился, что их хакеры - взломщики высшего класса,
ломают почти любую компьютерную
защиту, иногда просто так, чтобы проверить свои интеллектуальные отмычки.
- Это что, мечта Нины Викентьевны Туманской? Неужели она предпочитала
такой тип трахальщика? Кого еще вы
ей виртуально в койку подкладывали, мальчики? Вы ее что, визуально ублажали? - Я
говорила нарочито громко. - Может,
вы себя так удовлетворяете? С живыми бабами возни много? Так, что ли?
Кажется, я попала точно: они ждали как минимум возмущения. Шкоды
мелкие.
Нострик встрепенулся, подкатил ко мне, уставился на картинку. Он
побледнел, оскалил рот с мелкими редковатыми
зубами и повернулся к ним:
- На выход! На сегодня - все!
Он ткнул пальцем в клавиатуру - картиночка пропала.
И только теперь он начал краснеть. Он просто заливался багровой волной,
его лоб и уши стали свекольными.
Шутники поволоклись к дверям. Он смотрел в пол, обхватив руками острые
плечи.
И только когда мы остались вдвоем, сказал серьезно:
- Примите мои извинения, мадам... Это - от скуки. И полной
неопределенности. Боюсь, что я теряю мою команду.
Нас, конечно, еще содержат, в смысле нам платят и не решаются лишить тех
радостей, к которым приучила Нина
Викентьевна. Но если всерьез, мы просто не знаем, кому мы нужны. Все катится
неизвестно куда. Мы жуем, как коровы,
жвачку, мелочевку, которую нам подкидывают. Тоже, в общем, по инерции.
- Что именно из мелочевки?
- Да вот... - Он полистал блокнотик. - Будут ли пользоваться будущей
зимой спросом в регионах масляные
радиаторы типа "Де Лонги" и в каких объемах? Тут, помимо прочего, нужен
долговременный метеопрогноз, точная
информация о запасах топлива и прочее. Вот еще: стоит ли, исходя из грузо - и
пассажиропотоков, влезать нашим
фирмачам в реконструкцию аэропорта в Анапе...
- Стоит?
- Я считаю - нет. Там в основном детский курорт. Мамаши с детьми,
семейные авиацию не очень жалуют, летать
боятся. Наземный транспорт вернее и привычнее. К тому же бум там только летом,
зимами - спячка. Плюс все эти мелкие,
как тараканы, авиакомпашки. Гоняют старые сундуки недосписанные... С городскими
и краевыми властями морока...
Словом, все это - ерунда.
- А что не ерунда? То дерьмо, которое вы мне подсунули? Для изучения?
Он смотрел на меня с каким-то изумленным интересом. Потом-то я узнала,
что его изумило: он в грош не ставил
умственные способности любой девицы или леди, в общем, любой юбки. У него была
даже своя теория, по которой самке,
нацеленной по своей сути на продолжение рода, детородная программа мешает
мыслить математически точно,
ограничивает способности к системному анализу и проникновению в глубинную суть
фактов, процессов и явлений.
Особенно протяженных во времени. Он как бы теоретически обосновывал известное
выражение "волос долог - ум короток".
Исключением была первая Туманская. Ее он обожал. Но, как я позже догадалась, к
ее интеллекту это имело частичное
отношение. Все было гораздо сложнее и в то же время примитивно просто. В смысле
той самой юбки...
Втюренный он был в свою обожаемую Нину Викентьевну, молчаливо и
безропотно, с тем самым отчаянием и
безнадежностью, с которой влюбляется школяр в учительницу гораздо старше и
опытнее его.
Впрочем, и ее, как оказалось, он ставил всего лишь на один
интеллектуальный уровень с собой. Но не выше и не во
всем.
Все это мне еще предстояло открыть, а в тот вечер Нострика удивило лишь
то, что я просекла, и довольно быстро,
что он пытается мне лапшу на уши вешать.
- С чего это вы меня туфтой кормить задумали, милый? - продолжала я
почти ласково. - Полагаете, я из лохов? Все
слопаю? Мне кажется, вы чего-то недопонимаете... Впрочем, не думаю, что вы мне
по собственному разумению очки
втираете. Кто-то вами рулит. На кого пашете?
- Ну... пашете... это слишком, - усмехнулся он. - Мы, знаете ли, коты,
которые ходят сами по себе... Но вы
проницательны - была рекомендация держать вас от базовой информации подальше.
- Кен?
Он пососал сигарку, долго разглядывал столбик пепла на ее кончике и
нехотя кивнул:
- Было дело...
- Телитесь, чего уж там!
- Ну, он вас представил как нечто полууголовное, а главное,
шизоидное... У вас правда вывихи? Ладно, про это не
буду... Но, в общем, вы нечто опасное для дела, малопредсказуемое и
примитивное... Советовал - поосторожнее.
Что-то подобное я подозревала. Иначе эти типчики не выставили бы рога
так бесцеремонно.
- Погнали по новой. А?
Он отъехал к сейфу, погремел ключами, пощелкал набором, вынул дискету,
вернулся, сменил прежнюю.
Это было то, что нужно. Он притиснул кресло к моему табурету, кое-что
растолковывал, когда я спрашивала. Я
поняла, что главное - не на дискетке, а в этой черепушке. Он складировал и носил
в ней все, этот самый Нострик.
Кое от чего я просто обалдела. Взлет Туманских, вернее, самой Нины
Викентьевны начался в девяносто втором, по
сути, с ерунды, которая обернулась солидным стартовым капиталом. Наверное, до
этого могла додуматься, просчитать все
безошибочно только она. Я хорошо помню тот год. Когда все "торезовки" задымили
невиданными ранее "Мальборо",
"Салемом" и "Честером", когда то, что ранее можно было достать только в
"Березке", стало общедоступным: колготки в
ярких пакетах, пиво в банках и даже элементарная жвачка, на которой наживалась
фарца, кока-кола и фанта... В общем, в
девяносто втором, как на Волге в комариное время, начался самый настоящий жор,
когда рыбеха выпрыгивает из воды и
хватает все, что попадается. На яркую этикетку, иноземное название, на бутылку
из пластика люди клевали, как безумные...
Туманскую каким-то боком занесло в еще недавно соцдемократическую
Венгрию, где торгаши и дельцы жили
всегда вольготнее, чем в Союзе. Там она вынюхала какой-то захудалый деревенский
заводик, который выпускал компоты,
но - и это главное! - некое коричневое пойло, в названии которого было то самое
слово "кола" и которое разливали на
единственной линии в полуторалитровые бутылки из прозрачного пластика. Она дала
Сим-Симу телеграмму, и он отправил
в Венгрию пару арендованных на автокомбинате номер 16 КамАЗов с прицепом. Это
был пробный рейс. Она кредитнулась
у венгров и закупила это самое пойло по двадцать пять центов за сосуд.
Загруженные под завязку фуры ушли на Москву. На
границе их встретил Сим-Сим и сопровождал на своей тачке, чтобы по дороге не
грабанули. Но до Москвы он товар не
довез. В Хохляндии обе фуры перекупили местные дельцы. По доллару шестьдесят
пять за бутыль. Сим-Сим понял, что они
наткнулись на золотую россыпь, каждая фура отдоилась прибылью чуть ли не в
десяток тыщ баксов.
С этого началась корпорация. Большую часть того года Туманская торчала
в Венгрии, оперировала кредитами,
умудрилась поставить еще две разливочные линии, наняла около четырехсот рабочих,
зарегистрировала эту шарашку как
советское предприятие, тогда это было модно. Если верить дискете, за тот год они
наварили больше миллиона зеленых.
Которые она умело прокручивала. Из этой комбинации, как из зерна, проклюнулось и
пошло почковаться их дело. Из пары
автофур выросла транспортная фирма в Перове, занимавшаяся нынче в основном
международными перевозками, с
мощным парком грузовых "вольво" и "мерсов". Понадобилась система для операций с
наличкой, кредитами, расчетами по
векселям и прочей трухой - Туманские без шума основали домашний невеликий
коммерческий банк "Славянка "Т",
который поначалу и занимал этот самый подвал, где я сидела. Дальше - больше..
Нина Викентьевна очень вовремя слиняла из российско-мадьярского
альянса, поняв его малоперспективность в
битве с очнувшимися наконец пепси - и кокакольными гигантами, удачно толкнула
венграм завод на полном ходу и,
обтряся эту сверхприбыльную грушу, начала присматриваться к другим плодоносным
садам.
У нее был потрясающий нюх на Большую Монету, и она не брезговала ничем,
от торговли обувью с тевтонами до
организации паромных рейсов для челноков из Туапсе в турецкий Трабзон или сборки
электроники "на коленке" в цехах
полузаброшенной оборонки.
Она всегда вовремя выходила из дела, едва почувствовав, что оно
начинает дымиться.
Больше всего меня заинтересовала комбинация с металлоломом. Когда шла
дележка флотов на Черноморье, она
умудрилась купить какую-то списанную транспортную лохань на двенадцать тыщ тонн
водоизмещением, загрузить ее под
завязку тоже утильными авиадвигателями и перегнать все это в Грецию.
Только теперь я узнала, каким образом Туманские оказались в моих краях,
на Большой Волге, и как обзавелись
загородной резиденцией. Оказывается, они приехали в затон, где отстаивались
брошенные суда, на предмет того же
металлолома. Но переговоры с местными судоремонтниками и властями не заладились.
Место Туманской понравилось, она
прониклась красотой вод, полей и лесов и быстренько подгребла под себя, в общем,
тогда никому не нужную почти
заброшенную территорию.
...Время летело незаметно, я увлеклась, Нострик начал растолковывать
самое тайное - схемы липовых контрактов,
по которым якобы в оплату за поставки товаров перегонялась валюта, которая
частично оседала на счетах Туманских,
частично вкладывалась в недвижимость. Показал "пузыри", то есть фирмы и
фирмочки, которые лопались и исчезали без
следа, цепочки, по которым перетекала Деньга. Толковал что-то об офшорах... Но
тут я его тормознула:
- Скажи, а Кен все это знает?
- Не все. Но многое.
- Он это изучал? Как я?
- Нет. Это только для Туманских. Ну и для меня... Я же все это
расфасовал. Теперь вот вы... Тимур Хакимович
знает только то, в чем есть его личный интерес. - А этого, в общем, не так уж
много.
Нострик отодвинул меня, сел к клавиатуре и отыскал файл Кена. Я в этих
шифрах и цифири не разобралась, но
Нострик растолмачил:
- Он хотя и числится в директорах-распорядителях и совладельцах, но
фактически никогда ничего не решал. Даже
когда Туманские подключали его как учредителя. Видите, у него нигде нет пакета
акций решающего веса! Он от всего
отщипывал по чуть-чуть... От одного до трех процентов. Это можно рассматривать
как разновидность зарплаты.
- Ни фига себе разновидность! Куда ни глянь, все им надклевано.
Пометил, значит... Просто чума какая-то!
- Кажется, он тоже к вам особой любви не испытывает?
- Слушай, а почему ты - Нострик? - У меня голова гудела от перегрузки,
и я решила расслабиться. - Провидишь
грядущее? Предсказываешь? Астрологически? Или экстрасенсорно? Или просто -
гений? Как этот самый Нострадамус.
Он пожал плечами:
- Это все Викентьевна... Я как-то курс немецкой марки на полгода
просчитал. Все совпало. До десятых. Так и
прилипло - Нострик.
Тут пришел сонный и злой Чичерюкин:
- Вы что тут, ночевать собрались? Сколько мне еще торчать, Лизавета? На
часы глянь...
Нострик вынул дискетку. Я попросила:
- Дай мне ее с собой. Тут разбираться - мозги вывихнешь!
- Не имею права, - сухо сказал он. - Это хранится здесь. Без выноса.
Приходите, посидим...
- Это тоже ваша Викентьевна приказала? - не сдержалась я.
- Это я приказал, - сказал Михайлыч. - Все правильно, Нострик. Службу
понимаете.
Я промолчала. Нострик проехал к сейфу, долго возился там. С улицы вошли
два охранника, сняли пальто,
оставшись в серых форменках. Выходит, тут еще и живая охрана.
Чич подал мне шубу. Нострик подкатил коляску к вешалке у лестницы,
приподнялся из нее, вынул из рукава
полупальто в яркую клетку лыжную шапочку и нахлобучил на голову. Потом, так же
сидя, надел полупальто и взялся за
костыль.
- Помочь? - спросил один из охранников.
- Не надо.
Это было просто невыносимо - смотреть, как он мучается, опираясь на
костыли, запрокинув голову, перебирает
ногами в бахилах, уродливых, как черные жабы. Ноги у него почти совсем не
работали. Он с неимоверным трудом
поднимался со ступеньки на ступеньку. Теперь ясно, для чего у него на джинсы на
коленках нашиты кожаные заплаты:
время от времени он отдыхал, опускаясь на колено.
Я сунулась было поддержать, но Михайлыч поймал меня за плечо, шепнул:
- Не унижай. Он мужик!
Когда мы поднялись наверх, Нострик проковылял к своей "Оке",
оказывается, она была с ручным управлением.
Помахал нам прощально и укатил.
- Тачку человеку купить не можете? - возмутилась я. - Ездит на этой
блохе!
- Он отказывается. Привык.
- Ну тогда лифт тут надо встроить! Или подъемник. Что он у вас на
коленях ползает?
- А вот это толково, - кивнул он.
- Что это с ним? С чего? Когда?
- С детства, - вздохнул Михайлыч.
- От полиомиелита прививки же есть.
- Это не то, Лизанька, - мягко сказал он. - Родили его как-то
неправильно. Не хотел он рождаться! Шел как-то не по
правилам. Чуть ли не по частям его вынимали. Повредили там что-то в мозгу или
позвоночнике. Медицина, мать их! Хотя
чего там Бога гневить? Живой человек, и то ладно!
- А... мать?
- А нету ее, как я понимаю... Его-то с того света выволокли, а вот ее
не смогли. В Москве, может, и смогли бы. А
так, станция какая-то, разъезд, что ли, где-то под Волгой. Я точно не знаю, да и
узнавать неловко.
- А как он Туманскую нашел?
- Это не он ее, это она его нашла. Как особо одаренного. В каком-то
интернате с математическим уклоном. Пасла,
конечно... Он в шестнадцать лет в университет прошел, диплом расценили как
кандидатскую. Вот и затащила его к себе, он
и пашет. Как бы в знак благодарности. Я так понимаю, что ему бы симфоническим
оркестром дирижировать, в смысле его
алгоритмов и анализов, или как минимум сольные концерты студентам давать, как на
скрипочке... А он тут на нашем
барабане стучит - просчитывает, как, кого, когда и на сколько облапошить! И
думаю, ему это не просто скучно, но и
противно... Из него, может быть, какой-нибудь Эйнштейн вылупился бы или Ландау!
А его носом в одно тычут - что завтра
будет дороже, что дешевле, куда курс иены скакнет или какой из банков первым
лопнет...
Наш Кузьма Михайлыч не переставал меня удивлять. О Нострике он говорил,
как о девушке, почти любовно, с
нежностью.
Впрочем, в меня тоже уже вошло это странное ощущение непонятной вины,
которое испытывает каждый здоровый
человек, когда сталкивается с таким. И это бессилие помочь... Я тогда еще и не
подозревала, что этот самый Нострик когдато
станет моим проклятием, болью и - радостью, чем-то таким, что незаметно
сливается с тобой, и когда, спохватившись,
хочешь от этого избавиться, вдруг понимаешь: сделать это невозможно.
Михайлыч довез меня до дома.
Выходя из машины, я сказала:
- Оказывается, Кен предупредил, чтобы меня тут насчет делишек Туманских
особенно не просвещали.
- Я знаю, - не удивился он.
Ехидничать мне не хотелось, но все же на прощание я его ужалила:
- Большой привет Элге Карловне! Берегите ее, дорогой мой человек! Она
этого стоит! Ну и жене, конечно, привет.
И детишкам!
- Отстань! - буркнул он с досадой.
Было уже поздно, и Гришуня спал, но нянька Арина меня буквально
оглоушила.
Мебель в гостиной, испанская, цвета липового меда, с коричневой обивкой
из натуральной телячьей кожи, была
еще толком не расставлена, но она уже восседала в моем халате в кресле
посередине гостиной. Вокруг нее
священнодействовали три какие-то неизвестные особы в одинаковых красных косынках
и шелковых халатиках Щекастая
мордень Аришки была закрыта пузырчатой маской из какого-то косметического
снадобья цвета детского поноса Одна из
особ бережно высушивала феном прядки ее волос, держа их на весу, как
драгоценность, вторая, подкатив переносной столик
на колесиках, заканчивала наклеивать на ее лапы искусственные удлиненные ногти
цвета мухомора с крапинками, третья
обихаживала ее копыто сорок первого размера, чистила пятку и делала педикюр.
Нижние конечности в отличие от верхних
девушка пожелала видеть зелеными. Я имею в виду ногти.
Повсюду валялись парикмахерские каталоги, стояла никелевая аппаратура,
ими привезенная, чемоданчики
куаферш. В зубах у няньки дымилась сигарета. Между прочим, моя.
Я остолбенела, не зная, что и сказать, а Арина снисходительно
объяснила:
- Это же Москва, Юрьевна... Только свистни, все - на дому! Даже
кредитки принимают.
Куаферши вежливо объяснили, что они из суперсалона на Тверской, дева их
вызвала по срочной надобности,
каковая срочность оплачивается с соответствующей наценкой.
Кажется, они немного озадачились, поскольку ранее Арина вела себя как
хозяйка.
Я коротенько, не прибегая к мату, объяснила деве, что я о ней думаю.
Она залилась слезами, которые прорезали бороздки в ее маске, и возопила
оскорбленно:
- Вовремя приходить к ребенку надо, а не шляться черт знает где! Я их
что? Для себя заказала? Я их для вас
заказала! Только чего им без дела сидеть? А вас завтра засымать будут! Прямо вот
тут! Они сказали - на иллюстрацию для
самого классного женского журнала! А вы, между прочим, как чучело! Никакого лица
нету! И волосы как у допризывника
или зека! Вам внешность теперь положена! Вот так, стараешься, стараешься, себя
не жалеешь! А тебе за это!..
Она хотела уйти, вырвав из рук мастериц свои конечности, но я сказала:
- Хрен с ней, девушки! Заканчивайте ритуал как полагается...
Кухню уже скоростно смонтировали, такую, как я и хотела, из
натурального дуба, чуть-чуть старомодную, под
деревенскую. В общем, я обезьянничала. Старалась, чтобы хотя бы чем-то кухня
напоминала ту, из дедова особняка,
которую выстругивал еще Гашин муж дядя Ефим.
Кое-что я уже в шкафы засунула.
Отломила полбатона, нашла в холодильнике сыр из рокфорных, налила рюмку
коньяку. Коньяк был Сим-Симов.
То есть такой, как он любил.
Я ела и все думала, откуда такое чувство, что меня обманули. Или я сама
себя обманывала?
Впервые я усомнилась в гениальности, непогрешимости и недосягаемости
Нины Викентьевны Туманской. То, что
я узнала в Москве за это время, меня не обрадовало и здорово озадачило. И,
кажется, тоже впервые, я думала о моем СимСиме
со смешанным чувством досады и печали. Только теперь до меня стало
доходить, отчего Туманская, не демонстрируя
это, старалась держать его на дистанции от большей части своих задумок и дел и
частенько оставляла последнее слово за
собой. Конечно, она знала его гораздо лучше, чем опупевшая от любви, ослепленная
его статями и значительностью, не
блещущая проницательностью, с жизненным опытом длиной с заячий хвост,
провинциальная девица. Во всяком случае, ей
было известно многое из того, о чем я только теперь начинала догадываться.
Туманский не был хозяином, он только
изображал его - всемогущего, щедрого и расчетливого одновременно. Как всякому
выбившемуся из нищеты человеку, ему
страшно нравился весь этот антураж - престижные тачки, охрана, вся эта хлопотня
с лучшим, чем у других, поваром,
персональной конюшней, коллекционными винами и, естественно, супругой, которая
могла вызвать зависть не только у
примитивных "братков". Но главное - он постоянно убегал (теперь-то я это ясно
поняла) от той ежедневной обрыдлопривычной
деловой нудятины, которой методично занималась его Нина, и, в общем,
видел только то, что ему хотелось
видеть. Во всяком случае, та живописная панорама, которую он развернул передо
мной, перегружая на мои плечи
хозяйство, имела к коммерческим и финансовым пейзажам, кои открылись мне, самое
отдаленное отношение.
Приняв без раздумий все то, что он вроде бы в это сам искренне веря,
излагал, я ожидала увидеть, согласно бизнесучебникам,
ясную, продуманную, во всяком случае, совершенно понятную систему,
где каждый участник процесса
исполняет свое предназначение согласно таким же четким и ясным установкам свыше,
из некоего мозгового штаба. И если
обратиться к излюбленным флотским аналогиям Сим-Сима - это должна быть мощная
непотопляемая махина, которая,
следуя обозначенному курсу, вроде ледокола, играючи, справляется с любыми льдами
и айсбергами и которую не
опрокинуть никаким тайфунам. Каждый из команды точно знает, что ему делать, и
делает это: матросы швабрят и драят
палубу, под надзором механиков во чреве посудины ходят смазанные шатуны и поршни
(или как они там называются?)
неутомимых и надежных судовых машин, классные коки вроде Цоя на камбузе стряпают
кормежку, в трюмах все надежно
закреплено и принайтовлено, на флагштоке развевается фирменный вымпел Туманских,
а Сим-Сим (ну я, конечно, рядом),
покуривая трубку, командует:
- Так держать!
Ничего такого, даже отдаленно похожего, я не разглядела. Но больше
всего меня взбесила полная
неопределенность того, на что, кроме выколачивания Монеты, нацелены все эти
подразделения, фирмы, товарищества и
прочее, собранные под флагом Туманских. Я никак не могла уловить, в чем суть
стержневого Главного Дела, вокруг
которого могла группироваться вся эта шарашка. Я бы могла понять, если бы
Туманская пыталась оседлать Большую
Трубу, то есть приникла бы к вожделенным источникам нефти и газа, во всяком
случае попыталась бы это сделать. Но, судя
по всему, пробиться к этим делам ей не дали. Хотя она и имела какие-то доли в
нескольких бензоколонках на югах, в
танкерных делишках и на нефтеперегонном заводе в том же Туапсе, но, в общем, это
был мизер.
Ко всему Туманские прикасались как бы вскользь и боком. Я могла понять,
если бы Викентьевна включила
мощности своих аналитиков - да одного Нострика бы хватило! - и рванула бы всеми
своими капиталами в то же Пиво, про
которое мне талдычил Нострик. Ну в Москве бы не дали развернуться, так Россия
велика. Прибрать к рукам пивной заводик
в том же моем родном городе на Волге, подкачать его кредитами, снюхаться с
инвалютными спонсорами - почему бы и нет?
Чем больше я раздумывала, тем сильнее все расплывалось, теряло четкие
очертания, какую-то хотя бы
минимальную определенность, и я начинала понимать, что влипла по новой в
историю, разобраться в которой не умею и не
могу. Пока...
А когда я просчитала, что этот мир Нина Викентьевна Туманская покинула
добровольно аж десять месяцев назад,
но тем не менее дел это никак не остановило, когда дошло, что и Сим-Сим до своей
смерти рулил делами фактически
условно, но тем не менее это тоже никак не повлияло на положение в их хозяйстве,
передо мной возникло видение чего-то
бесформенного, живущего само по себе, как чавкающая протоплазма, монстр, вроде
живого теста, которому никакие мозги
и не нужны, потому что главное, чем он занят, - это насыщает сам себя,
совершенно не обращая внимания на то, куда несут
его течения, лишь бы нажраться до сытости и не попасть под разделку каким-нибудь
акулам. В общем, очень поплохело
новоявленной Л. Туманской (бывшей Басаргиной).
Я еще не решалась обрушить белоснежный, прекрасный, безгрешно крылатый
монумент Нине Викентьевне
Туманской, отчаянно-дерзкой и в то же время безошибочно-расчетливой,
математически точной, в общем, почти
гениальной бизнес-леди эпохи первоначального накопления в родном Отечестве,
каковой - монумент - я, не без усилий со
стороны Сим-Сима и прочих, воздвигла в своем воображении. Но памятник этот дал
трещину.
Выходило так, что если убрать всю эту публичную, на виду у всех
деятельность, которой она занималась, вроде
благотворительных актов по отношению к сиротам, подкормки малоизвестных
художников, стояния в Елоховке по
церковным праздникам рядом с иными Ви-Ай-Пи - персонами, изображавшими живые
подсвечники, и не так уж давно
припрятавшими свои партбилеты, - что оставалось в сухом остатке?
Одно и оставалось - совершенно голая, ненасытная и неуемная жажда
Денег, которые урвать нужно именно
сегодня, а не завтра, неважно где, неважно с кем и неважно на чем. Отсюда и ее
постоянные метания, знаменитые броски,
которыми восхищались ее прилипалы, - от цемента к текстилю, от электроники к
дамским сапогам...
Конечно, почти звериное чутье, как у каждой битой-мытой челночницы,
которая насчет "купить дешевле - продать
дороже", у нее было. И умение вовремя смыться. Я еще не до конца смирилась с
этой новой старой Туманской. Я ей не
могла простить Сим-Сима, хотя и понимала, что винить ее, ту, которой уже нет,
нелепо.
Я частично могла списать эту мою догадку на элементарную бабью
ревнючесть. Но что-то подсказывало мне, что я
не ошибаюсь. Я попробовала припомнить, что всерьез тревожило Сим-Сима перед тем,
как он собирался покинуть меня. И
не без изумления установила, что больше всего он бесился из-за набора английских
клюшек для гольфа, которые он не
успел опробовать на персональном гольф-поле рядом с территорией, поскольку оно
еще не было сооружено. Клюшки были
слишком тяжелые, и тащить все эти фирменные сумки с собой в Европу он не мог.
Сим-Сим всегда был и оставался лишь игроком, азартным и отчаянным, и
играл во все, что подворачивалось,
начиная с "очка" и кончая ипподромом и казино. Похоже, в бизнес он тоже играл.
Может быть, именно поэтому Нинель и
держала его на расстоянии от своих затей, чтобы не продул то, что она
наваривала.
Я собралась с силенками, заставила себя перестать жевать мозгами
Туманских и обратилась к собственной судьбе.
Похоже, я получаю совсем не то наследство, которое, по тупости,
принимала без сомнений. Королевский трон, в
который меня подсадил Сим-Сим, если говорить всерьез, декоративный. И вообще во
всех этих конфигурациях слишком
много декораций. Накачанный, как пузырь, совершенно ненужным персоналом офис на
Ордынке - декорация. Для
значительности и лишь кое-каких действительно нужных контактов. Бухгалтерия,
доступная для любопытства извне,
которой рулит Белла Львовна, - декорация. Что там еще прячется под разного рода
камуфляжем - один Бог знает. Но наш
Чичерюкин недаром не стал подключать официальные службы к тому, чтобы прищучить
Кена. Кен мог и заговорить. Он
был слишком близок к Туманским, и сказать ему было что. В этом я уже не
сомневалась. Но почти каждая из операций и
комбинаций Туманских, с которыми меня ознакомил Нострик, сильно пахла
криминалом. И если какие-нибудь дошлые
сыскари из отдела экономических преступлений, по наводке Кена или без нее,
начнут копать поглубже, в направлении
загашников мадам Зоркие, уверена, я узнаю много для себя неожиданного. И вряд ли
это будет для меня к добру. Меня
возьмут за шкирку совсем не декоративно. Бесплатный сыр бывает только в
мышеловке. Я не смогу доказать этим котярам
в погонах, что попала в эту мышеловку случайно. (Впрочем, а как в нее еще
попадают?)
Не знаю, до чего бы я еще додумалась, но тут зазвонил телефон. Судя по
помехам, звонили не из Москвы, а
издалека. Тем не менее слышно было ясно. Мягким обволакивающим голосом Кен
сообщил, что приносит мне
поздравления с грядущим Международным женским днем и сожалеет, что восьмого
марта его в Москве не будет и он не
сможет поздравить меня лично. До восьмого была еще пара дней, и я немного
удивилась, с чего он решил наводить мосты
так рано. Поблагодарила за внимание, выставлять рога было бы нелепо, и также
дружелюбно сообщила ему, что ему
надлежит быть в офисе на Ордынке десятого числа, к шестнадцати ноль-ноль, и по
какому поводу он мне нужен. Он
засмеялся, как бы пропустив мимо ушей сказанное мной, и добавил, что я достойна
настоящей большой любви, каковой он
мне и желает.
Мы распрощались почти по-родственному. Он отключился, я тоже хотела
положить трубку и только тут заметила,
что глазок на сигнализаторе, который установил Михайлыч, светился красным. А это
означало только одно - меня
прослушивают. "Быстро это они. Профессионально. А кто это "они"? - думала я,
пялясь на этот крысиный, налитый
красным глазок. - Кен? Еще кто-то?"
С одной стороны, я могла гордиться: прежде мое появление в Москве вряд
ли бы вообще кто-нибудь заметил. Но с
другой стороны, мне было гнусно и почему-то стыдно, как будто за мной
подглядывали в тот момент, когда я задрала юбку,
спустила штанишки и уселась на толчок, чтобы заняться самым интимным делом.
Сатанея, я выдернула телефонный шнур с мясом и швырнула аппарат в угол.
Конечно, это было очень глупо, но я
еще не привыкла к тому, что каждый мой чих будет услышан и кто-то будет
рассматривать меня, как амебу под
микроскопом, фиксируя каждое мое движение.
А НЕ ПОШЛИ БЫ ВЫ ВСЕ?
Как известно, для того чтобы нормальная болотная лягушка превратилась в
царевну, необходим добрый молодец,
тугой лук и каленая стрела. Я не знаю, как, каким манером и когда точно
воткнулась куда положено стрела, но Михайлыч и
Элга обошлись без промежуточных этапов вроде сжигания лягушечьей шкурки и прочих
процедур, и в царевну Карловна
обратилась мгновенно, решительно и безповоротно. Во всяком случае, Международный
женский день она встречала, как
профессионалка. Элга Карловна Станке стала женщиной!
Я обалдело взирала на нее, непривычно тихую, мягкую и даже - ну и дела!
- стыдливо вспыхивающую девчоночьим
румянцем. Но, в общем, она была прекрасно бледна, загадочна и снисходительна,
как будто только она одна знала тайну,
которую другим не постичь. У нее даже походка изменилась. Раньше она топала
твердо, как солдатик, словно вбивала
гвозди в пол своими сапожками, теперь же двигалась плавно, как бы перетекала по
кабинету с одного места на другое. Лицо
ее истончилось, в подглазьях легли вполне объяснимые тени, губы подпухли, ее
янтари, казалось, стали еще больше и
солнечно сияли. Но окончательно добил меня зеленый, смахивающий на детский,
бант, которым она прихватила свои
медно-пламенные волосы на затылке. Впервые я ее видела на службе не в деловом,
мужского кроя, костюме, а в классном
платье, почти по колено и с разрезом на бедре, восходившим гораздо выше того,
что она ранее себе позволяла. Платье тоже
было зеленоватым. Плюс темно-зеленые туфельки на каблучищах - в общем, она стала
похожа на изящную малахитовую
ящерку, состоящую в штате Хозяйки Медной горы. Но в остальном она осталась
прежней - деловой, четкой,
исполнительной.
Восьмое марта было нерабочим днем. Служивые начинали праздновать его,
как и положено, заранее, седьмого, и,
когда я утром вошла в кабинет на Ордынке, она уже ждала меня с какими-то
списками и расписанием грядущих торжеств в
офисе. Столы для междусобойчика в буфете должны были накрыть к концу рабочего
дня, мужики, как и положено,
сбросились на цветы и подарки для дам, но все детали уточняли, как всегда, у
Элги. Она знала, какие духи предпочитает та
или иная дама, от "Донны" от Труссарди для Беллы до молодежных "Кензо" для
девчонок. Закусь и выпивку должны были
завезти из "Савоя". Меню я должна была удостоверить, так же как и ведомость на
премии, каковые будут вручены вместе с
цветами в конвертиках.
Я разглядывала Элгу не без легкой зависти и печали и все пыталась
припомнить, как это было впервой у меня.
Вернее, у нас с Петькой Клецовым. Кажется, я больше всего боялась, что дедуля
все просечет. Мне казалось, что все обо
всем знают, и я боялась идти в школу, будто все еще была голой и чуть пьяной,
как тогда, когда Петька потянул меня под
сирень. Боялась я напрасно, Панкратыч ни о чем не догадывался. Гаша поняла все
точно и сказала мне беспощадно:
- Невтерпеж, значит? Не сохранила себя, задрыга? За своей Иркой
Гороховой заторопилася? Ну и как оно?
"Оно" было непонятно. Только с неделю саднили ягодицы и спина,
наколотые травой, потому что Петькина куртка,
которую он, торопясь, подстелил, куда-то из-под меня уползла...
Элга заметила, что я ее изучаю, странно хихикнула, закрывая зардевшееся
личико ладошками, и взмолилась:
- О, Лиз! Не надо меня исследовать! Я понимаю - вам это кажется нелепо
и смешно...
Ничего такого мне не казалось. Просто она будто окунулась в чан с живой
водой и немыслимо помолодела. Я же
себе казалась старой клячей. И спросила, как Гаша:
- Ну и как "оно"?
- О! - только и сказала Станке Элга Карловна. - О мой бог... Это
восхитительно! И совсем нестрашно... Я имею
огромное сожаление, Лиз! Почему это не произошло раньше? Это действительно ни с
чем невозможно сравнивать.
Совершенно новые горизонты!
- С чем я вас и поздравляю!..
Я немного кривила душой, понимая, что у Элги Карловны Станке отныне
появился божок, на которого она будет
молиться. А это означало, что главной персоной для нее теперь стал Михайлыч, а
вовсе не я. Возможно, ее восторги со
временем поутихнут, но более вероятно, что нет. Похоже, что теперь наша Элга
пустится во все тяжкие и будет
наверстывать упущенное. Я даже подумала о том, что одним Михайлычем она может не
ограничиться и куда ее позовут
новые горизонты - один черт знает. Мне казалось, что у них это не очень всерьез.
Ну, нормальный служебный романчик,
которые случаются и у не очень молодых людей...
Я сочла необходимым ее предостеречь:
- Вы только, пожалуйста, не очень афишируйте... Все-таки у него жена
миленькая. Дети...
- Я не имею покушений на его семью, Лиз! - твердо сказала она. - Это не
имеет никакого отношения к тому, что
случилось. Это имеет совершенно другой смысл.
- Смысл тут один: седина в голову - бес в ребро. Разборки нам ни к
чему. Так что вы - поконспиративней...
- Я понимаю, - вздохнула она. - Мы уже работаем над этой проблемой.
- Вот-вот, работайте.
Я еле удержалась, чтобы не заржать. Элге Карловне Станке явно нравилось
быть таинственной понижать голос до
шепота и настораживаться, словно нас могли услышать.
Но больше всего меня насмешило то, что, когда ко мне заглянул Кузьма
Михайлыч, она сделала вид что они почти
что незнакомы, кивнула ему мельком и унесла ноги.
Я поставила Чичерюкина в известность о прослушке. Он кивнул
невозмутимо:
- Я знаю.
Когда рассказала ему о звонке Кена откуда-то издалека, Михайлыч
уточнил:
- Да недалеко. Он почти что рядом. На родине твоей торчит. Его же
пасут, Лиза. Все его телодвижения
фиксируются.
- Господи, а что ему там-то надо?
- Скоро узнаем.
Я завелась и заявила, что мне все эти его игры в штирлицев ни к чему и
я сама распотрошу Кена во время встречи
десятого числа вот тут, в офисе, о которой Кенжетаев мной лично предупрежден.
Михайлыч пожал плечами:
- Да не сунется он сюда! Вот увидишь, кого-нибудь вместо себя на
переговоры откомандирует. Он сейчас не тебя,
он меня трухает. Ребяток моих! Почуял, что я колпак над ним ставлю, хвост за
собой чувствует... Уже уходил пару раз, и
довольно удачно.
- И долго он за собой ваши хвосты таскать будет?
- Как выйдет. А пока возьми вот это.
Он протянул мне наплечную полукобуру из мягкой белой кожи. Полукобура
была пуста, и я удивилась, на кой она
мне.
Но он лишь загадочно ухмыльнулся:
- Увидишь!
Зазвенел звонок к началу рабочего дня, и мне принесли корзину цветов,
десятка три кремовых свежих роз с
воткнутой открыткой - от персонала банка "Славянка "Т".
И началось! На меня накатил вал приветствий и поздравлений, из которых
явствовало, что меня уважают, обожают
и искренне любят в основном совершенно неизвестные мне персоны, как физические,
так и юридические лица, компании,
фирмы, фирмочки и даже кое-какие редакции. Прежде всего - как женщину. Лавина
обрушилась телеграфно, по факсам,
которые дымились от перегрузок, телефонно, в виде посыльных и курьеров, которые
перли и перли цветы и подарки. Все
это напоминало мне роскошные похороны. Словесные загогулины в мой адрес
смахивали на некрологи. В открытках
писалось, что я добра, прекрасна внешне и внутренне и вообще наделена такими
достоинствами, достигнув которых можно
было и впрямь спокойно откидывать копыта. Поскольку человечество меня уже просто
не имеет права забыть.
Кабинет под завязку был забит цветами всех видов, от развратноразверстых
орхидей до целомудренных лилий.
Была даже пара кактусов в керамических горшках. В кабинете устоялся запах земли
и сырости, в этом и впрямь было что-то
могильное. Во всяком случае, гроб с молодым еще телом Л. Басаргиной (ныне
Туманской) смотрелся бы здесь гораздо
естественнее, чем полуоглоушенная особа, которая всерьез начинала подумывать о
том, как бы поделикатнее, не обидев
никого, смыться.
Но все это было еще терпимо, если бы не поздравители, которые сочли
необходимым приветствовать меня вживую.
Элга, конечно, все предвидела - в углу кабинета была выставлена сверхмощная
батарея праздничного пойла, от джина до
горилки с перцем, цимлянского и анжуйского, мельхиоровые лохани с колотым льдом
и бокалы.
Это предназначалось для особ клюкающих. Но зачем она заготовила коробки
с шоколадом и всякие игрушки,
включая несколько плейеров, я поняла, когда в кабинет вторглась делегация из
четверых детишек - двух мальчиков и двух
девочек - в сопровождении веселого молодого дебила в цирковой униформе, со
шнурами аксельбантов, значками,
эмблемами и погончиками, в пилотке с изображением двуглавого орла. Дети тоже
были упакованы во что-то похожее.
Оказывается, это были скауты из какого-то детского клуба, который опекала
прежняя Туманская. Их предводитель свистнул
в свисток, дети встали, вытянув руки по швам, и запели песенку на английском. В
приветственном спиче их вожак (между
прочим, точь-в-точь мой пионервожатый из лагерных времен) ненавязчиво напомнил,
что обещанный Викентьевной
бильярд, два компьютера и музыкальные инструменты для кантри-оркестра детским
клубом еще не получены. В ответной
речи я пообещала все на этот счет выяснить. Они мне подарили чучело совы
(очевидно, как символ мудрости), получили
свои конфеты и плейеры и, отсалютовав деревянными посохами, промаршировали
прочь.
Но это было только начало. Двери в приемную уже не закрывали, и я с
ужасом видела, как там разоблачаются,
перекуривают и переговариваются какие-то незнакомые джентльмены стандартноелового
типа, одинаковые, как кегли. В
типовых костюмах и галстуках, оснащенные тоже типовыми часиками "картье", не
расстававшиеся с чемоданчиками
ноутбуков даже в праздник, лощеные, воспитанные и безразлично-любезные, они
исполняли некий затверженный ритуал.
Нечего и пытаться было отличить, к примеру, представителя авиакомпании
"Трансаэро" от владельца салона компьютерной
техники с Таганки. Ясно было, что все они собирались, тоже одинаково, припасть к
моим стопам.
Запомнились какие-то декоративные казаки, в низких сапожках, шароварах
с лампасами и картинных фуражках, с
саблями и при нагайках. Они обращались ко мне почему-то "Мамо!", целовали в
плечико, крякали, тяпнув, и все
благодарили за какие-то деньги, которые отслюнила им когда-то в какое-то
землячество Викентьевна, и выражали надежду,
что теперь уже я не забуду про возрождение некоего конного завода на Кубани.
Еще прорезался знойный темнолицый тип с орлиным шнобелем, говоривший с
бакинским акцентом и с ходу
приклеившийся своими жгучими маслинами к моим коленкам и декольтушке. Я до сих
пор не могу вспомнить, кто он
такой, но он потряс меня количеством золота, которым был оснащен. Мало того что
у него была сияющая золотом пасть,
витые браслеты на обеих руках, золотые четки длиной с приличную змею, которые он
все время перебирал, на его блейзере
были золотые, величиной с пельмени, пуговицы, портсигар, из которого он извлек
сигарету с золотым обрезом, отливал
червонно, и даже спичечница, в которую он прятал коробок спичек, была золотой.
Он источал желтое сияние, как истукан
древних ацтеков, и оставил в презент корзину потрясающих громадных гранатов,
терпко-сладких и сочившихся темноалым,
как кровь, соком. В этом человеке было что-то людоедское. Я спросила Элгу,
кто он такой, она не знала.
В генерал-лейтенанте милиции, которого почтительно сопровождал
Чичерюкин, ничего загадочного не было. Он
был в штатском, что мне понравилось. Огромная башка куполом возносилась над его
мощными плечами. Лобешник у него
был почти что сократовский - было понятно, что насчет количества мозговых
извилин у него полный порядок. В его одежде
было что-то артистическое. Светлый пиджак в крапинку, шейный платочек,
вельветовые брюки, белоснежные манжеты с
хорошими запонками охватывали его запястья. Он курил трубку, как Шерлок Холмс,
слегка косолапил, как комиссар
Мегрэ, и следил за своей внешностью, как месье Эркюль Пуаро. Я чуть не
всхлипнула, когда уловила аромат голландского
трубочного табака в смеси с "Данхиллом" - то же курил и Сим-Сим. Он приложился к
моей ручке, сказал, что
министерство, которое он представляет, всегда высоко ценило деловую дружбу с
корпорацией Туманских и надеется на
продолжение этой традиции, и вручил мне презент - в черной коробке на мягкой
подложке небольшой, похожий на
игрушку, пистолетик (позже я выяснила, тяжелый, будто налитый ртутью).
Пистолетик, как он мне объяснил, был
немецкий, реквизированный на таможне в Шереметьеве, новенький. Название у него
было смешное, что-то вроде
"лилипута". И я решила, что он у меня будет "Малышок". К пистолетику прилагались
две коробки патронов, по сорок
восемь штук в упаковке, свидетельство о том, что отныне он принадлежит мне, и
разрешение на ношение оружия.
Мне стало понятно, почему Михайлыч подарил мне полукобуру.
- Стрелять умеете? - спросил генерал.
- С этим у нее порядок, - заверил его Чичерюкин.
- Поосторожнее только. Эта штучка кусачая. Он пригубил водочки и
отчалил.
- С чего это от них такие радости, от этих ментов? - полюбопытствовала
я.
- Будет нужно, и бронетранспортер подгонят, - усмехнулся Михайлыч. - С
гаубицей... Если прижмет, я могу и
ОМОН задействовать. Если будет нужно...
- Не поняла.
- В отличие от тебя, Лизавета, Туманские были понятливые, - сказал
Чичерюкин. - Они все просчитали еще лет
десять назад. Когда к ним "братки"
начали присматриваться. Прямых наездов они избежали - в смысле никому
не отстегивали от навара положенный
за "крышу" процент. Но предложения любви и дружбы поступали от солнцевских,
кунцевских, южные товарищи тоже
липли... Меня тогда еще в деле не было, знаю из рассказов. Викентьевна понимала
- отстегивать все одно нужно, куда от
этого денешься? Вся Россия делится, оседлали... Все помечено. Так уж лучше
ментуре давать. Какие-никакие законы, а они
за ментов. Ты тоже еще не одну платежку подпишешь...
- Кому? Вот ему?! - изумилась я.
- Ну, все не так примитивно и грубо. Ты хотя бы представляешь, что
такое нормальный мент сегодня?
- Не забыла еще. Дубинкой по кумполу, сапогом под задницу и мордой в
стенку!..
- Все бывает, чего уж... - вздохнул он. - Только сама прикинь: служба -
собаке не пожелаешь... Жалованье
державное - курам на смех. А если еще и семью кормит? А если - на пенсию
вытуривают? По возрасту или изношенности?
А если его, бедолагу, на боевом посту прирезали или пристрелили и папа с мамой
без кормильца остаются? Так что есть,
само собой, такие общественные фонды - для ветеранов, скажем, для семей, которые
своих родных службе отдали и
получают - шиш. Они же нищие, из бюджета, тоже нищего, клюют. А тут живые деньги
От тех, у кого много денег. Все
чинно и благородно. Любовь, дружба, и по мозгам тем, кто конвенцию нарушить
вздумает. Взаимопонимание. Ферштеен?
В общем, я, конечно, "ферштеен", только что-то Михайлыч опять
недоговаривал. Если все так распрекрасно,
почему он с Кеном осторожничает? Или у Тимура Хакимовича есть своя "крыша"?
Поток жаждущих припасть к стопам новоявленной Туманской прерывался лишь
изредка, и часам к двум дня я
поняла, что зверею от всего этого. Полной дурой я все-таки не была и прекрасно
понимала, что лично ко мне все это не
имеет никакого отношения. На моем троне могло сидеть и огородное чучело. Я тоже
стала декорацией. Поклонялись не мне,
а Большой Монете. Во всяком случае, все коленопреклоненные были убеждены, что
она большая.
В этом было что-то гнусное и обидное для меня И постыдное.
Первые лютики-цветочки и спичи меня, если честно, приятно возбудили.
Видимо, с непривычки. Но скоро я
погасла. И держала на морде улыбочку уже через силу.
К тому же я взмокла и поплыла. Куаферши меня отполировали, привели в
порядок руки, голову, сделав кроткопушистую
прическу. От краски я отказалась - и правильно сделала: самый опытный
глаз мог уловить только то, что мое
одуванчиковое покрытие естественно. Губы я сделала темновато пригашенными. Скулы
пришлось тоже пригасить
макияжем: я очень похудела на лицо, и они выпирали слишком грубо.
От духоты, я чувствовала, поплыли ресницы. Было ясно, что я прокололась
с лифчиком: надо было надеть на
размер больше, потому что, оказывается, мои грудки начали наливаться и вообще я
прибавила в весе, поскольку я лопала,
очухавшись после своего вынужденного психопоста, как водолаз после полной
рабочей смены. Между лопатками было
липко.
Я прервала процесс, удалясь в комнату отдыха в глубине кабинета, и
стала приводить себя в порядок.
Сменила кое-что из обмундировки на свежее, оросила себя дезодорантом и
чуть-чуть подушилась за ушами и
только тут поняла, что больше не выдержу. Сорвусь и пошлю всех куда подальше. Я
еле удерживаю себя на грани истерики.
Но я понимала - перешагну эту грань, пущенная Кеном сплетня о моей умственной
неполноценности и склонности к шизе
получит реальное подтверждение.
Нужно было линять.
И разумнее всего - без объяснения причин. Потому что объяснить их комулибо,
кроме, может быть, Элги, я не
могла.
Она как раз заглянула в комнату. Я ей сказала, что у меня чертовски
разболелась голова, что я хочу немного
пройтись по воздуху и что ей нужно занять мое место и от моего имени принимать
приветствия, принося всем извинения.
Можно ненавязчиво намекнуть, что меня срочно вызвали в Кремль, Горки-девять, или
где там еще есть президентские
резиденции, поскольку Главному Лицу срочно понадобилось обсудить со мной,
скажем, новую Национальную Идею. Или
наградить меня орденом за заслуги по случаю Женского дня, хотя бы по той
причине, что я тоже еще, кажется, женщина...
- Они будут иметь недоумение, - попыталась возразить она.
- Ну и хрен с ними!
Я напялила шубку, влезла в сапоги, нахлобучила свой черно-бурый шапкоберет,
проверила сумку - там уже были
мои новые визитки и какая-то кредитная карта, которую мне на днях всучила Белла,
прочая хурда-мурда - и, откозыряв
Карловне, смылась через запасный выход.
Навстречу мне двое полковников в парадных мундирах и фуражках с
щегольскими высоченными тульями несли
подарочный макет ракетно-пушечного танка Т-90, сделанный из латуни. Похоже,
теперь я имею отношение и к
танкостроению... Словом, "броня крепка и танки наши быстры!".
Танковые гости меня не знали, и я благополучно покинула офис.
Возле метро "Третьяковская" была предпраздничная суета. В толпе шмыгали
цыганки с детьми, лоточники, шла
бойкая торговля мимозой. В лужах трепыхались и возбужденно орали воробьи,
дрались с голубями из-за сердобольной
кормежки... Пахло талым снегом, весной и счастьем. Хотя последнее имело ко мне
самое отдаленное отношение.
Солнце лупило вовсю с распогодившегося неба, брызгало зайчиками из
стекол. Мне не захотелось спускаться в
подземку. Я решила, что имею право сделать сама себе подарок. От Л. Туманской -
бывшей Л. Басаргиной. Я знала, какой
подарок хочу.
Как всегда, когда мне вожжа под хвост попадает, я долго не раздумывая
тут же поймала левака и объяснила ему,
что мне нужно. Он покосился на меня с почтительным интересом, но не удивился.
Похоже, в Москве той беззаботной и
шалой весной никто ничему не удивлялся.
Я назову его "Дон Лимон", "Дон Лимончик". Он не был желтым, как
кавказская мимоза. В его окраске было что-то
бесшабашное и весеннее. Это был, конечно, "мальчик", такой веселый итальянский
жиголо.
Автомобильный салон размещался в бывшем кинотеатре, поскольку
отечественное кино рухнуло, прокатчики
сдавали площадь любому желающему. Автомобильчик стоял на возвышении, возле
пандуса, и я прилипла к нему с ходу и
бесповоротно. Это было фиатовское купе, со спортивным уклоном, и, в общем,
двухместное, хотя сзади в салоне были два
дополнительных откидных сиденья. Возможно, для детей. Нагловатые мальчики в
форменках лезли из кожи, учуяв
безошибочно, что я приценяюсь всерьез. Талдычили о моторе в двести сил, с
турбонаддувом и какими-то прибамбасами,
которые позволяют оторваться от любой тачки, гаишной в том числе.
Но, как всякую женщину, меня волновала прежде всего внешность. В этом
смысле "Дон Лимончик" был, конечно,
франтом, как молодой сицилийский мафиози, предпочитающий пижонистые шляпы
борсалино и шелковые пиджаки.
Новенькие покрышки благородно и матово чернели; тонированные, как
противосолнечные очки, стекла пригашали свет
внутри; сиденье с обивкой из натуральной белой кожи так и манило плюхнуться на
него... Приборная панель, правда, меня
поначалу озадачила своей сложностью, но я быстро разобралась в этой мутоте,
мобилизовав все свои знания в области
автодела.
Права у меня сохранились с дедовой эпохи, он мне еще девчонке позволял
водить свой "козлик". На хоженой
"шестерке" из гаража Туманских я гоняла довольно прилично, так что я не
сомневалась, что с синьором "Дон Лимоном" мы
найдем общий язык.
Меня несколько смутила цена. Но отступать я не собиралась. И еще раз
осознала, что значит принадлежать к клану
Туманских. Мальчики изучили мою визитку, принюхались к кредитной карте и, судя
по всему, пока я с одним из них
делала пробный круг, связались с офисом, то есть с Беллой, которая, естественно,
их воодушевила насчет моей
платежеспособности.
Во всяком случае, меньше чем за час все было улажено, сервис у них был
на высоте, включая все эти регистрации,
полный расчет и прочее.
Это была первая машина, которую я покупала лично для себя (как потом
выяснилось, и последняя), и я была
возбуждена, как Гришуня, получивший новую игрушку.
В центре Москвы мне было тесновато, и я рванула на окружную, где можно
было погонять всерьез. Это, конечно,
было безумие, но "фиатик" был послушен, ловок, стремительно выстреливал из-под
светофоров, оставляя позади лопухов
даже на "мерсах", - я даже запела от удовольствия.
В офис на междусобойчик я и не думала возвращаться, и это, конечно,
была еще одна глупость, которую мне не
простили.
На смотровую площадку на Воробьевых горах меня вынесло уже вечером, но
день был длинен, тьма не приходила,
и громада города будто плыла куда-то в сиреневом парном воздухе.
Я подошла к балюстраде, закурила. За спиной возносилась в небеса
крепость университета, куда меня когда-то
безуспешно проталкивал Панкратыч. Пришлось довольствоваться инязом. Впрочем, я
об этом никогда не жалела.
На площадке было множество народу, гоняла детвора на роликах, наяривал
румбу бродяжий оркестрик, мелькнула
даже невеста в фате. На Ленинские горы мы не раз приезжали компашками, когда я
училась в "Торезе", и я поразилась
переменам которые произошли за то время, пока я торчала в зоне и жила с СимСимом
на территории. Никто не пялился на
иномарки, никому и в голову не приходило пижонить в редкостной прежде джинсе и
кроссовках. У людей были
совершенно другие лица. Публика была в основном сытая, слегка поддатая и
безмятежная. Как будто это не праздник вовсе,
а просто еще один веселый день в череде таких же почти праздничных дней.
Переменилось не только все вокруг, что-то произошло и со мной. Я
поняла, что никогда уже не смогу смотреть на
Москву, как смотрела когда-то на нее провинциальная Лизка Басаргина, задыхаясь
от восторга и млея от одной мысли - я
здесь! Нет, город и сейчас прекрасен, особенно если смотреть на него с дальней
дистанции, с высоты птичьего полета, когда
неприбранность его становится незаметной. В серо-гранитном сумраке светится
блюдо стадиона, созвездием сияют огни
парка Горького, горит золотом купол храма Христа Спасителя. Но силуэт столицы
искажают кристаллы модерновых
высоток, безжалостно перечеркивают нити магистралей.
Для меня сегодняшней это был фасад, за которым я видела то, чего не
могла рассмотреть раньше.
Стадион в Лужниках был для меня уже не местом, где гоняют мяч или
соревнуются спортсмены, а вселенским
торжищем. Сюда стекаются челноки чуть ли не со всех концов света - турки,
вьетнамцы, китайцы, поляки, превратившиеся
в иностранцев суверенные таджики, узбеки, азербайджанцы, грузины и армяне и
конечно же наши Иваны да Марьи, для
которых нынче не проблема добраться до Антарктиды, наварить прибыток на
пингвинах, если их удастся кому-нибудь
толкнуть. Там, внизу, в недрах нового Вавилона, хлопотали, суетились, крутились,
не зная покоя, любезные моему сердцу
соотечественники, обзаведшиеся в компании с друзьями или единолично
ресторанчиками или скоростными харчевнями,
ларечками и павильончиками, мастерскими по ремонту и автомойками, охранными
агентствами и репетиторскими
фирмами, саунами и массажными кабинетами, мобильными группами для оказания сексуслуг,
в общем, всем тем, что
трудно учесть, а иногда и трудно понять.
Несмотря на вопли о разоре и обнищании, карусель крутится неостановимо,
некое благополучие, первые признаки
просперити уже явственно просматриваются во всем, и даже бабка-пенсионерка уже
без опаски и недоверия рассматривает
хрустящий зелененький бакс, и ее уже хрен заставишь отдать его в лапы какомунибудь
Мавроди или "Властелине".
Ученая...
Я, конечно, еще и понятия не имела, какая каша варится за остекленными
стенами новых офисов, коммерческих и
банковских модерновых высоток, но уже даже прикосновение к делам Туманских
лишило меня прежней восторженности.
Нет, я не потеряла способности удивляться, любоваться красотой. Но
прежняя Лизавета Басаргина, разглядывая
подсвеченный, словно плывущий в весеннем небе купол "Спасителя", вряд ли стала
бы задумываться над тем, сколько в
него вбухано миллиардов, чьи они и кому это выгодно. Перед глазами вставали цены
на стальной прокат, на швеллеры и
балки, цемент и кирпич, стекло оконное и стеклоблоки, на сусальное золото...
Память у меня была, как кладовка в дедовом
доме, куда Гаша сваливала все нужное и ненужное. Так, на всякий случай. Я тоже в
последние месяцы загружалась всем на
свете, не задумываясь над тем, когда и зачем мне все это понадобится.
И понадобится ли вообще. Но на мою дискету под черепушкой все
записывалось. И хранилось до поры до времени.
Я напрочь забыла о том, что никуда он не делся, запредельный Главный
Кукольник. Впрочем, не только я. Думаю,
что великое множество народу и не подозревает, что за их муравьиной хлопотней
постоянно следит незримое Нечто. И
пройдет всего несколько месяцев, и вершитель судеб всех и каждого не просто
дернет за свои судьбоносные веревочки, на
которых подвешен, как куколка, каждый из нас, а примется все напрочь сметать со
сцены, чтобы поставить новые
декорации в своем вселенском вертепе и переписать вечную комедию для новых
марионеток.
И вряд ли вопли, сопли и визги уже неинтересных ему деревянных
человечков тронут его. Все начнет крушиться,
трещать и распадаться, охваченное негасимым, хотя и незримым пожаром; и в этом
пламени сгорят до золы и пепла дела
новоявленных бизнес-Буратино и бизнес-Мальвин и сами куколки, напрочь забывшие о
том, что каждая из них болтается
на своих веревочках.
А уцелевшие будут бродить по пепелищу, вытаскивать из-под развалин
остатки скарба, брать друг дружку за глотку
и выяснять, кто, кому и сколько должен, кто чего лишился (будут и такие, кто
умудрился приобрести), драться за остатки
чудом уцелевшего барахлишка. И все это будет называться неизвестными ранее в
Московии словами "кризис" и "дефолт".
Во всяком случае, даже моя Гаша, отринутая от торгов на валютной и фондовой
биржах, от всех этих кредитов, траншей,
ГКО, придет в августе к совершенно точному выводу: "Бухнулись перед всей
вселенной в говно по самую маковку.
Переворовали, видать. Теперь кремлевским уркам только суму на плечо и
побираться, кто что подаст! Доигралися..."
И хотя смрад и дым от всеобщего пожарища накроет и деревню Плетениху и
выяснится, что грузовичок "газель",
на который копил дядя Ефим, собиравшийся заняться вольным извозом, отодвигается
в мутное грядущее, Гаша произведет
опытную копку молодой еще картошки, прикинет, сколько снимет по осени капусты и
огурцов, прибыль от кур, гусей, двух
подсвинок и бычка (корову она определит в резервный фонд), раскинет картишки и
объявит: "Голодухи не будет.
Выживем!.."
Но до черного августа мне еще предстояло дошлепать. Той весной ни о чем
подобном я даже не думала.
Завершила я свой личный день Женщины по-плебейски. Зарулила в какой-то
проулок, откуда тянуло дымком от
мангалов, взяла в шашлычной пару шампурчиков слегка обгорелого, но сочного и
безумно вкусного шашлычка, тяпнула
стакан красного вина. Это было как вызов пирушке, которая наверняка еще гремела
в офисе. Мол, а не пошли бы вы все...
Я-то без вас прекрасно обхожусь, а вот вы как без меня обойдетесь?
Десятого марта на объявленное мной собрание директоров-распорядителей и
учредителей корпорации Кен не
явился. Вместо себя он прислал доверенное лицо - адвоката, который вместе с
помощниками представлял его интересы.
Всего собралось одиннадцать человек. Многих из них я видела впервые. Я понимала,
что большинство из них мало что
решало, всем управляли Туманские. Белла торжественно восседала рядом со мной.
Формально она считалась коммерческим
директором. Она пощелкивала кнутиком, как пастух в стаде, и последнее слово
оставляла за собой, правда прислушиваясь к
моему мнению. Я больше помалкивала.
Из директоров-распорядителей Тимура Хакимовича Кенжетаева вывели без
проблем, тем более что четких
функций он никогда не исполнял, а был чем-то вроде министра без портфеля,
которого Нина Викентьевна использовала в
отдельных и не очень существенных проектах. Но когда я как основная владелица
почти всего имущества Туманских
предложила откупить у Кена его доли акций по рыночной цене на март, дело
тормознулось. Кен прекрасно понимал, что я
сделаю все, чтобы и духу его не осталось в наших делишках. По сравнению с
основной собственностью он, конечно, владел
ерундой - ничего не решающими акциями и ценными бумагами, многие из которых не
стоили и той гербовой бумаги, на
которой были напечатаны. И Кен мог очень прилично заработать. Но он приказал
этому юристу на все отвечать отказом.
Белла Львовна с ужасом следила за тем, как я поднимаю планку цены его акций,
предлагая суммы запредельные, и едва
успевала переводить дух после его очередного "нет". Короче, мой план не удался.
Более того, юрист объявил, что Кен
намерен вчинить иск за недоплаченные, по его убеждению, дивиденды за прошлый
год. Это касалось прибылей с портового
терминала в Туапсе - Кен к ним когда-то прицепился со своими полутора
процентами.
Когда мы остались в узком офисном кругу, Зоркие укорила меня:
- Деточка, что же вы в лобешник-то поперли? В открытую? С Кеном такое
не проходит. Его втихую обстругивать
надо, через подставы и посредников. А надежнее всего петельку на шейку накинуть
да затянуть потуже. В плане
финансово-кредитном. До посинения. Чтобы он у нас стал цвета спелого
баклажанчика с одесского Привоза. Иначе его не
возьмешь.
- А это возможно?
- В этой жизни все возможно, деточка. Только на кой ляд это нам? С
вами, конечно... Пусть подбирает крошки с
нашего стола. От нас не убудет.
Мнение Чичерюкина было иное.
- Нужно было дожимать его, Лизавета! - сказал он. - Кен все мосточки
сохранил и всегда будет информирован, куда
мы рулим! Ты на его мизерный процент не смотри, для него это только зацепка.
Дружков у него здесь осталось немало. Наш внутренний враг, пятая
колонна. И моргнуть не успеешь, как они тебя
голозадой оставят.
- Вы считаете, я из полных лохов? Что у меня совсем мозгов нету? -
завелась я.
- Если он столько лет обоим Туманским башку дурил, так тобой только
хрустнет, закусит и пасть салфеточкой
вытрет! Если, конечно, лопухнешься.
Кузьма Михайлыч был очень мной недоволен. Озверел просто. Это из-за
"Дон Лимона". Оказывается, я не имела
права покупать именно такую машину, слишком заметную, нестандартную, которую
засечь очень легко. Запоминающуюся,
в общем. Но главное, "фиатик" был фактически двухместным, слишком тесным, чтобы
поместить в нем телохрана, тем
более если я буду ехать не одна, а, допустим, с Элгой или Гришуней. Это значило,
что охранная машина из гаража
Туманских должна будет постоянно сопровождать меня, с парнишками Чича, конечно.
Но больше всего он завелся оттого, что восьмого марта я легкомысленно
шаталась по столице одна.
Я считала, что это у него такой бзик после Сим-Сима, обожгли его на
молоке, теперь на воду дует. Но слишком
скоро я поняла, что ошибалась.
Часть третья
В ОГНЕДЫШАЩЕМ ЛОНЕ ЛЮБВИ...
Для известного дамского двухнедельника снимали меня еще перед женским
праздником. В квартиру нагрянула
целая команда с мощной фотоаппаратурой, во главе с редакторшей журнала, некоей
Викторией Рындой. Элга предупредила
меня, чтобы я с ней не очень откровенничала, журнал славился скандальными
публикациями на тему интимной жизни
персон, хотя никого и никогда не именовал впрямую, сообщая, что "госпожа Т."
замечена на приеме в тмутараканском
посольстве с "господином Б.". Кому надо, знали, о ком идет речь. Но вообще-то
мадам Рында сплетнями лишь
приперчивала довольно толковые публикации о женской доле, семье и доме, моде и
детях, и к совершенно беспардонным
изданиям двухнедельник все-таки не относился.
Мадам, как мне растолковала уже Белла Зоркие, была известна своей
пробойной силой, сравнимой с мощью
противотанкового снаряда и проходимостью бульдозера. Но, в общем, она оказалась
веселой, насквозь прокуренной, полной
теткой, одевавшейся в милитери-стиле, что ей шло. В пальто цвета хаки,
шинельного покроя, говнодавах на солдатской
подошве, мужской папахе из светлого каракуля, горластая и бесцеремонная, с
красновато-загорелой рожей, она и впрямь
являла собой некоего солдата-генерала. Она с ходу забраковала интерьер моего
нового жилища (слишком по-домашнему), и
они быстренько перетащили меня в свою редакцию - небольшой такой сумасшедший дом
на Ленинградском проспекте.
Хай в редакции стоял, как на базаре, хлопали двери, какие-то
полубезумные мальчики и девочки носились тудасюда.
Редакторша объяснила мне, что это обычная четверговая свистопляска, когда
верстается номер. Утром в пятницу
фотонабор и прочие материалы с курьером отвезут в Финляндию, где журнал
напечатают, а в понедельник дальнобойщики
на двух фурах припрут в Москву тираж свежего номера, глянцевого, многоцветного,
на классной бумаге.
Снимали меня в их фотостудии, где поставили деловой стол, компьютер, за
спиной повесили карту России. Перед
съемкой они долго спорили, идут мне очки или нет.
Если честно, все это мне жутко нравилось, только я не думала, что
попаду прямо на обложку. Так что через
несколько дней я не без изумления, но с большим удовольствием обнаружила, что
моя физия смотрит на меня изо всех
газетных киосков. На снимке я была красивая и жутко деловая. Взгляд за стеклами
очков был отрешенный. Компьютер
сбоку намекал на то, что я полностью заинтернетена и, возможно, размышляю над
новостями с фондовых бирж всей
планеты, а карта за моей спиной прямо указывала, что меня волнуют судьбы всей
России. Я была представлена как одна из
самых молодых бизнес-леди.
Из коротенькой заметочки, прицепленной к портрету, я не без некоторой
ошеломленности узнала, что прошла
невероятно трудный путь к тому, кем я стала, отличалась аналитическими
способностями еще в школе, Нина Викентьевна
Туманская пасла меня чуть ли не с детства и продуманно готовила в свои
преемницы. И когда она неожиданно и
безвременно ушла, я, в общем, была готова заменить ее. О Сим-Симе не было ни
слова. И то, что я тоже Туманская, можно
было понимать так, что я близкая или, возможно, дальняя родственница Туманских.
Словом, продолжательница династии,
руководящая семейным делом.
Очень довольная Белла Львовна сказала мне:
- Это только цветочки. Будем раскручивать вас дальше, деточка!
И мимоходом помянула, сколько плачено двухнедельнику за эту публикацию.
Меня это слегка покоробило, но уже
не удивило. Я решила, что если это на пользу дела, то Зоркие лучше знает, как
действовать.
- Очень приличная засветка, - пояснила она. - Мы всем даем понять -
фирма Туманских веников не вяжет! Мы
есть, существуем, мы в полном ажуре. А то забывать нас стали, Лизавета Юрьевна!
Очень своевременное напоминание о
себе.
Элга пожала плечами:
- В этом имеется элемент нелепости... Чичерюкин отделался молчанием.
Когда я ему сказала, что красный огонечек на телефонном сигнализаторе
сменился зеленым и, похоже, меня никто
не прослушивает, он буркнул только:
- Я знаю. Меры приняты.
Мой первый шаг к известности имел ряд последствий. Я имею в виду не
только приглашения на рауты,
симпозиумы, конференции и иные публичные толковища, включая театральные
премьеры, хотя все это пошло набирать
силу.
Арина вырезала журнальную фотографию и пришлепала в кухне на стенку.
Как-то вечером еще из передней я
услышала, что в кухне идет скандал, нянька что-то вопит, а Гришуня огрызается
сквозь слезы. Я рванула на ор и увидела,
что мальчонка забился в угол и смотрит на девицу, как зверек. Повсюду валяются
фломастеры, кисточки, раздавленная
коробка с красками, мордочка у Гриши измазана чем-то разноцветным, на крутом
упрямом лобике - большое зеленое
пятно.
Оказывается, мой детеныш получает от Аришки по полной программе за то,
что размалевал, не жалея краски,
белоснежную стену вокруг моего портрета загогулинами всех цветов радуги.
Гришка бросился ко мне, прижался всем тельцем, вздрагивая, и закричал:
- Мама! Чего она? Я же хочу, чтоб красивше!
- Красивее, - машинально поправила я, вытирая его замурзанное личико.
Мой солдатик пытался не только сделать
"красивше" стену, но и улучшить сам портрет. Мои щеки были украшены круглыми
блямбами румянца, как у матрешки,
поверх бровей он нарисовал еще одни брови, как у героини его любимого мультика
про Аладдина, черные и тонкие, рот он
накрасил настоящей губной помадой, утащив ее с подзеркальника, уши удлинил, как
у тоже любимого ослика Иа, а на
макушке пририсовал пропеллер, естественно, как у Карлсона, который живет на
крыше. На голове было еще что-то желтое и
остроконечное, и Гришуня, успокоившись, вдохновенно, как всякий творец, пояснил,
что это - золотая корона, как у
принцессы. Кажется, тоже из какого-то мультика.
Пятна и полосы на стене только для нас были пятнами. Для Гришки желтое
колесо со щупальцами было
солнышком, палки зеленого цвета, усеянные красными кляксами, - яблоневым садом,
какие-то каракатицы - зайчиками, ну
а широкая, стекающая синими сопельками по стене полоса - морем...
Самое забавное, что во всей этой мазне была какая-то гармония, что-то
очень радостное и домашнее, как
деревенское одеяло, сшитое из лоскутков.
Я отправила Гришку умываться, как всегда, самостоятельно: сам
извозился, сам и мойся.
Моя дипломированная нянька закурила сигарету. Между прочим, опять мою.
- Вы ему позволяете все! - опять принялась она за свое. - А это
непедагогично! Знаете, куда он меня послал? И где
только таким словечкам научился!
- Это у тебя надо спросить.
Эта юная дуреха не понимала того, что было ясно, как апельсин: Гришуня
объяснялся мне в любви...
- Все комплексы закладываются именно в этом возрасте! - продолжала
нянька. - Человеческое лицо - вещь
неприкосновенная. Сейчас он вам глазки карандашиком подковыривает, а завтра за
ножик возьмется... Я знаю, нас учили.
Я смотрела на нее с тревогой, потому что поняла, что что-то уже
проглядела. Изолировала Гришку ото всех. Они
все время вдвоем, и Арина для него уже не старшая, а ровня. Пару раз я эту дылду
заставала за тем, что она так же
увлеченно, как и мальчонка, играет в железную дорогу и всякими роботами,
динозаврами и бэтменами. Похоже, я не
заметила, что Гришка не только подрос, но переваливает через какой-то рубеж и
пора его выпускать в большой мир, чтобы
окончательно не одомашнить. Вытуривать Арину, конечно, не стоит, но
ограничиваться только ею нельзя.
Через пару дней ранним утром я отвезла моего разбойника на Сокол, в
элитный детский сад, который разыскала
Карловна. Садик находился на территории старого парка, группы были небольшие, по
пять-шесть пацанят на
воспитательницу. В прекрасно оборудованной одноэтажке был даже небольшой
бассейн, а спортивная площадка была
оснащена массой игровых приспособлений. Участок был огорожен сплошным забором,
охранялся денно и нощно, перед
воротами была парковка для родительских экипажей.
Детям преподавали английский язык, начала математики, еще что-то.
Ежедневно проводился тщательный
медицинский контроль.
Я с трудом протиснула моего "Дон Лимона" между иномарками, и мой
Гришуня с визгом помчался к песочнице,
где уже шуровали лопатками и ведерками будущие Биллы Гейтсы, Соросы и, возможно,
Моники Левински в косичках и
бантиках, заложенные на грядущее тысячелетие в этом комфортном инкубаторе. Я
вздохнула с облегчением: никакого
стеснения Гришка не чувствовал, хныкать не собирался и даже нетерпеливо помахал
мне ручкой, мол, отвали, мамуля, я в
порядке.
За мной уже следовал "жигуль" с чичерюкинским водилой-охранником. Мы с
ним договорились, что в конце дня
он будет подхватывать у детсадовских ворот Арину с Гришкой и отвозить их домой.
В воскресенье, когда мой парень был
свободен от детсада, я дала ему поспать. Мы с нянькой завтракали на кухне. Я с
трудом выбиралась из сонной одури и
глушила черный кофе. Это уже становилось привычкой. Я не могла спать без
снотворного. Вечерами глотала это дерьмо,
утром же мне необходима была допинговая вздрючка.
Выходной предстоял мутный. В офисе мне подсунули папку с какими-то
прошлогодними отчетами и бумагами,
которые я должна была подписать, но я в них не разобралась и взяла работу на
дом. Хотя и планировала прогуляться с
Гришкой в зоопарк к вольеру с голенастой птицей-секретарь, в которую малыш был
почему-то безумно влюблен и навещал
ее постоянно, замирая от не очень понятного мне восторга. Птица величиной с
российскую цаплю была неряшлива, хохолок
ее напоминал писчее перо за ухом коллежского асессора, и вообще в ней было чтото
от похмельного чиновничка,
мечтающего только о рюмашке, но Гришка видел в ней что-то свое.
Арина хрустела тостиками, зевала и вдруг безмятежно объявила:
- А между прочим, за нами с Гришкой какая-то тетка ходит...
- Какая еще тетка?
- Откуда я знаю? Но таскается как приклеенная... Близко не подходит, но
я ее возле забора в саду видела. Возле
киоска с мороженым - я Гришке крем-брюле брала. Потом возле подъезда стояла,
вроде бы ошиблась адресом, охранник
подъездный ее шуганул.
- Когда это было?
- Вчера... И позавчера тоже. Она вроде железнодорожная какая-то. В
пилотке, кофточке с погончиками, форменная.
Шарик все время носит.
- Какой шарик?
- Надутый. Какой же еще?
Я еще раздумывала, не тревожась, когда Арина, потягиваясь, прошла к
окну, глянула вниз и обрадованно сказала:
- Во! Опять тут! Сидит.
Я приблизилась к окну, во дворе трепались две собачницы, одна с
абрикосовым пуделем, вторая с доберманом.
Возле гаража-ракушки какой-то тип мыл свой "Москвич". Кусты дворовой сирени были
лиловыми от почек - вот-вот
брызнут сочной листвой. На скамейке под ними сидела и курила, закинув ногу на
ногу, женщина в желтом плаще,
наброшенном на плечи, а рядом с нею трепыхался привязанный к спинке скамьи
воздушный шарик в виде сердечка из
зеркальной пленки, из тех, что продаются в ГУМе и на ярмарках.
Я на миг совершенно оцепенела. Сердце больно стиснуло, дыхание
перехватило. Это было как оглоблей по голове.
Но ошибиться я не могла, слишком хорошо я ее знала. Это была Ирка Горохова.
Прорезалась, значит, мамочка... Если
честно, первые минуты, после того как я поняла - это именно она, я просто не
знала, что мне делать. Вызвать Элгу для
поддержки? Или позвонить Михайлычу, чтобы он со своей охраной шуганул ее
подальше? А может быть, как-то
прошмыгнуть мимо нее мне с Гришкой, добежать до моего "фиатика", который стоял
близ арки, и увезти его подальше? А
куда? Зачем? И почему я должна бежать? Я что, его украла? Эта сучка сама бросила
своего ребенка. Добровольно. Без
раздумий. И даже записочку оставила, прости, мол, Лизавета... Багровая ярость
ударила мне в голову. Арина глазела на
меня, бледная, отвалив челюсть:
- "Скорую"? "Скорую" вызывать? Что с вами?!
Я отдышалась, взяла себя в руки и сказала почти спокойно:
- Плевать... Я сама себе "скорая"...
Не знаю почему, но я оделась, как на прием. Наверное, чтобы она поняла,
что я вовсе не ошеломлена, никаких
страхов не испытываю, готова к битве, как ракета на старте: предохранители
сняты, цепи проверены и, если потребуется, я
разнесу эту падлу вдребезги. Пусть даже вместе с собой.
И кстати, никто мне не нужен. Это только мое и ее дело. Я надела
классные полусапожки, в тон к костюму цвета
мердуа, то есть гусиного помета, накинула на плечи укороченную шубейку из
щипаного оцелота, тщательно
подмарафетилась, подумав, нанизала на палец и воткнула в уши даренные Сим-Симом
изумрудики, глотнула чуть-чуть
коньячку для храбрости и двинула, Арине наказав Григория никуда не выпускать и
вообще не делать никаких
телодвижений.
Она будто и не видела, как я к ней приближаюсь, только на миг поймала
глазами и снова уставилась в небеса,
посасывая сигаретку.
Солнце грело уже ощутимо, слепило ее, она жмурилась и была похожа на
кошку, которую разморило теплом. Но я
видела, что все это деланное, что она страшно напряжена, не зная, чего от меня
ждать. В последний раз я видела Горохову
почти год назад, на Большой Волге, в затоне для заброшенных судов, служивших
складом для плавучего металлолома,
который она сторожила и где жила вместе с ребенком в каюте заброшенного
двухпалубника "Боровский". В ту последнюю
ночь, когда она смылась, она была сильно пьяна и все плакалась, как сильно она
любит своего Зюньку, сынка судьи
Щеколдиной. Хотя нет, Зюнькина родительница уже была мэром.
Я обнюхала ее еще с дистанции, остановившись и закурив шагах в пяти от
нее. И не без злорадства отметила, что
Ирка начала расплываться. Плотная и низкорослая, она всегда была склонна к
переходу в более тяжелую весовую
категорию, но все-таки рановато она, моя ровесница, так погрузнела. Как всегда,
она прокололась с одеждой, поскольку
имела привычку напяливать на себя барахлишко на размер меньше, чем нужно, -
мятая форменная юбка чуть не лопалась
на литых бедрах и задиралась на здоровенных, как булыги, коленях, отчего
толстые, как гири, ноги ее казались еще более
короткими, чем были. Светло-синяя железнодорожная блуза с черным галстучком с
трудом удерживала дынеобразные
груди, короткая шея стала почти незаметной, так что казалось, что ее голова
сидит прямо в широких, почти мужицких
плечах.
Но в общем-то, особенно для тех, кто не видывал ее в школьные лета, она
смотрелась почти недурно.
Железнодорожная пилоточка кокетливо сидела на ее пепельно-серых подвитых
кудельках, тупой носишко торчал все так же
задиристо, и нужно было быть женщиной, чтобы заметить, что розовато-свежий цвет
лица, полненького и округлого, -
косметическая маскировочка, скрывающая сероватость щек и подбородка. Как всегда,
она перебрала с помадой... Похоже,
Горохова теперь работала под такого веселого, не озабоченного соблюдением игры
поросеночка, добродушного и
глуповатого, и если она встанет, то и побежит, как он, на своих свинячьих
ножках. Единственное, что было ей по размеру, -
желтый пыльник-плащ из синтетики.
Подводили ее глаза. Прежде оловянно-серые, темноватые, всегда наивно
распахнутые, поскольку Ирка любила
работать под дурочку, и, нужно признать, у нее это классно получалось, теперь
они выцвели до водянистой прозрачности и
стали цепко-настороженными и старыми. Во всяком случае, у меня было ощущение,
что меня разглядывает незнакомая
молодуха, крепко битая, много пившая и точно знающая, что ей нужно.
Она сдерживала ухмылку, словно ее веселило все то, что происходит.
- Значит, ты тут устроилась, - произнесла она, глядя на дом. - Ничего
избушечка. А меня сторожевой барбос из
подъезда Так и не пропустил. Сказал, нет такой. Не проживает.
- Как ты меня нашла, Горохова?
Она извлекла из кармана пыльника измятый журнал с моим изображением на
обложке.
- Ты что стоишь столбом, Лизка? Садись. Не чужие же...
Я подумала и не села.
- Хороший мальчик, а? - продолжала она весело. - А вырос как! Я думаю,
он вообще очень рослым будет,
фигуристым. Весь в Зюньку. Недаром он столько ночей старался, пыхтел, можно
сказать, всего себя вкладывал. Я так
полагаю, Лизавета, что все ж таки он меня здорово любил. Хотя и краткосрочно.
- Тебе виднее.
Что-то мне не очень нравилось ее надрывное веселье. Как бы она тут, во
дворе, на глазах у всех, безутешную мать
изображать не вздумала.
- А вот глазки у него мои. Серенькие...
- Глазки у тебя бесстыжие, Горохова, - сказала я. - Подлые, в общем,
глазки. И если ты еще мне про наши
незабвенные детские годы вкручивать начнешь, я тебе кое-что другое напомню. Нет,
не про то, как ты меня вместе со
Щеколдиными под статью подвела и в зону законопатила. Хотя уже за одно это тебя
надо было по стенке размазать. А про
то, как ты с ребенком поступила. Ты же его, как дохлого котенка, бросила... И
как последняя спившаяся блядь ноги унесла!
Ну а если бы я его не подобрала? Щеколдиным бы на порог подкинула? Или гораздо
проще, ментам бы сдала? Как
приблудного, для детдома. Ты что, не ведала, что творила? Так что давай все
точки ставить, Горохова! Хотя для себя ты ее
еще там, в затоне, в ту ночь поставила. Нет у тебя Гришки. И не будет. Никогда!
- Куда ты теперь от меня денешься? - сказала она лениво и почти
благодушно. - Я про тебя - в полном курсе. Даром
уже с неделю за тобой таскаюсь? Контора на Ордынке, прописка вот тут.
Детсадик... Очень хороший детсадик. Это ты
умница, это я одобряю! И упакован в фирму, и с нянечкой гуляет. Прямо заграница!
Лошади у него еще собственной нету?
У вас же там, в имении, в конюшне их до хрена.
- Ты и туда сунулась?
- А почему бы и нет? Имею я право хотя бы на интерес? Тем более время
свободное есть: две недели работа, две
недели отгул. Я, Лизка, теперь к транспорту приткнулась... В системе путей
сообщения. С почтовым уклоном. Посылки там,
письма... Считай, в каждом составе почтовый вагон. Пока волокут по маршрутам,
всю эту дребедень по адресам
рассортировать надо, ночей не спишь. Зато потом на отстой в Лобню и две недельки
на личную жизнь! Не хватает,
конечно... Да кому теперь хватает? Это ты у нас оторвала штуку - коммерсантша,
а? Бизнес-леди! Ой, не могу!
Она захохотала, захлебываясь, с подвизгом. Закрыла лицо ладонями так,
что я не сразу поняла, что она уже не
смеется, а плачет. Обмякла, словно в ней сломался какой-то стержень, и плакала
уже без наглости, безутешно и отчаянно.
Плечи ее мелко тряслись, задавленный крик прорывался глухим клекотом:
- Не могу больше! Прости! Прости меня...
Она вдруг стала сползать со скамейки, все так же содрогаясь и не
поднимая головы, и поползла ко мне на коленях,
как богомолка ползет к иконе в церкви. Я охнуть не успела, как она стала
целовать мне руки, с подвыванием и скулежом, я
их напрасно старалась отнять.
Обе дворовые собачницы уставились на нас с огромным интересом и даже
подошли поближе, водила бросил мыть
свой "Москвич" и отвалил изумленно челюсть.
Какая-то бабка, тащившая из молочной сетку с кефиром, встрепенулась и
затрусила к нашей скамейке, учуяв
скандал.
А я думала об одном - пресечь это идиотство, вымести отсюда эту сучку,
утащить подальше от Гришки. Я же не
поп, грехи не отпускаю. Да и, если честно, растерялась, чувствую, что вот-вот я,
как всегда у меня бывало с Гороховой,
сломаюсь, начну искать оправдания всем ее подлянкам и мне ее снова будет очень
жалко...
В почти что молочном детстве, в первых классах, мы схлестывались с
Иркой, сцеплялись по каким-то кукольным и
игровым проблемам, и я ее метелила. Потому что была выше на голову, тоща,
жилиста и прошла хорошую школу в битвах
со слободской пацанвой. Воспоминания ободрили меня. Я вздернула ее за шиворот,
пнула пару раз под зад и погнала,
вернее, потащила к "Дон Лимончику". Рванула дверцу, толкнула ее и, обойдя
машину, плюхнулась за баранку.
Я почти ничего не видела от отчаяния и вновь нарастающей волны ярости.
Я запросто могла вмазать в любую
тачку, вылетая на проспект из-под арки, но, на мое счастье, улицы, как всегда в
выходные, были полупусты и движение елееле.
Я мчалась, не задумываясь над тем, куда меня несет, и изо всех сил
сдерживалась, чтобы не орать на эту
хлюпающую гниду. Одно я знала совершенно точно: Гришунька - это мое.
Окончательно. И навсегда.
Я без него не смогу.
Он без меня - тоже.
И - никогда, никогда...
Наконец она иссякла, исчерпала свои резервуары. Притихла, уткнувшись
мокрым лицом в коленки. Потом очумело
стала озираться. Утерлась рукавом и сказала хрипло:
- А где это мы?
- Не знаю.
- Дай курнуть, Лиз...
Я приоткрыла бардачок, она вынула сигареты, прикурила от автозажигалки.
Отвернула башку, смотрела за боковик,
и было видно, что она о чем-то думает, тяжело и уже спокойно.
- Я есть хочу, - вдруг призналась она. Только теперь я разглядела, куда
меня вынесло.
Я уже гнала "фиатик" по Сущевке. Харчевен и кабачков тут, в районе
Марьинского универмага, было понатыкано
до черта, включая даже лужковское "Русское бистро". Но я развернулась и
причалила к какому-то не то кафе, не то пивному
бару возле самого универмага, потому что разглядела сквозь его остекление, что
внутри почти пусто. В кафешке
действительно было безлюдно, если не считать парочки за дальним столиком.
Мы уселись напротив друг дружки. Девица-официантка шлепнула перед нами
меню.
- Что будешь трескать?
- Все одно. Водочки только возьми! Тебе-то, конечно, не с руки, при
такой карете, за рулем... А мне нужно...
Я кое-что заказала и себе, но есть не могла, просто в глотку ничего не
лезло. Горохова ела торопливо, то и дело
прикладывалась к графинчику. Глаз на меня не поднимала.
И вдруг сказала деловито:
- Я своему ребенку не врагиня, Лизка... Все понимаю. Кто я? А куда тебя
теперь зашвырнуло? Про тебя нынче весь
наш город Гудит. Лизка-миллионерша. И про вашу свадьбу с этим... твоим... все
всё знают. И про то, как кончили его, в
газетах читано. Да и Петька Клецов мне излагал... Как его ты вышибла.
- Он себя сам вышиб.
- Знаешь, он где теперь? Пистолетчиком на заправке. Возле моста. Там,
где трасса на Тверь сворачивает. Все
больше дальнобойщиков заправляет. Зубов у него нету, вот тут, передних. Говорит,
это твои крутые ему выбили... А
помнишь, как мы на нашу "трахплощадку" мотались?
- Чего тебе от меня надо, Горохова? - Я чувствовала, как она
подбирается осторожненько, щупает, как кошка лапой
горячее, и явно боится, что ее шуганут. Вот и плетет свое про былое и думы.
- Ты хотя бы спросила, как я? - сказала она с обидой, явно собираясь
снова пустить слезу.
- Как ты? - холодно осведомилась я.
- Ну, конечно, кто ты, а кто я, - заныла она.
- Давай телись, Ирка! Под кого укладываешься? Для тебя же это прежде
всего? Опять замужем? Или как? - Я
начинала заводиться.
- Эх, подруга!.. - Она махнула рукой. - Ладно, про это не будем!
- А про что будем?
- Погано мне... Устала я, знаешь? К папе-маме сунулась было - чужая!
Зюнькины бандюки меня засекли, еще и с
нашего вокзала на площадь не вышла... Чуть было в ту же электричку не затолкали,
на которой притрюхала, - убирайся,
мол! А теперь вот и ты... А у меня, между прочим, мечта есть. Новый план всей
жизни.
- С кем?
- Да есть там один...
- Это который же по счету?
- Последний, Лизка, - серьезно сказала она. - Ты, конечно, не поверишь,
но последний.
- Это к нему ты мотанула, когда Гришку бросила? Не брал тебя с
довеском, что ли?
- Тот не брал, - вздохнула она. - Такую картиночку нарисовал, ахнешь!
Он с Астрахани был. Катер, мол, у них свой,
фазенда на Волге, рыбу, мол, чуть не вагонами гребут... Икру в банки закатывают,
коптильня своя, семейная, для балыков.
А зимой, после путины, всей командой на отдых в Грецию ездят! Валюты, мол, выше
крыши... Красивый был парнишечка!
На Бельмондо смахивал. Ну и спеклась я. Ты ж помнишь, в каком я была
состоянии...
Я, видимо, должна была Ирине Гороховой посочувствовать. Такая уж она
была беззащитная и разнесчастная,
страшно озабоченная, слабая, об этом даже в школе все знали, на передок.
Я почувствовала, что вот-вот начну ржать. Это было очень опасно. Она
меня как-то очень ловко переводила в
состояние расслабухи.
- Ну прокололась я, конечно, - продолжала она. - У него там своего
бабья было - в очередь стояли. Им просто
рабочая сила была нужна, чтобы батрачила и не пикала. У них там в погребах свой
заводик оказался. Воблюху эту долбаную
для сушки накалывай, за коптильней следи, селедочку ворованную - в бочки на
засолку, "грязь" бидонами... Это у них так
черная икра называется...
- Хватит! - Это могло продолжаться бесконечно. - Чего ты добиваешься?
- Не знаю... - Она помолчала. - Мне, Лизавета, мальчика хотя бы изредка
видеть. Тебе, конечно, этого не понять, а
мне снится сыночек-то... Все время вскакиваю, кажется, плачет он, пеленочки
менять надо. И как будто молочная я, все еще
кормлю. Нет, нет! Я все распрекрасно понимаю, куда мне его забирать? У нас там,
в Лобне, на отстое общага есть. Сама
понимаешь, живем, как беженцы... А вот когда отгулы у меня? Я бы брала его, на
денек, два... На немножко.
- Нет. Она сникла.
- Не выдержу я такого, Басаргина. Я же знаю теперь, что он с тобой тут,
в Москве. Сами ноги к нему несут.
Конечно, если бы я была где-нибудь подальше... Да хотя бы в той Астрахани или
еще где. Вот тогда, может, и справилась бы
с собой. Меня один молдаванин все с собой зовет. Он тут как бы нелегал, дачи
строит. Дом у него в Бельцах, говорит,
виноградник имеется. И предки совсем старенькие. Немолодой, конечно... Вежливый,
тихий такой. И все намекает, не
брошу ли я последний якорь в его затоне...
- Сколько?
- Чего? - Она удивилась.
- Сколько ты хочешь, Горохова? - спросила я. - За то, чтобы мы с
Гришаней тебя никогда больше не видели? Чтобы
раз и навсегда?
- Ну ты даешь1 - возмутилась она. - Это чтобы я тебе Гришку как бы
продала?
- Была бы честь предложена, - сказала я. - У меня найдутся и другие
возможности. Так что будем считать, что
рандеву у нас состоялось. Я так думаю, что теперь с тобой совсем другие люди
толковать будут. Я не одна, Ирка! У меня
команда.
Я сделала вид, что собираюсь уходить, и даже зеркальце из сумки вынула
и подправила помадой губы.
Она следила за мной, прищурившись, и вдруг охрипшим голосом произнесла:
- Полтинник...
- Точнее?
- Полсотни кусков... Баксами, конечно.
- Опупела, что ли?
Я вдруг ощутила безумную радость. Почти счастье. Ну конечно деньги!..
Ей надо только это. А все остальное -
виляние и треп. Но нельзя было показывать ей, что я ликую. Торговаться нужно,
вот что!
- Моя Гаша тоже считает, что у меня валюта в бочках, как капуста,
заквашена. Только отслюнивай! Гут же система,
Горохова! Никакой налички, все в бумагах... Да и я еще как бы посторонняя,
покуда выясняется, что мне мой оставил! Ну,
если сильно напрягусь, в долги влезу, двадцатник, может, и наберу!
- Как это понимать? - оскорбилась она. - Ты ж на тачке катаешь, которая
раза в два дороже. И вся в цацках! Это что,
изумрудики?
Я сняла кольцо и серьги, положила на стол:
- Бери!
- Да что я, полная сволочь, что ли, Лиз? Это ж небось дареное...
Свадебное, да?
Она умудрилась разглядеть на внутренней стороне колечка декабрьскую
дату.
- Мне такого не надо. Что мы, чужие? А, подруга? Ну напрягись,
напрягись!..
- Двадцать пять.
Конечно, это была полная гнусь, сидят две, в общем, молодые и
пристойные женщины, беседуют, изредка повышая
голоса, и прокручивают - что? Как это назвать? Это был полный идиотизм. Я
безумно хотела одного: чтобы впредь она даже
взглядом не прикасалась к моему солдатику, чтобы исчезла, пропала в небытии,
чтобы ушла моя тревога, отчаяние мое и
страх, когда я поняла - эта мамочка на все способна.
...Сошлись на тридцати.
Но немедленно. Поскольку молдаванин уже что-то там отстроил дачное на
Истре и собирается отбывать на родину.
И Ирка рассчитывала прицепиться к своему новому кандидату и отбыть вместе с ним.
Я ей наказала ждать меня в кафешке,
вышла к "Дон Лимону", села за баранку, и только тут до меня дошло, что я не
знаю, как заполучить эти деньги. С собой у
меня была только почти исчерпанная кредитка, какая-то мелочевка. В Москве я
фактически еще никого не знала, а офис и
наш банк были закрыты на выходной. Я позвонила по мобильнику Элге. Телефон
молчал. Жена Чичерюкина сказала, что
Михайлыч повел детей во МХАТ на спектакль "Синяя птица".
К тому же я не была уверена, что у них могут найтись такие деньги.
Оставалась Белла Львовна Зоркие. Я
дозвонилась до нее. Она, как всегда, что-то жевала, но тотчас перестала, когда я
сказала, что именно и совершенно срочно
мне нужно.
- Что случилось, деточка? - заледенев голосом, спросила она.
Объясняться я не думала и сказала:
- Это моя проблема.
Через полчаса я уже была на Ордынке. Белла была страшно недовольна,
прежде всего тем, что я нарушила ее уикэнд.
Но не только. Кассовая конура была опечатана, но кассира вызывать не
пришлось, Белла сказала, что, кажется, что-то
наскребет в своем сейфе, потому что не успела сдать какую-то наличку в банк в
пятницу. Она долго гремела ключами,
отпирая свой хиловатый сейфик. Денег в сейфе еле-еле хватало, и хорошо, что их
успели с рублей перевести в доллары.
Деньги, оказывается, привез мелкий оптовик из Саратова, забравший со склада
Туманских под Подольском небольшую
партию компьютеров.
Я начала было изливаться в благодарностях, но тут Белла Львовна сделала
мне первый сверхмощный втык. Она
сказала, что не подвергает сомнению мои права на собственность Туманских, но что
я, кажется, не совсем правильно
представляю мое положение в корпорации. И очень плохо разбираюсь в финансовой
политике. По заветам Нины
Викентьевны, все, что наваривается на всех видах деятельности, немедленно
пускается в дальнейший оборот. Деньга
должна делать деньгу. Как и было при Викентьевне.
- Все элементарно, - сказала мне Белла Львовна. - Допустим, Нинель
заключала контракт с какими-нибудь
финнами на поставку сливочного масла. Без предоплаты - она это умела, как никто.
Рефрижераторы с нашей трансфирмы
доставляли эти тонны в Москву. Через растаможку, конечно. Маслице у нас забирали
крупные оптовики, с оплатой по
факту, товар - денежки. Эти суммы уходят к финнам, и мы расплачиваемся с ними за
предыдущий товар. В ответ они гонят
уже новую партию... Практически мы почти не видим налички. Работает схема,
конечно, не только такая. Но все фактически
постоянно в деле.
- Это мне понятно.
- Думаю, не очень, Лизавета Юрьевна. Мы еще не до конца разобрались с
прошлым годом, но, судя по всему, по
окончательным результатам выйдем если и не на минуса, то на фифти-фифти, то есть
сколько мы должны, столько и нам. У
Нинель это получалось как-то талантливее. Конечно, нас выручают пока "голубые
фишки", игра идет на разнице курсов. Но
это тоже процесс. Так что я хочу вам напомнить, что ваше обустройство в столице
"Системе "Т" уже обошлось недешево -
квартира, обстановка, ваша прелестная тачечка... Вы изъявили желание лично
участвовать в работе как генеральный
директор. По уставу вам определен оклад, немалый, конечно, но и только! Все
остальное по результатам в конце года.
Результаты, как я просчитываю, будут приятные, но пока я вас убедительно прошу
несколько умерить свои аппетиты. Я,
конечно, не знаю точно, что вам там еще оставил Семен Семеныч, но это уже ваши
проблемы! Так что извольте
расписочку...
Белла держала на своей пухловатой физии любезную улыбочку, но я вдруг
почувствовала ее неприязнь ко мне.
Дохнуло если не полной стужей, то ощутимым холодком. Но я отнесла это на счет
моей выходки с пожарной тревогой,
когда покусилась на ее незыблемость, показала, что готова обойтись и без ее
услуг, объявила, что готова уволить Беллу
Львовну Зоркие, корпоративную ветераншу, чуть ли не мать-основательницу, как
какую-нибудь затю-канную мышкусчетоводшу.
Она же была львица.
Но все это как-то промелькнуло и почти сразу забылось, потому что
откупные были при мне.
Горохова ждала меня. Перед ней стоял почти полный графинчик, а это
означало, что прежний она добила в
одиночку. Зрачки плавали в покрасневших глазах.
- Извини... Я тут добавила, - пролепетала она. - По-живому себя режу, а
так все легче...
Я бросила перед нею пакет с деньгами. Она потрогала его и вздохнула:
- Презираешь? Я сама себе не верю.. - Все?
- Давай я тебе отказ напишу... Ручка есть? Что, мол, так и так, таковая
к таковой претензий не имеет. И он
передается с рук в руки на бессрочно. В связи с невозможностью дальнейшего
воспитания и материальным положением
Гороховой Ираиды Анатольевны... Каковая обязуется... Так что если я отсуживать
парня надумаю, ты это дело - на стол...
- А насчет судейских это ты как? Всерьез?
- Не боись... Это я со страху такая храбрая. Потому что свою вину знаю.
И прощения мне нету... Только другая бы
на твоем месте и покакать рядом с такой, как я, не присела. Таким, как я, только
башку в темном углу проломить, и на
свалку... Кому я нужна, кто искать будет? А у тебя же на подхвате целая армия,
охрана, любой прокурор под твою дудку
спляшет... Повезло тебе, Лизка! И как это у тебя получается? Вот, кажется, все
уже, не выплыть. А ты опять в порядке...
Колыхаешься! Может, поделишься, проконсультируешь?
- По-моему, ты перебрала.
- Это чтобы в петлю сдуру не полезть... Я, знаешь, пробовала как-то, да
не смогла.
- Чем я еще могу тебя обрадовать?
- Если тебе не очень сложно, свези меня в Лобню. Боюсь, не доберусь.
- Деньги-то пересчитай!
- А разве ты меня когда-нибудь хоть на чуть-чуть обманывала? -
воззрилась она на меня осоловело.
Я сунула пакет в ее сумку, рассчиталась с официанткой и, оторопев,
смотрела, как Ирка вынула из сумки
целлофановые пакетики и собрала в них недоеденное с блюд и тарелок, пила водку
прямо из графинчика... Она орудовала
ловко и привычно, и это было почти страшно. В пакете у нее лежали тысячи, а она
торопливо дожевывала рыбу, к которой я,
правда, не прикоснулась. До меня стало доходить, что долбануло Горохову гораздо
сильнее, чем она мне излагала, пытаясь
бодриться, и, наверное, здорово врала, лишь бы не признаться в чем-то уж
абсолютно запредельном.
До подмосковной Лобни я довезла ее минут за сорок, благо подъезды к
Москве были по-воскресному пусты и гнать
можно было без задержек. Горохова грузно привалилась к дверце, пристегнутая
ремнем, как куль, и заснула. Или сделала
вид, что спит. И это было хорошо, потому что я просто не знала, о чем мне с ней
говорить. Но думаю, что она только вид
делала, потому что в город Лобню въехать мне не дала и, когда показался
железнодорожный переезд близ депо и товарной
станции, вскинула голову и сказала:
- Останови. Мне тут ближе.
Больше она не сказала мне ни слова, выбралась из машины и побрела,
пошатываясь и спотыкаясь, по шпалам в
сторону станции. Я вышла из "фиатика", закурила, глядя ей вслед.
Пока я разбиралась с ней, день пролетел, спускались сумерки. Поодаль,
на переплетениях рельсов, темнели
неосвещенные пассажирские вагоны, загнанные на отстой, было тепло и уже почти
по-летнему сухо, сильно пахло
креозотом, угольным дымком и еще чем-то железнодорожным. Стояла тишина, какая
бывает в деревне. И я не удивилась,
когда из посадок вдоль дороги вышло небольшое стадо коров, которых гнала девочка
в яркой курточке и резиновых сапогах.
Я смотрела вслед Ирке и уже не могла различить желтого пятна ее плаща в
сгущавшейся синеватой мгле.
Коровы шумно и тепло вздыхали, обходя меня, девочка что-то ласково
приговаривала, мне так не захотелось
возвращаться в Москву. Я вроде должна была радоваться, но меня не покидало
ощущение, что поступила я как-то не так и
сделала не совсем то. Как будто это не Ирка, а я переступила грань, переступать
которую было нельзя. И кто-нибудь когданибудь
меня за это обязательно накажет.
Я была рада, что, когда я вернулась домой, Гришуня уже спал. Я знала,
что он обязательно спросил бы меня,
почему мы не пошли в зоопарк к его птице-секретарь, где я была. И мне пришлось
бы ему врать. Спросила зевающая
Арина:
- Куда вас унесло, Юрьевна? Кто эта тетка?
- Никто... Так... Встречались, - через силу сказала я.
Она очумело следила за тем, как я включаю кофемолку, ставлю на плиту
медную джезву, сыплю в густую, как
машинное масло, жидкость щепотку соли.
- Вы что, ку-ку? Не заснете же!
- Поработать надо...
Она поверила и удалилась. Работа здесь была ни при чем. Я точно знала,
что, даже если наглотаюсь снотворного,
опять начнется моя еженощная мука, которую я старательно скрывала от всех.
Случалось это, когда выпадали особенно
напряженные дни. Такие, как этот, с Иркой. Иногда мне казалось, что ко мне
вернулась моя зимняя шиза. Я просто боялась
засыпать. Потому что ко мне во сне снова придет Сим-Сим. И уже не первую ночь,
помаявшись, я вливала в себя кофе и
бродила по квартире как неприкаянная, чтобы к утру довести себя до смертельной
усталости. Чтобы упасть на пару часов в
койку, как в яму, заснуть без сновидений.
Иногда мне казалось, что я начинаю ненавидеть моего Сим-Сима.
Я начала кое-что понимать из того, что прежде не понимала.
...Мне оставался еще год отсидки, когда стараниями майора Бубенцова в
зоне наконец построили теплицу. На
открытии наш замнач по воспитательной работе толкнул речь, из которой следовало,
что при прежнем режиме никто бы и
не подумал о свежих огурцах для страдалиц, но ныне, несмотря на трудности, у нас
будут витамины. Что мы должны ценить
это и повышать производительность швейного труда.
В команду огородниц подбирали в основном теток, имевших ранее дело с
землей. Тут и сработало мое
происхождение от академика сельхознаук Басаргина. Кто-то сунул нос в мое дело, и
участь моя была решена.
Мне стало полегче, когда меня перевели из цеха в остекленную светлую
теплицу, которую поставили за
монастырской стеной, на месте огорода, где когда-то шуровала святая братия. В
теплице было тепло от парового отопления,
по-деревенски пахло навозом и завезенной откуда-то черной землей, но главное -
вместо сводов цеха я стала видеть небо.
Именно там, в теплице, высаживая огуречную и помидорную рассаду, сама
похожая на что-то блеклое и
растительное, я вдруг поняла, что все это когда-нибудь закончится, я вернусь на
родину, хотя бы для того, чтобы получить
чистый паспорт, и это будет большой неприятностью для тех, кто меня законопатил:
судьи Щеколдиной, Ирки Гороховой,
ее Зюньки и иных, включая горпрокурора Нефедова, и охранницу из СИЗО, которая
метелила меня, надев наручники, когда
я пыталась что-то вякать насчет моей невиноватости. Я радостно прикидывала, как
устрою им всем поочередно Большую
Разборку, что именно сотворю с каждым из них... В этих моих идиотских планах
было все: от поджога нашего с дедом
особняка, в пламени которого должна сгореть подлая Маргарита Федоровна
Щеколдина, до обливания серной кислотой
Гороховой Ираиды...
Через положенные сроки созрели первые парниковые огурцы, экзотического,
вьетнамского сорта, здоровенные,
длиной под полуметр, твердые и гладкие. Несмотря на первые свои опыты, я все еще
оставалась замороженной и до
глупости наивной.
Но озверевшие на безмужичье сиделицы увидели в них что-то такое, до
чего я бы в жизни не додумалась. Мне
приказали доставить ящик с первым урожаем в пищеблок, и я поволокла тележку
через монастырский двор. Ночная смена в
швейном цехе как раз окончилась, и сонные бабы выползали из бывшей трапезной.
Снег уже стаивал, обнажая травянистые
проталины, сползал с монастырских крыш с сосулек капала вода.
- Огурчики, девки... Ей-бо! - обалдело взвизгнул кто-то. Они обступили
меня, засопели. Бригадирша из
долгосрочниц, синяя от наколок, золотозубая, растолкала всех и схватила
здоровенный дубинообразный овощ.
- Вот это елда-а-а... - протянула она восхищенно. - Ну прям как у
моего... Как сейчас помню... Не трогайте,
пожалуйста!
Я хотела отобрать у нее казенный продукт, не она оттолкнула мою руку:
- Не дает, а? Даже пощупать. Ей жалко! Может они тут все уже тебе
родные, студентка? Чего лупишься? Дело твое
молодое, тем более весна... Ты с ними как орудуешь? Встоячку? Вприсед? Или на
спинке раскладываешься?
До меня еще не дошло, что они уже завели себя.
- Иди сюда, мой сладенький!.. - Какая-то молодуха тоже взяла огурец,
лизнула его, закрыв глаза, и подсосала конец.
- Дай и мне!
- И мне!
Меня отпихнули от ящика, ржали, прыгали, кривлялись, расхватывая
зеленые палки. Кто-то уже задирал юбку...
Конечно, в зоне все мы были получокнутые, но то, что случилось на моих
глазах, было всеобщее повальное
безумие.
Бабы слетели с катушек. Это была вроде бы игра, они потешались над
соплячкой первоходкой, не давая ей с
тележкой огурцов прохода. Но уже и не игра. Они толкались, выхватывая друг у
дружки добычу, заталкивали эти зеленые
палки в себя и в подруг, падали на зады, раскорячивались, выли, орали и
хохотали. И это тоже уже был не хохот, а какой-то
визг, всхлипы, стоны, кряхтение и плач.
Я упала на ящик, накрыв его собой, чтобы не дать растащить последние,
но меня огрели по башке и скинули.
Заверещал свисток караульного солдата на вышке, из комендантской бежал, ругаясь,
Бубенцов в накинутой на плечи
шинели, а за ним охранники с овчарками, натасканными на человечинку, которых мы
больше всего боялись. И кто-то из
женщин уже визжал, отбиваясь ногами, кто-то прятался за мою тележку, спасаясь...
Когда пришла в себя, сидя на земле, бабы угрюмым строем уходили прочь,
повсюду валялись раздавленные
огурцы, в белой мякоти и семенной слизи, а Бубенцов орал на меня:
- Что это с ними? Кто первый начал?
Я загудела в штрафной изолятор, потому что не только не указала на
зачинщицу, но и строила из себя дурочку,
которая вообще не понимает, с чего они все завелись. Просто, мол, хотели
попробовать первых огурчиков... Мне было очень
стыдно.
Есть вещи, которые надо поскорее забыть, чтобы можно было жить дальше,
и мне казалось, что я все это уже
забыла начисто. Но в последнее время память все чаще возвращала мне эту картину.
Я впервые поняла, что теперь мало чем
отличаюсь от этих несчастных женщин и мне так же паскудно, невыносимо тяжко и
отчаянно безвыходно, как тогда - им.
Жажда ласки, прикосновения, проникновения заставляла меня постоянно думать все о
том же, орать ночами, когда я
оставалась наедине сама с собой, и метаться, комкая ледяные простыни... Это была
нескончаемая мука.
Иногда я плакала до изнеможения. Иногда добиралась до кухни и клюкала.
Но прекратила это, когда поняла, что от
выпивки становится еще безысходнее.
Из медицинских книг я знала, что процесс превращения невинной девицы в
женщину, в отличие от мужских
особей, более протяжен во времени. Правдивость теоретических постулатов,
изложенных в брошюрке: "Это должна знать
каждая девушка", подтверждала и Гаша, признавшись как-то:
- Я это дело не сразу распробовала, Лизавета. Жила себе, жила... Все
мои хотелки были терпелки. Ну раз Ефиму
надо и для укрепления семьи, чтобы на сторону не косился... А так все
удивлялась: и чего в этом хорошего другие бабы
находят? Двоих Ефиму родила уж - никакого эффекта. А потом, уже за тридцать
было, после Люськи... Как прорвало! Всю
меня перевернуло наоборот, то я от Ефима бегала, а тут он от меня... И было мне
аж тридцать четыре года! У меня глаза как
бы промылись, все кругом - сплошная радость. Лепота и благодать... А главное,
ночи никак не дождусь! При свете вроде бы
стыдно, только весь день на уме - одно и то ж... И стало у меня к Ефиму совсем
другое отношение. Так что то, что ты с
Петькой выкинула, плюнь, забудь и не вспоминай. Это все одно детское
любопытство. Учебная, можно считать, тревога...
Оно к тебе само придет, не спросится... В положенное время.
Гаша тогда про Клецова все разнюхала и делала мне втык. Поскольку
делать его было больше некому в связи с
отсутствием присутствия мамулечки. И во всех остальных уроках, которые она мне
давала как деве, она была откровенна и
беспощадна, не раз повторяя:
- Главная красота, Лизка, не морду краской сандалить, а мыла и мочала
не жалеть! Чтоб всегда аж скрипела от
чистоты! Чтобы ни пятнышка...
Ну и так далее.
Все и впрямь вышло по-Гашиному. Потому что проснулась я, пробудилась,
значит, аж через десяток лет после
Петьки. И разбудил спящую царевну Сим-Сим.
Самое дикое было то, что его не стало, его не было, но он продолжал
быть. Где-то там, во мне, в памяти тела. И
когда я забывалась, проваливалась в сон, в трепещущей и мучительно сладкой мгле
я снова слышала его дыхание,
прикасалась плечом к его плечу, зарывалась лицом в мохнатость его груди, слыша,
как гулко бухает его сердце.
И я знала, что люблю его, как никогда и никого не любила, и он - мой, и
так будет всегда. Но все не могла
разглядеть его лица, его глаз, услышать голос, потому что он всегда молчал.
Потом все это расплывалось, истаивало и
исчезало. И я кричала в тоске и отчаянии... И просыпалась от боли в искусанных
губах, и каждый раз слышала один и тот же
странный звук в голове, как будто звенела лопнувшая струна.
Все еще тянулась и никак не могла закончиться эта шалая весна. Я
понимала, что должна что-то сделать с собой,
переступить какой-то порожек, избавить себя от этого почти еженощного
мучительного наваждения. И знала, что сделать
этого еще не решусь.
ТОРМОЗНОЙ ПУТЬ
Элга и Вадим страшно удивились, когда я сказала им, как выковыривала
наличку из Беллы Львовны Зоркие.
- Ерунда какая-то! - пожал плечами Гурвич. - Бред, в общем... Она
прекрасно знает, что Туманские всегда держали
в нашем банке заначку. И именно наличные... У них в депозитарии своя ячейка. Я
знаю, пару раз с Викентьевной мотался.
И она всегда подпитывала свой персональный загашник. После нее Семеныч
распоряжался. Теперь это твое... Тоже личное.
К банку это отношения не имеет. Просто там безопаснее, сейфы, шифры... Такой
аварийный фондик. Когда срочно на лапу
надо дать. Или на личные расходы... Всяких инспекторов она тоже оттуда
подкармливала.
Я припомнила, что, когда Туманский собирался уезжать, мы с ним зарулили
в банк "Славянка "Т", и я подписывала
бумаги, касающиеся какого-то ключа или ключей. Но, во-первых, бумаг было много,
во-вторых, я почти ничего не
соображала, занятая одним - Сим-Сим смывается, а в-третьих, члены правления,
среди которых была и Белла Львовна,
были изумлены, если не больше, тем фактом, что на их горизонте возникла новая
Туманская, а главное - тем, что Сим-Сим
делал все, не объясняя причин, и старался провернуть оформление передаточных
документов как можно скорее, так что я
запомнила только это - их недоумение и тревогу. Банк "Славянка "Т" на банк был
похож, как ворона на лебедя, Туманские
открыли его на самой окраине, вблизи метро "Орехово", в "спальном" районе,
арендовав и приспособив под невеликую
банковскую команду стекляшку магазина "Союзпечать", пристроенную к громадному
жилому корпусу. И если бы не
мощные решетки на окнах и вывеска из черного стекла с надписью золотом,
догадаться, что тут коммерческий микробанк,
было бы трудно. Но подземелья у него были серьезные: бронированные двери,
главное хранилище и отдельно - серые
металлические стеллажи с выдвигающимися ящиками-сейфиками... Сим-Сим сказал мне:
- Сюда только в крайнем случае! Если припрет всерьез. Но лучше без меня
ничего не трогай. Вернусь - разберемся.
Я хотела позвонить в банк и узнать, сколько там и чего в депозитарии.
Но Вадим заржал:
- Откуда они знают? Если только отмычками не обзавелись... В заначку
только ты имеешь право нос сунуть! Даже
если там бриллианты из короны Российской империи - их дело десятое... Что
кладешь, что берешь, никто не видит, тебя же
одну оставляют с ящиком! Можешь хоть дохлую крысу хранить...
- Крыса будет иметь запах! - дернула носом Карловна. Она косилась на
меня с любопытством. - Разве вы имеете
нужду в наличных купюрах?
- Поимела! - огрызнулась я.
- Вам надлежало звонить мне.
- Звонила. Не знаю, где вы там в воскресенье шлялись.
- Я посещала дневной спектакль в театре по Метерлинку... "Синяя
птичка".
Ага, вот оно в чем дело! Карловна уже сопровождает Михайлыча с его
детворой в их культпоходах? Приручает она
их или как? И знает ли про это законная мадам Чичерюкина или ушами хлопает? И
что ей плетет Михайлыч? Дескать,
товарищ по работе двинул в тот же театр на те же игрища?
Элга будто и не заметила моей озадаченности, заперла дверь в кабинет,
передвинула стул к стене, на которой висели
маски, влезла на него и сняла с крюка здоровенную, оскаленную клыками из
слоновой кости эбеновую харю с выпученными
глазами из океанских ракушек. Оказывается, харя прикрывала нишу в стене, в
которой стояла картонная коробка из-под
куриных кубиков "Кнорр", перевязанная шпагатом и проклеенная скотчем.
Она поставила коробку на стол, срезала шпагат и открыла ее. Пачки
неновых хоженых долларов, немецких марок и
еще чего-то европейского были перехвачены резинками.
- А-а, - протянул Вадик, - "четверговые", что ли?
- Да, это предназначалось для четвергов... Она называла это "мой
чулок". Я полагала, Лиз, что вас Туманский
поставил в известность.
- Ерунда! - сказал Вадик. - Он про эту заначку ни ухом ни рылом!
Викентьевна боялась, что, если он разнюхает, тут
же на фиг все спустит на ипподроме или в казино! Он же даже с охраной в "очко"
дулся... Как только в кармане купюры
зашевелятся - тут же все в игру! Между прочим, Лизавета, возле Маяковки такая
контора есть, тотализаторная, с выходом
на Европу. Там даже ставки на скачки в Ипсоме британском принимают, футбольное
тото тоже. Скажем, продует какойнибудь
"Челси" "Манчестеру" и с каким счетом. Очень приличные ставки
накачивались... Он оттуда не вылезал. Вот она его
и держала на голодном пайке, в смысле начички. И наша касса была предупреждена,
и в банке знали: без нее ему ничего не
выдавать. Только с ее визой.
Это было еще одно открытие для меня. В смысле семейной жизни Туманских.
Но больше всего меня интересовало,
почему Нинель держала тут, под рукой, эту заначку.
- "Четверговые" - это как понимать?
Они мне объяснили, что при жизни Туманской вся просвещенная Москва
знала, что по четвергам в офисе на
Ордынке весь рабочий день Туманская посвящала приему не просто просителей, но
разных творческих личностей,
самодеятельных изобретателей и оставшихся не у дел ученых, доморощенных
Кулибиных и Менделеевых, тащивших сюда
свои проекты. Предварительный отбор делал как раз Вадим, отсекая явных безумцев
и прохиндеев. И если кто-то
становился интересен Туманской, он мог рассчитывать на подпитку небольшими
разовыми суммами, до полутыщи баксов.
В самом благоприятном случае умельцы могли рассчитывать и на постоянный контракт
с "Системой "Т". Но даже при
крайней сомнительности своего проекта визитеры кое-что получали, просто чтобы не
откинуть копыта, как говорится, для
поддержания штанов. Конечно, до великого Сороса, закачивавшего мощные гранты в
раздрызганную российскую науку,
Туманской было далеко, но в очередной раз я убедилась, что по-настоящему не могу
понять ее, и белоснежный монумент, в
виде коего я ее представляла, уже треснувший и осыпающийся декоративной крошкой,
кажется, снова окутывался сияющей
аурой, и на скупую рыцаршу, сидящую на своих сундуках, она опять переставала
быть похожей.
Я спросила Вадика, может ли он вспомнить что-нибудь из особо значимых
проектов, которые пошли в дело. Но
вместо него ответила Карловна:
- Самое интересное - это программа по яйцам!
- Чьим? - удивилась я.
- Страусиным, - сказал Гурвич, усмехаясь. Оказывается, года два назад к
Туманской на прием пробился отставной
контр-адмирал, оказавшийся не у дел в связи с усечением флотов и осевший на
родовом хуторе на Кубани. Адмирал
свихнулся на страусах. Ему удалось упереть с территории самостийной Украины из
разоренного заповедника Аскания-Нова
еще не съеденных аборигенами двух страусов-эму. С целью создания страусиной
фермы, которая в грядущем должна была
дать диетическое мясо, перья для украшения дам, классную кожу на перчатки,
сумочки и прочее. С первой парой, которая
должна была стать основой династии кубанских, то есть российских, страусов, дела
не сложились. Страуса-папу порвали
местные собаки, подкопавшиеся под вольер, но страус-мама успела отложить два
яйца. Адмирал заложил их в самодельный
инкубатор. Из одного яйца ничего не вылупилось, из другого проклюнулась
страусиная девочка. Адмирал для
убедительности привез в корзине страусенка в Москву и долго гонял по банкам и
спонсорам, безуспешно пытаясь увлечь
финансистов своим проектом. Кто-то вывел его на Туманскую, и он появился в этом
кабинете с той самой корзиной и
познакомил Нину Викентьевну со своей питомицей. Вадим собирался выставить
адмирала, но Туманская не дала.
Дева-страус гуляла в этом кабинете и метила ковер пометом.
Адмирал напирал на то, что для продолжения дела ему нужны новые яйца,
из которых он надеялся вывести хотя бы
одного страуса-джентльмена, дабы образовать новую семью.
- Она была такая очень миленькая птичка, - вспомнила Элга.
- Голая она была, потому что от злости сама себя общипывала, и
величиной с индюка! И клюв как десантный штыкнож!
Долбанула в ботинок так, что я полгода хромал... Меня Викентьевна в Испанию
сгонять заставила. Там один хмырь
этих страусов развел, как мух! И за яйца слупил, будто они золотые. Сейчас я
покажу вам этого адмирала.
Вадим порылся в столе Туманской, который все не решался очистить, и
вынул какой-то снимок.
Судя по всему, адмирал процветал, разумно используя кредитную подкормку
от "Системы "Т". На фотографии он,
коротенький и толстый, стоял на зеленой лужайке, в полной парадной форме,
якорях, галунах и орлах на погонах и
фуражке, с кортиком, по стойке "смирно". Слева и справа от него вытянулись
рослые страусы. Было похоже, что они у него
ходят строем, маршируют, как новобранцы, и, возможно, исполняют прочие команды,
потому что в руках в белоснежных
перчатках адмирал держал медный флотский рожок-флюгорн, явно для того, чтобы
подавать сигналы "Становись!" и
"Шагом марш!". Впечатлившись рассказом Вадима, а также фотографией, я сказала,
что традиции, заложенные
Туманскими, мы должны блюсти.
В середине мая, в первый четверг после праздников, на Ордынку начали
подтягиваться непризнанные гении.
Вадим их не фильтровал, потому что они все мне были интересны. Белла Львовна с
неожиданным для меня энтузиазмом
одобрила возобновление "четвергов", заявив:
- Это еще один плюсик к вашему имиджу, деточка...
Позже-то до меня дошло, что так одобрительно она отнеслась бы к любому
моему действию или решению, лишь бы
я не совала нос в то, что в действительности происходило в недрах корпорации. Но
для того чтобы все это сразу просечь,
надо бы было быть Викентьевной, с ее чутьем на внутренние и внешние опасности.
От нее ничего не могли скрыть, меня же
умело держали на дистанции. Всегда находились разумные причины, по которым мне
приходилось откладывать на будущее
то, что я хотела сделать немедленно. Я решила задействовать вертолет, на котором
летала Туманская, и мы с Вадимом даже
разработали маршрут по ближним и дальним областям, где располагались
подразделения и фирмы и фирмочки, входившие
в "Систему "Т", включая кирпичный завод под Тулой, производство какой-то патоки
на Большой Волге и стеклозавод
имени Дня Парижской коммуны под Петрозаводском. Но тут выяснилось, что
старенький Ми-8, купленный корпорацией
по случаю еще в девяносто втором, нужно немедленно ставить на капитальный ремонт
в связи с заменой выработавшего
свой ресурс мотора, лопастей и прочей фигни. Инспекционную поездку Л. Ю.
Туманской пришлось отложить на конец
года.
Я пробовала разбираться в делах банка "Славянка "Т" и в игре на
фондовой бирже, со всеми этими акциями,
векселями... Но мне объяснили, что для этого необходим аудит, то есть серьезная
проверка банка и биржевых операций
экспертами со стороны, коих в данное время к финансовым тайнам корпорации
допускать нельзя, год еще не перевалил
через биржевые вершины, все в процессе и тому подобное. В конце каждой недели на
стол мне ложилась сводная
рапортичка по платежам, взаимным расчетам, прохождению грузов через таможенные
терминалы, и у меня начинала
трещать голова, когда я пыталась разобраться во всех этих цепочках. К примеру,
за партию компьютеров, отправленных на
Украину, тамошние фирмачи расплачиваются не валютой, а кукурузным зерном,
каковое поступает вагонами на
переработку на крахмал и патоку, а та отправляется на кондитерские фабрики, нам
не принадлежащие, где превращается в
карамель, карамель передается на реализацию оптовикам и так далее и так далее...
Цепочка, протянувшись через Китай,
Корею, Тайвань и Подольск, замыкается на той же Украине, которая
расплачивается... Далее - все по сказке про белого
бычка: лыко да мочало, начинай сначала!
Я никак не могла понять, почему кирпичный заводик в Подмосковье,
принадлежавший корпорации (правда, через
подставу - родственника нашей Зоркие), гонит кирпич частным строителям коттеджей
в долг, и те вроде бы расплатятся, но
только после продажи вышеупомянутых коттеджей. Но мне, вежливо улыбаясь,
растолковали, как это выгодно: процентные
накрутки и все такое... И какой будет окончательный навар. А пока кирпичный
завод брал кредиты, но не в нашем банке, а в
малоизвестном "Пеликане".
Наверное, я бы в конце концов сама разобралась, в чем тут дело и где
зарыта дохлая крыса, если бы меня не
тормозили, переключая мое внимание на иные проблемы и настойчиво убеждая меня,
что именно они до чрезвычайности
важны для новой Туманской как фирменному знаку и лицу корпорации. То вдруг
оказывалось, что я включена в состав
жюри фестиваля рок-музыки в Сочах, и я, прихватив Гришку и Арину, летела на
пяток дней на юг, глохла от грохочущих
звукоустановок и воплей полуголых пацанов и девиц... То устраивалось бесконечное
толковище по поводу проекта
современного Дома моды, где она, Викентьевна, предполагала собрать молодых и
малоизвестных отечественных кутюрье, и
я целые дни гробила на обсуждение того, каким должен быть этот Дом моды, потянет
ли "Система "Т" такие затраты и
вообще на кой черт все это надо. В конце концов выяснялось, что это полная лажа,
но время ушло безвозвратно.
Единственное толковое дело, которое мне удалось провернуть в мае,
прямого отношения к хозяйству не имело.
Мне даже не пришлось ни на кого давить. Все дружно согласились, что
благотворительная акция, которую я хотела
провести втихую, без огласки, весьма полезна, но только в том случае, если она
получит паблисити. Деньги на нее нашлись.
На Север, в женскую колонию, где я тянула свой срок, о чем, конечно, никто не
догадывался, мы отправили две автофуры
"вольво", загруженные продовольствием, включая всякие тушенки, крупы, вермишели
и сухое и сгущенное молоко, чай,
сигареты и кофе (я помнила, что больше всего я мечтала о чашечке нормального
кофе), лекарствами (в санчасти на
монастырском острове был только йод, зеленка и аспирин), стиральными порошками
(мне приходилось стирать черным
мылом) и всем прочим, что, по моему разумению (включая знаменитые прокладки),
могло хоть как-то скрасить жизнь
узниц. Раздули это дело до гомерических размеров. При отправке фур присутствовал
тот самый милицейский генерал,
много говорилось о благородстве "Системы "Т" и лично моем, нас помянули в
программах новостей почти на всех каналах,
и Белла одобрительно сказала:
- Самое то, деточка. Вы умнеете прямо на моих глазах!
Вообще-то я собиралась лично навестить узилище, но потом побоялась, что
это будет выпендрежно, а главное,
может всплыть и начать раскручиваться мое уголовное прошлое. Что делу Туманских
может навредить.
Но в общем-то я если и не понимала по-настоящему, то ощущала, что за
моей спиной идет какая-то тихая возня,
что-то постоянно происходит, но я отнесла это за счет того, что меня, как
неумеху, вежливенько придерживают, дабы я
сдуру не наломала дровишек.
Михайлыч вел себя как-то непонятно, куда-то пропадал на целые недели.
Когда я как-то спросила, что нового по
убийству Сим-Сима, ответил вопросом:
- Кино такое знаешь - "Следствие ведут знатоки"?..
Время от времени он требовал у Беллы и меня какие-то суммы, которыми
оплачивал услуги неизвестных мне
людей. Зоркие молча выписывала, я ставила подпись, и Чичерюкин топал в кассу.
Эта сторона дел обсуждению не
подлежала.
Как-то я застала его в нашем буфете, он что-то жевал и читал журнал
"Эксперт" с портретом нового премьерминистра,
известного под кликухой "киндер-сюрприз", такого умненького и
оптимистичного мальчика, который предвещал
взлет и расцвет Отечества, если оно последует его рекомендациям, и сказала:
- Слушай, Михайлыч, есть у меня такое ощущение, что со мной многие тут
темнят. Во всяком случае, чего-то
недоговаривают.
- В каком смысле?
- В деловом.
- Извини, Лизавета, я в этих делишках ни ухом ни рылом... У меня другие
песни. Впряглась - значит, тяни!
Больших глупостей ты уже не делаешь. Все вроде чин чинарем. Идет нормальная
притирка. Ну а если кому не доверяешь, у
тебя право есть - в три шеи! Это же твое! Все твое. Ну почти что все... Я
быстренько свернулась и слиняла, потому что
боялась, что проговорюсь про Горохову. Недавно я пришла к выводу, что разумно
было бы подключить к этому делу
многоопытного Чича, а не решать все с бухты-барахты. Про мою историю с Ираидой
Анатольевной в прошлом он знал все и
как-то предрекал, что добром она не кончится и Ирка обязательно возникнет, как
только учует запах деньги. Но пока я не
была готова к этому разговору.
У них с Элгой, похоже, все устаканилось, Карловна перестала вести себя,
как Колумб, открывший Америку, и
единственное, что меня еще бесило, так это то, что все чаще по вечерам она
оставляла меня одну, смывалась на рандеву с
Михайлычем.
Я сидела на Ордынке допоздна, домой возвращаться не хотелось - там была
холодная постель, недалекая Арина.
Был, конечно, и Гришка, но он так выматывался в своем саду, что чаще всего я
видела его уже спящим.
Я полюбила эти поздние часы в уже моем кабинете, когда контора пуста,
по зданию гуляет ветерок, пахнет зеленью
из окна, когда тишина и покой и можно наконец, ни о чем не думая, завалиться в
любой кабак, отправиться на шоу,
поиграть фишками за рулеткой, но мне это было не нужно. Мне казалось, что я в
чем-то предам Сим-Сима, если стану
делать это одна, без него. Иногда, размечтавшись, я останавливала себя, как
будто, разогнавшись на "Дон Лимончике", била
по педали, прочерчивая позади на асфальте четкий тормозной путь...
Где-то около полуночи я убиралась с Ордынки. За "фиатиком" следовал
"жигуль" охранника, который уже знал, где
я по пути буду останавливаться. Я заходила в ночной супермаркет на Новом Арбате,
бродила но пустым залам с тележкой и
выискивала вкусненькое или экзотическое. Загружалась какими-нибудь лобстерами,
мадагаскарской ягодой, черным
виноградом и желтыми китайскими грушечками, благо теперь все эти фрукты-ягоды
были в Москве круглогодично,
покупала что-нибудь сладкое, мороженое, брала бутылку хорошего красного вина,
обычно испанского, из сухих, и
отправлялась дальше.
Цветы я всегда покупала в павильоне на Маяковке, иногда подходила к
бабкам у метро, которые торговали первой
редиской, укропом и кинзой, не столько для того, чтобы что-то купить, а чтобы
просто потрепаться. Тетки сильно походили
на Гашу, и я, вспоминая о ней, думала о том, что ее мне не хватает. Но Гаше было
не до меня, у Гаши была ее деревня
Плетениха, многоголовое семейство и огород, который в такую майскую теплынь
требовал заботы.
Но помимо этих забот было еще что-то, что не позволяло мне погнать "Дон
Лимончика" к Гаше, хотя до Плетенихи
была всего пара часов езды. Что-то останавливало меня, словно и перед Гашей была
какая-то моя вина...
Дома я влезала в джакузи, ополаскивалась, подремывая, потом в кухне
устраивала ночную пирушку, благо на все
диеты я чихала и могла трескать что угодно, попивала винцо и часами смотрела
видачок. Арина обычно крутила сексштучки
и слезливые мелодрамы, затерла почти до дыр кассету с "Эммануэлью", но я
смотреть все это не могла и ставила
что-нибудь из мультяшек Гришки. Только звук убирала. Смешные звереныши,
человечки и монстрики двигались на
экране, я бездумно смотрела на них и засыпала прямо за столом. Арина уже тоже
знала, когда наступит этот момент, сонно
вздыхая, появлялась в кухне и тащила меня в спальню, в постель.
Все эти недели за моей спиной что-то копилось и набирало силу,
сжималась какая-то пружина, которая неизбежно
должна была распрямиться и безжалостно ударить по мне. Но предчувствия не мучили
меня, мысли мои были заняты
одним: как мне жить без Сим-Сима? Я мучительно пыталась понять, чем же я
прогневала Главного Кукольника, за что он
меня так приложил. Дернет ли он за свои веревочки, чтобы я затрепыхалась на них
по новой и мне стало еще хуже?
Он и дернул.
Согласно роскошному буклету, разосланному каждой из дам, приглашенных
на парти в отель "Балчуг", миссис
Мэрион Гиббс-Хофман стукнуло семьдесят два года, то есть она достигла возраста,
который уже не скрывают. Прием для
бабульки устраивал тот самый дамский двухнедельник, который меня уже засветил, и
отказывать редакторше мне было
неудобно. Из буклета я почерпнула, что заморскую миссис интересуют россиянки из
числа уже прогрызшихся в деловые
сферы, то есть бизнес-леди, сделавшие сами себя. Сообщалось, что миссис всю
жизнь волокла свой воз, как ломовая
лошадь, и до сих пор правит целой империей отелей, турфирмой и даже владеет
круизными судами.
Я сразу поняла, что бездарно влипла.
На стандартный прием с поддавоном и закусью встоячку, с неизбежным
присутствием халявщиков, известных всей
Москве и проникавших через любые заслоны на дармовую жратву и выпивку, это ни с
какого боку похоже не было.
В конференц-зале на возвышении стояла деревянная кафедра и рядом с ней
электронная фисгармония. Мы с Элгой
немного опоздали, и, когда уселись неподалеку от дверей, миссис уже толкала
речугу. На английском, конечно, переводила
редакторша, мадам Рында, на этот раз в темно-зеленом френче, брюках цвета хаки,
шляпке типа фуражки, что делало ее
немного похожей на Мао Цзэдуна. Во всяком случае, что-то вождистское в ней
ощущалось. Дрессировка в "Торезе" еще не
забылась, и я все понимала без перевода.
В зале было десятка четыре приглашенных, в основном дам возраста,
приближающегося к неопределенному. Было
видно, что дамский двухнедельник был для них чем-то вроде Библии: они точно
следовали его указаниям в области моды -
что носить, чем душиться, какие цацки на себя навешивать. Было понятно, что все
они или почти все из одного прайда. Во
всяком случае, фейсы почти у всех были одинаково усиленно-внимательные, как у
школьниц, которым вдалбливают урок.
Впрочем, больше всего это походило на взбучку, которую сержант задает
новобранцам. Многие даже что-то записывали в
блокнотики и держали на весу диктофончики, фиксируя каждое драгоценное слово,
занесенное в темную Московию.
В миссис Мэрион Гиббс-Хофман было метра два росту. И я бы никогда не
решилась назвать ее старушкой. Будто
из дерева вырезанное лицо, без следа подтяжек, было сухо-гладким и коричневым от
загара, словно она явилась сюда прямо
с каких-нибудь жарких Гавайев. Голову покрывал седой пушок, но, по-моему, она ее
брила, как боксер. Белоснежный оскал
был сработан лучшими дантистами планеты. Но главное - миссис излучала совершенно
бешеную, свирепую энергию.
Насколько я не забыла инглиша, на прямой мат она не переходила, умело балансируя
на грани площадной ругани.
Мне кажется, она вела бы себя точно так же и в каких-нибудь джунглях,
растолковывая беременным пигмейкам,
какие они идиотки. Во всяком случае, она стреляла, как из пулемета, рявкающим
полулаем, коротко и безапелляционно. И
коротенький синий балахон-платье развевался на ее остове, как флаг на древке,
водруженный над нецивилизованной
территорией.
Ни о каком бизнесе речь не шла. Речь шла о священной битве девочек,
девиц, молодых женщин, матрон и бабулек
Штатов за свои права. Оказалось, что миссис Мэрион Гиббс-Хофман представляла в
нашей занюханной Москве некий
орден новых амазонок, то есть плюс ко всему еще и рулила собственным движением,
которое называлось, кажется, "Дочери
Евы". А ярилась миссис оттого, что отечественные дамы по наивности представляют
себе Штаты раем небесным и понятия
не имеют о тех нечеловеческих условиях, в которых пребывают среднеамериканская
бабулька, матрона, молодая семейная
женщина, девица на выданье и даже невинная девочка, стонущие под гнетом тех
самых, которые в брюках и которые
стремятся только к одному, движимые инстинктом: распять, впихнуть и унизить...
За ее спиной у стены стояли три "Евиных дочки", которых она привезла с
собой в Москву, но молоденькие. В таких
же зеленовато-синих форменных балахончиках и в пилотках с непонятными вензелями.
Они держали в руках какие-то
книжечки. Одна из них, убойно красивая негритяночка, с чуть вывернутыми алыми
губами, сероглазая, еще подросток,
жевала резинку и с любопытством разглядывала этих русских теток, которые сияли
бирюльками, как елки, и которых надо
было обращать в свою веру. Я огляделась и поняла, что почти никого из настоящих
деловых женщин здесь нет. Очевидно, в
отличие от меня, они просекли, что будет нести пророчица. И если не считать
одной рестораторши и знакомой мне
директрисы известного охранного агентства, тут собрались в основном вольные
читательницы двухнедельника, из тех, кого
Элга именовала "нюшками", то есть жены именитых супругов или их подруги.
То, о чем громыхала миссис, им нравилось. Всегда приятно слышать, что
кому-то гораздо хуже, чем тебе. Но
главное, что, оказывается, там, за океаном, бравые американочки уже пробили то,
чего не пробили мы: кадрово служили в
пехоте, авиации и даже на флоте, рулили банками и предприятиями, держали
супругов в ежовых рукавицах и чуть что -
волокли мужика в суд, поскольку даже заинтересованный взгляд какого-нибудь
забывшегося бедолаги на твои титьки или
коленки, тем паче комплимент, сказанный на ушко, закон расценивает как
посягательство на невинность, честь и
достоинство, и не один работодатель, ухвативший за задницу в своем офисе
секретаршу, уже тянет срок или выплачивает
моральную компенсацию, каковая позволяет оскорбленной телке пережить это ужасное
унижение.
Но главное было совсем в ином - пророчица расценивала сильную половину
человечества как ублюдочное и
вымирающее явление. Она предрекла, что Двадцать Первый век будет веком Женщины,
то есть такой Всемирной Бабищи,
которая наконец возьмет в свои руки планету и оставит мужикам лишь частичное
участие в процессе зачатия, без чего,
впрочем, в дальнейшем, в связи с развитием генной инженерии, можно будет и
обойтись.
Дамы жутко возбудились. Загоготали, как гусыни, им нравилось думать,
что они смогут обойтись без своих
гусаков.
Ораторша плюхнулась за фисгармонию и заиграла очень профессионально и
энергично. Ее девы уткнулись в
книжечки, а она призвала жестом всех нас присоединиться к пению. Такие же
песенники были разложены на спинках
кресел. Публика начала несколько сконфуженно листать книжечки, поскольку в
инглише многие не волокли ни уха ни
рыла, девы грянули, пританцовывая нечто псалмообразное, на мотив "Выходила на
берег Катюша". Песнопение явно было
заготовлено для России. "Евины дочери" пели классно, у негритяночки обнаружилось
уникальное бархатистое контральто.
- Ну и как это тебе, Карловна? - покосилась я на Элгу.
- К чертовой матери! - фыркнула та. - Я не имела никакого понимания,
Лиз, что тут будет. Кажется, эта особа
полагает, что прилетела к туземкам?
- А может, ее не дотрахали в молодости? - предположила я. - Или она
просто забыла, как это делается? И чему так
обрадовались эти коровы? У каждой есть койка, где ее ждут...
Кажется, я ляпнула что-то не то, потому что Элга отчаянно покраснела.
Приняла, значит, на свой счет. В отличие от
меня, койка, в которой ждут, у нее была.
Музыкальная пауза оборвалась так же резко, как и началась, миссис
ухватилась за Библию и стала растолковывать,
что из рая нашу прародительницу выперли исключительно по вине Адама. Этого
первого супермужичка завело и возбудило
известное пресмыкающееся, уговорив его первым куснуть яблочко. И бывший до этого
джентльменом парнишка озверел от
похоти и разложил Еву под древом познания. Это, оказывается, был первый случай
изнасилования в истории человечества,
первое оскорбление действием, каковое наследники Адама продолжают и в наши дни.
- С меня хватит! Я линяю... - пнула я Элгу.
- Я тоже.
В обширном холле перед конференц-залом были выставлены столы для
безалкогольного файф-о-клока, такого
чаепития встоячку, громоздились горы пирожных, выпечки и бутеров, парили
заварочные чайники, расписанные под
матрешку, и дышал жаром многоведерный электросамовар, тоже расписанный под
хохлому. Четыре редакционные девицы
из штата двухнедельника скучали в ожидании перерыва. Девчонки, видно по задумке
мадам Рынды, изображали сестричекаленушек,
в сарафанах и кокошниках, и должны были разливать чаи для гостий. Но
пока томились без дела.
Кроме них в холле был только Кен. Я чуть не охнула от неожиданности. Он
был белым с головы до пят, то есть
совершенно белоснежен, начиная с белых замшевых туфель и заканчивая капитанкой с
яхтсменской кокардой, которую он
держал под мышкой. Стрелками наглаженных брюк можно было порезаться, флотского
типа сюртуку с лацканами,
облекавшему его чуть сгорбленный высоченный остов, не хватало только эполет. От
этой белизны загорелое морщинистое
лицо его казалось особенно темным. Он отпивал чай из чашки, изящно держа ее на
весу, и хрустел сухариком.
Чингисханов-ские глаза его вспыхнули приязнью и весельем, когда он увидел меня.
Ну просто отец родной, не иначе.
- Какая приятная неожиданность, Лизавета Юрьевна... Не ждал, не ждал! -
пошел он нам навстречу.
- У вас неожиданностей не бывает, Тимур Хакимович, - сдержанно заметила
я. - И я думаю, что как раз и ждали.
Именно меня. У вас неплохие информаторы.
- Поговорим? - предложил он миролюбиво. - Только... Как бы это помягче?
Без посторонних.
Он покосился на Элгу.
- У меня от нее секретов нет!
- А вы не допускаете, Лиза, что они есть у меня? Он смотрел почти
просительно.
Я его не видела с того зимнего дня, когда он привозил ко мне на
территорию Авербаха. Я не знала, как он принял
то, что мы выперли его из совета директоров. Я вообще о нем, нынешнем, ничего не
знала. Михайлыч как-то проговорился,
что в Москве Кен почти не бывает, ввязался в какую-то игру с казахской валютой -
теньге, а когда появляется в районе
столицы, предпочитает пребывать на борту своей яхты "Хантенгри", которая стоит
на приколе на каком-то водохранилище.
Яхта тщательно охраняется. В плавании ее сопровождает катерок с охраной. На яхте
стояли мощные дизели, никаких бризов
и пассатов для ее парусов не требовалось, и люди Чича засекли, что с весны Кен
дважды ходил через канал Волго-Балт в
Питер, раз спускался до Нижнего, но с чего его бросало туда-сюда, Михайлыч не
знал. А если и знал, мне не сообщал.
Выставлять с ходу рога мне не стоит, решила я. Изображу полную дурочку,
может, что-нибудь интересненькое и
услышу.
- Извини, Карловна, - сказала я Элге. - Уважу дедульку! Все ж таки не
совсем чужие. Можно сказать, почти
родные... Были.
- Прошу вас...
Мы прошли через холл в курительный закуток у лифтов, где стояли низкий
стол и кресла.
- Чаю? - предложил он вежливо.
- Обойдусь.
Он помедлил, раздумывая, и закурил свою китайскую пахучую сосалочку. Я
задымила своими.
Из-за дверей конференц-зала донеслось хоровое пение. Пели вразнобой, но
уже воодушевленней. Дамы
осваивались.
- Как там? - кивнул Кен на дверь.
- Бред.
- Ошибаетесь... - Он покачал головой. - Очень точно просчитанный ход со
стороны этой дамы. Я не думаю, что ее
так уж волнуют проблемы женской эмансипэ, эгалитэ и фратернитэ... Это разведка
куда, как и сколько вкладывать свои
деньги. Сегодня вечером каждая из наших леди, все эти жены, любовницы, подруги,
неизбежно расскажут своим супругам,
любовникам и дружкам о великой Мэрион! Ночные кукушки кукуют победоносно... И
завтра перед ней откроются такие
двери, перед которыми она вчера бы топталась... Гроссмейстерский класс! Минимум
затрат на рекламу собственной
персоны, максимум результата. Один Аллах ведает, какими капиталами она оперирует
и есть ли они у нее в
действительности, но легенда уже создается.
- Не будем про легенды, Хакимыч, - сказала я. - Давайте про наших
баранов.
- Не обидитесь?
- Там будем посмотреть.
- Возможно, я поступаю глупо, но... Вы правы, Лизавета: мы с вами
действительно не чужие. Были. И потому я не
могу вас не пожалеть. Я хочу, чтобы вы использовали свой шанс. В общем-то
последний...
- На что?
- На спасение.
- От вас?
- Да бросьте вы!.. Я не посланник из ада, как бы ни убеждал вас в этом
ваш Кузьма Михайлович! Мы ведь сидим на
одной карусели, Лиза, только я всегда был ближе к тем, кто ее крутит, а вы к
тем, кто предпочитает кататься, не представляя,
что за механизм и что за люди ее вращают. Мне горько и больно об этом говорить,
но вы совершенно не контролируете
ситуацию, Лизавета.
- Можно конкретнее?
- Ну обо всем, что меня тревожит, говорить вам, судя по вашему тону,
малопродуктивно, но возьмите хотя бы
компьютерный сектор. Те фактически самоделки ручной сборки, которые лет шесть
назад затевала Нина Викентьевна, чуть
более сложные, чем бухгалтерский калькулятор, сегодня уже никому не нужны. Вопервых,
идет мощный импортный вал
всяких "Хьюллет-Паккардов", во-вторых, и наши спохватились. Тот же Зеленоград
собирает машины почти на мировом
уровне. Под лозунгом "Вчера в Штатах, сегодня в Кукуеве!". Наши, пардон, уже
ваши склады под Подольском под крышу
забиты "туманскими" поделками, которые мало кто берет. Это дело надо было
сворачивать еще при Нине. О чем я ей
талдычил... Кстати, ваш обожаемый Семен тоже хлопал ушами. Даже представить
страшно, какие деньги вбуханы и
заморожены в этом компьютерном дерьме!
- А вы что, видели выход?
- Безусловно! Все зависит от связей и соответствующей смазки... Нужно
цепляться к системе образования! Школы,
особенно какие-нибудь провинциальные, все слопают. Внедряться надо в глубинке!
Как-нибудь и к госбюджету
прилипнуть!
Что-то в том, что он мне говорил, было. Но меня не покидало ощущение
нелепости происходящего. Сидим,
покуриваем - человек, "заказавший" моего Сим-Сима (а в этом я была уверена почти
на сто процентов), и я. И что бы я ни
выкинула сейчас по отношению к нему - будет бессмысленно, и он знал, что я
ничего скандального не выкину, так же как
понимала это и я.
Я почти явственно чувствовала, что он примеривает ко мне удавку и ждет
момента, когда ему удобно будет
накинуть ее на меня и затянуть.
- Включили мозги? - продолжал он. - У вас, Лиза, этого не отнимешь...
Думать вы все-таки способны... Но пока не
решаетесь довести все до логического конца. Кстати, та же ситуация и со
строительством коттеджей, всех этих
персональных замков Броуди, которое так привлекало Нину! У нас же, то есть
теперь у вас, десятки контрактов со всеми
этими мелкими стройфирмочками, которые на свой страх и риск городят эти
кирпичные фазенды в ближнем и дальнем
Подмосковье и рассчитывают их с приличной прибылью толкнуть, вернуть нам долги
за кирпич, брус и стройлес, который
мы им поставляем... Но весь этот стройбум уже сдыхает, нормальные люди
предпочитают обзаводиться замками где-нибудь
на том же Кипре, и половина всех этих коробок, которые понатыкали по полям,
лесам и весям, никогда не будет достроена,
тем более продана... В дальнейшее углубляться бессмысленно. По всем позициям
одно и то же. Все дело, которое я строил
вместе с Туманскими, - строил, строил, не возражайте! - зависло на волоске. И
достаточно малейшего толчка, чтобы все
рухнуло.
- Пока вроде бы все катится, - заметила я.
- Не обольщайтесь. Эффект велосипеда: педали еще вертятся, но все это -
энергия разгона. Боюсь, что очень скоро
вы и без моей помощи вылетите из седла, Лизанька. И сломаете себе вашу
прелестную шейку. Ну а сами не сломаете, вам ее
свихнут, когда поймут, что "Система "Т" уже только видимость, фикция. И за все
отвечать, девушка, придется лично вам.
Боюсь, что вы не представляете себе возможных последствий!
- Если вы о нарах, то я знаю, что это такое, - заметила я.
- Какие там нары! Вы что, забыли, где и в какое время живете?
- А-а! Это как Сим-Сима, да? Из снайперской винтовки,
спецбоеприпасом... Как в Питере?
- Не юродствуйте, Лизавета Юрьевна! Я о серьезных вещах говорю. Я вышел
на вас сегодня не затем, чтобы
оценить ваши реанимированные прелести, хотя должен признать, что нынче вы
смотритесь на удивление эффектно! И
представляю не только мои личные интересы. Есть целая команда, скажем, неких
зауральских периферийных мальчиков, у
которых имеется солидный финансовый фонд, деньги, которые они накопили в
бессонных трудах и которые они намерены
вложить в уже готовую, имеющую репутацию надежной, схему, чем пока еще является
"Система "Т". Работает авторитет
Нины. Которую они прекрасно знали.
- "Братки", что ли?
- А какое это имеет значение? Сегодня он "браток", а завтра депутат или
мэр города... Содержимое их не очень
волнует. Им нужна готовая форма, мехи, в которые они могут влить свое вино... Я
думаю, что меня в романтическом
бескорыстии вы заподозрить не можете. От них вы получите отступные. Но мне вы
вернете мое - прежде всего право
управлять сие темой... Уходите, Лизавета Юрьевна! Благо пока у вас есть куда
уходить.
- Обидно как-то, Тимур Хакимович, - надула я губы. - Я ведь толькотолько
начала. Почти привыкла, что я и
впрямь бизнес-леди. Портретики эти в прессе, интервью давеча толкала на "Эхе
Москвы"!
Все говорят, надежда, мол, "Россия вспрянет ото сна" и все такое!
- Я вижу дальнейшее бессмысленно, - сказал он. - Жаль. Вы даже не
представляете насколько...
Он встал, вежливо поклонился и пошел к лифту. Но вернулся. Он забыл на
столике пачку сигарет, красную, как
знамя Народно-освободительной армии Китая, с иероглифами и золотым драконом,
смахивающим на знак доллара. Еще он
забыл золотую зажигалку с брелоком.
Он бросил на меня оценивающий взгляд, сказал с укором:
- А ведь мы могли быть вместе, Лиза. И не только в делах! Если
откровенно, я всегда завидовал Семену.
- Привет семье, дедулька! - Я чуть не рассмеялась ему в лицо. - Можно
сказать, физкульт-привет всем
подотчетным вам телкам! Я, конечно, спорт уважаю, но заниматься гимнастикой с
вами в койке, как ваши прибалтийские
девки, - увольте.
Глаза его сузились.
- Вас ждут большие неприятности, Лиза! В недалеком будущем.
- Кен, миленький, - умоляюще сказала я, - я ведь вас все-таки еще
обязана уважать. Хотя бы из-за вашей
археологической древности. И назвать вас просто старым свихнувшимся козлом не
могу.
Он захохотал. Так хохочет дьявол. И я поняла, что перегнула палку:
такого он мне никогда не простит.
Он исчез в лифте, а я сидела и прикидывала, в чем он темнил, а что из
выданного им в нашем разговоре можно
было отнести к правде. В существование зауральской команды, которая положила
глаз на "Систему "Т", я не верила. Помоему,
ему, как всегда, надо было показать, что угроза исходит не от него, а от
некоей не контролируемой им грубой силы,
способной на все. Ко мне подошла Элга.
- Откуда он получил информацию о том, что вы будете здесь? - спросила
она.
- Он знает не только это, Карловна, - вздохнула я. - По-моему, о наших
делишках он знает больше, чем я и вы...
Или он кому-то из нашего круга хорошо платит, или у нас в генштабе сидит его
верный друг.
- Я полагаю, нужно принимать немедленные меры!
Никаких мер я принять не успела.
ОГЛОБЛЕЙ ПО МОЗГАМ...
Недели за две до этого Гришкин детский сад закрылся на лето. Где-то под
Звенигородом была дача, куда можно
было отдать ребенка на лето, но я, как и большинство пап и мам, от этого
отказалась, решив, что придумаю для Григория
что-нибудь повеселей. Всплыл вариант отправить парня вместе с Ариной и когонибудь
из охраны на лето на Кипр, в тот
самый беленький особнячок, но я подумала о Гашиной Плетенихе, правда, тоже без
особой радости, потому что привыкла,
что мой солдатик каждый вечер ждет меня дома.
А пока мы с ним наверстаем то, что упустили за зиму и весну. Я
протащила его по всем кабинетам медцентра на
Садовой и выяснила, что парень у меня беспроблемный и пока - тьфу! тьфу! тьфу! -
здоров, крепенек и развивается в
пределах нормы. Засим мы с ним пару раз сходили в образцовский кукольный,
погоняли на автодроме в городке
аттракционов на выставке, попрыгали на дутиках, навестили знаменитого дельфинабелуху
в дельфинарии, а двадцатого во
второй половине дня пошли в зоопарк на свидание с его любимой птицей-секретарь.
На этот раз птичка не вызвала особых
Тришкиных восторгов. Парень мечтал о собаке, не пропускал ни одной бродячей
дворняги и крепко задружил с пуделе - и
добермановладелицами с нашего двора.
Так что когда он в немом восторге уставился на какую-то шавочку, явно
из местных, состоявших втихую при
прочем зверье, я не удивилась. Собачка была вежливая, крохотная, похожая на
лисичку, но на кривоватых таксообразных
ножках, Гришка кормил ее попкорном с ладони.
Мы присматривали за ним втроем: я, Арина и Костяй-охранник с "жигуля",
тот самый амбал, похожий на ходячий
сейф, которого я знала еще по территории. Арина любезничала с Костяем, который
ел мороженое, я сидела неподалеку и
читала гороскоп на этот день в какой-то газетке, для Тельц? Гороскоп предвещал
пик положительных эмоций, успех в
деловых контактах и финансах и сообщал, что звезды обещают неожиданный поворот в
секс-сфере. Гришка начал бегать от
собачки вокруг большой клумбы с только что зацветшими маками, она с лаем
гонялась за ним, им было очень весело, и
никто им не был нужен. Гришка был в ярко-алой бейсболке, красных сандалиях,
малиновых немецких замшевых шортиках
на широких лямках и желтой футболке с динозавром на груди. Публики между моей
скамьей, клумбой и дальними
вольерами было немного, все больше мамаши с детьми. Было уже по-настоящему
знойно. Высотное здание на площади
Восстания возносилось в безоблачное небо. С Садового кольца накатывался мерный
гул машин, от которого клонило в
дрему. Подозрительных людей я не видела, да и не собиралась видеть Какой-то
парень в синем рабочем халате, с тележкой
на велосипедных колесах, поодаль подметал асфальт и бросал мусор в тележку.
Парень свистнул шавочку. Она послушно побежала к нему, за нею Гришка.
Они о чем-то заговорили. Тут строем с
лопатами куда-то пошли солдаты, видно стройбатовцы, в линялых гимнастерках без
ремней, в кирзачах. Они заслонили от
нас Гришку, а когда прошли, мальчика уже не было.
Стояла на том же месте мусорная тележка, к которой была прислонена
обшарпанная метла, что-то ела с земли
рыжая псина, но ни уборщика, ни Гришки мы не видели.
Костя метнулся в ту сторону, где был Гришка, Арина, еще ничего не
поняв, застыла на месте... Но я поняла
мгновенно - это то, чего я боялась. Непредставимое...
Я попыталась поднять себя со скамьи и - не смогла. Это был какой-то
мгновенный паралич, пригвоздивший меня
намертво к скамейке, удар в темечко, оглоушивший до беспамятства, и когда я
закричала, то оказалось, что голоса нет и я
просто сиплю что-то невнятное. Наконец приподнялась, сделала пару шагов и осела
на асфальт.
Я еще слышала, как какая-то тетка сказала: - Молодая, а так
нализалась... Я ничего не видела, потому что снова, как
было зимой, после смерти Сим-Сима, меня ослепили и пошли кружиться, сталкиваясь,
скрежеща и звеня, осколки
разбитого зеркала, замельтешили, понеслись в диком верчении... Я погрузилась в
багровый сумрак. Мне захотелось заснуть.
И не просыпаться.
Чичерюкин примчался с Ордынки в зоопарк минут через двадцать, когда
Костяй уже поднял на ноги всех
дежуривших в зоопарке ментов, по радио было объявлено, что потерялся мальчик, и
Гришкины приметы, все выходы из
зоопарка были взяты под контроль, но толку от этого было мало. Единственное, что
выяснилось, - среди уборщиков и
прочей обслуги никого похожего на парня с тележкой не находилось, а тележки,
метлы и прочее держали где-то под
навесом в службах, откуда их мог взять любой.
Михайлыч выматерил сквозь зубы Костяя и Арину и приказал отправить меня
домой, чтобы я не путалась под
ногами. Я покидать зоопарк не хотела, мне казалось, что Гришка где-то заигрался
и вот-вот придет или его приведут ко мне.
Но Михайлыч всунул меня в "фиатик", за баранку сел Костя, потому что вести я,
конечно, не могла.
Кузьма Михайлыч всех предупредил, чтобы пропажу Гришки держали в
секрете, чтобы не навредить ребенку. Если
поднять шум, похититель (возможно, из психов) может испугаться и постараться от
Гришки избавиться.
Я мало что соображала, но запомнила, что не успела я войти в дом, как
позвонил тот самый милицейский генерал,
похожий сразу на всех сыщиков мира, и сказал, что делается все возможное,
успокаивал, в общем. И сказал, что они ставят
мои телефоны на прослушку, поскольку, возможно, все дело в деньгах и, если мне
позвонят насчет выкупа, мне следует
затянуть разговор как можно дольше, чтобы они засекли, откуда звонят, и обещал
прислать какого-то оперативного спеца
по этому профилю, для опроса родных и близких.
Из родных и близких пока была одна Арина. Она чувствовала себя
виноватой и несла, заливаясь слезами, черт знает
что. Про мафию, которая продает американским миллионерам здоровых детей, которых
предварительно отбирают по
медицинским картам в том самом центре медицины на Тверской, про разборку детских
организмов на запчасти, каковые
переправляются в ту же заграницу в холодильных спецбанках с дипломатической
почтой, и про другие ужасы...
Как всегда, когда Главный Кукольник дергал за свои веревочки и я
влетала в очередную яму-ловушку на моем
светлом жизненном пути, какая-то часть сознания у меня сохраняла относительную
ясность, и я могла, сделав усилие,
увидеть происходящее как бы с дистанции, как мог бы видеть его посторонний
человек, отмечать нелепое, иногда смешное,
иногда страшное, что неизбежно сопутствует любому горю. На этот раз полной
идиоткой была не Арина, а я. Потому что
аккуратно вынимала из кухонных шкафов посуду и, приказав Арине заткнуться, так
же аккуратно и деловито била ее об
пол. Это приносило облегчение.
Очень скоро в кухне возникли Элга и Чичерюкин. Элга погладила меня по
голове, вытерла полотенцем мой
подбородок в крови, потому что я даже не заметила, что прокусила губу. А
Михайлыч выпил водки и сказал:
- Я думаю, все дело в этих чертовых деньгах. А раз так, с Гришей они
будут носиться, как с писаной торбой... Это
же в их интересах, чтобы парень был в порядке. Так что будем ждать, когда
позвонят, сумму назовут. А может, писульку
подкинут в почтовый ящик...
- А я без всяких ожиданий имею логичное мнение, - заявила Элга. - Это
все Кен. Его почерк. Хотя, как всегда, у
него будут иметься оправдания и доказательства, что он ни при чем.
Иногда истина вещает устами не младенца, а великовозрастной дуры. Арина
и разродилась.
- А я все про ту железнодорожную тетку думаю.
Чего она за нами с Гришкой столько дней ходила? Возле детсадовского
забора почти что каждое утро - она. В
дырочку подглядывала. Я Гришке крем-брюле покупаю, и она себе эскимо берет. И
тогда, во дворе, она ждала, когда мы
погулять выйдем...
- О чем это она, Лизавета? - недоуменно уставился на меня Михайлыч.
- Да нет. Все нормально, - сказала я. - Когда это было! Она же в
Молдавию собиралась. Замуж. Деньги взяла...
Зачем ей Гришуня? Он ей никогда не был нужен. Наоборот, она просто счастлива
была, что он со мной, что все так
сложилось...
- Ага, - оскалился Чич. - Лизавета Юрьевна опять меня в недоумках
изволят держать! Я, значит, посторонний дядя,
а ты, значит, опять умнее всех? Давай выкладывай!..
И я выложила. Все. Про деньги тоже. Элга смотрела изумленно.
- И вы ей поверили, Лиз?
- Где она отиралась? Говоришь, в Лобне? - спросил Михайлыч. - Куда ты
ее отвозила? Хотя бы это помнишь?
Мы поехали в Лобню. Карловне Чич ехать не позволил, сказал, чтобы
сидела на телефоне и, если что, связалась с
нами по мобильнику. По-моему, он ее просто берег. Он гнал свою "Волгу" как
оглашенный, выставив на крышу
сигнальную мигалку на присосках, впритык за нами мчался черный джип с охраной,
там было четверо чичерюкинских
парней с помповыми стрелялками, наручниками и дубинками.
Я сидела рядом с Кузьмой Михайлычем и молчала. Как всегда в июне, ночь
пришла почти условная. Очень близко
от трассы, по которой нас несло, шел на посадку "боинг", расцвеченный, как елка.
Кому-то, оказывается, было нужно в эту распроклятую Москву.
У переезда я тронула Кузьмича за плечо:
- Вот тут она тогда вышла. И пошла туда...
Мы остановились на обочине, Михайлыч, буркнув, чтобы я не двигалась, с
парой парней отправился в сторону
отстаивавшихся пассажирских составов.
Они вернулись быстро, и мы зачем-то поехали к вокзалу. Я хотела выйти,
но Чичерюкин выругался:
- Так и растак, не рыпайся! Ты свою кашу уже заварила! Не мешай
расхлебывать!
- Толку-то? Ее небось уже и след простыл...
- Да тут она. Твоя Горохова. Ее вся ментура знает. Популярная!..
- Не доходит...
- Заткнись, а?
У него скулы побелели от ярости.
На этот раз мы ждали долго, пока не подъехал милицейский "жигуль", из
него вышел и заглянул к нам через
опущенный боковик молодой ментовский капитан.
- Ага, - сказал он, - это вы? Из Москвы уже звонили... Моих подключать?
- Пока сами обнюхаемся. Тут... как бы сказать... ситуация непростая, -
начал Чич.
. - А у нас простых не бывает. Ладно, пошли! Тут напрямую короче. А в
объезд колесить и колесить.
- Мне можно? - спросила я.
- Нужно, - буркнул Чич.
Парни из джипа топали сзади. Я думаю, если бы не проводник, мы бы
просто заблудились на станционных путях.
На рельсах теснились пустые электрички и деповские локомотивы. С мачт светили
мощные прожекторы. Время от времени
что-то бормотал динамик, и грузовые вагоны, платформы с контейнерами, нефтяные
цистерны сами по себе начинали
двигаться, лязгая буферами. Мы подлезали под колеса, перебирались через
кондукторские площадки, я сломала каблук,
попав в расщелину на какой-то стрелке, сняла и отбросила туфли и дальше шла
босиком.
Чичерюкин что-то негромко спросил у мента, и я услышала, как он
засмеялся:
- Да мы сами ни черта не понимаем. Уже недели две гуляют... Пока без
последствий.
Станция осталась позади, ржавые рельсы сворачивали в темень. В
отдалении что-то светилось.
Мент и Чич зашли в заросли кустарника, и мент сказал:
- Вот тут у нее резиденция. После того как из общаги ушла...
Парни дрессированно замерли по жесту Михайлыча, но я подошла к нему,
раздвинув ветки, грязные от
масленистой копоти.
Это был старый железнодорожный тупик, в котором стояли две
приспособленные под жилье теплушки. Стояли,
видно, очень давно, потому что бурая краска на вагонке выцвела почти до серости.
В стенах вагонов были прорезаны окна,
из крыш торчали металлические печные трубы. В каждый из вагонов вела
пристроенная деревянная лесенка. На ближний
электростолб была заброшена "закидушка", по которой они тут, похоже, перли
электричество. Перед вагонами был вкопан
здоровенный дощатый стол, заваленный порожней посудой, грязными мисками и
стаканами и остатками какой-то еды. Что
меня потрясло - на краю стола стоял огромный новехонький японский телевизор, к
которому тоже тянулись провода и
который работал, правда при выключенном звуке. Тишину нарушало только какое-то
странное цвирканье. Перед
телевизором спал, положив кудлатую грязную голову на кулаки, какой-то дед в
пестрой гавайской рубашке. Я с удивлением
обнаружила, что в ополовиненной бутылке перед ним не пойло из поддельных, а
самый настоящий джин "Сильвер Топ".
Закусывал он, видимо, лежавшими тут же свежими ананасами и моллюсками-мулечками
из яркой банки. Правда, была на
столе и плебейская селедка, нарезанная на газетке и нечищеная, но она терялась
среди всей этой импортной экзотики в
коробках, банках и в россыпи. Цвиркающий звук исходил от белой комолой козы,
привязанной за ногу к вагонному колесу.
Возле козы сидела на корточках здоровенная тетка с необъемным задом, вбитым
намертво в новые вельветовые джинсы,
уже лопнувшие по швам, и в оранжевом жилете-безрукавке путейщицы на голое тело.
Она доила козу. Было видно, что она
под большим градусом, потому что молоко то и дело било мимо посудины. На голове
тетки, как шапка, был косо надет
белокурый парик.
Больше никого видно не было, но по количеству стираных мужских трусов,
маек и рубах, вывешенных на бельевой
веревке между двух деревьев, было понятно, что народу здесь гнездится немало.
Чичерюкин хотел меня остановить, но я уже бросилась к этим уродам.
- Послушайте, вы! - заорала я. - Где он?! Что вы с ним сделали?
Меня била дрожь. Я была готова разорвать их в куски.
Тетка вздрогнула от неожиданности и опрокинула посудину с молоком. Она
выпрямилась и уставилась на меня
испуганно. У нее было широкое, тестообразное, довольно добродушное лицо.
Дед за столом поднял голову, уставился на меня и обрадованно сказал:
- Ага! А вот и еще девушка!.. У нас нынче каждый - гость! Гуляем мы,
значит, согласно Конституции...
Он вытряхнул из алюминиевого пистона сигару и хотел закурить.
Тут на свет вышел местный мент, за ним двинулись остальные. Дед
поперхнулся, вскочил:
- Товарищ капитан! Пришли! А мы вас третью неделю дожидаючи... Обои
сержанта уже были, товарищ лейтенант
отметился! А вас все нету и нету...
- Вот и дождались, Ермолаев, - сказал капитан. - Где мальчик? Четырех
лет, светленький.
- О господи! Какой еще мальчик? - всполошилась тетка. - У нас тут ни
мальчиков, ни девочек... Если не считать
меня. Мы...
- А где Горохова? - перебил ее Чичерюкин.
- Ираидка-то? - Дед почесал загривок и огляделся. - Дай вспомнить!
- А чего вспоминать? - вмешалась тетка. - В Шереметьево она всех
повезла, за добавком! Там в порту
круглосуточный шоп.
Чичерюкин кивнул нашим парням, и те рванули по вагончикам - проверять.
Но я уже поняла - Гришки здесь нет.
- А кого ищете-то? - спросила меня тетка.
- Сына, - ответила я. - Гришей зовут.
- Скажи какое совпадение! - удивился дед. - И у Ираиды Анатольевны тоже
сын Григорий!
- Большие совпадения. - Чичерюкин осек меня взглядом, поковырял пальцем
раскрошенный сыр с рокфорной
зеленцой. - Важно закусываете! Что празднуете?
- А ничего, - сказал дед. - Просто от радости жизни! Вчера - ни хрена,
сегодня - радуемся, завтра опять зубы на
полку... Костыли в шпалы заколачивать, балласт сыпать. Это все она нам Рождество
посередь лета устроила, Ираида
Анатольевна. Ничего не жалеет, все расшвыривает! Лукинишне вон волосы за валюту
купила! Как артистка стала! Лысеет
она у нас, Лукинишна, волосы лезут, без витаминов-то.
Женщина стащила парик, на голове под волосами просвечивала кожа.
Повертела парик и повесила на куст:
- Да я ее что, просила? Она сама...
Она уловила угрюмую враждебность Михайлыча и наших парней, почуяла
настроение местного капитана,
которого, видно, знала хорошо. Дед тоже примолк, только поглядывал на грызущего
травинку капитана с покорностью, с
которой люди, привыкшие к бесправности, смотрят на любого законника, и было
понятно, что он готов помочь нам, но пока
все еще толком не сообразил, что же произошло.
Не знаю, сколько бы мы там торчали, если бы не рявкнул неподалеку
клаксон, сквозь заросли пробился свет фар и
прямо на насыпь, упруго подпрыгивая на шпалах, выкатилась новенькая легковушка.
Я даже глаза прикрыла - мне
показалось, кто-то оседлал моего "Дон Лимона". По окрасу она от моего "фиатика"
не отличалась. Но это была нормальная
отечественная "восьмерка", правда, с тонированными под иномарку стеклами,
дополнительными молдингами, фарами и
еще какими-то никелевыми прибамбасами. В машине гремела на всю катушку мощная
стереоустановка, извергая хриплый
голос, приблатненно оравший про Таганку, полную огня. Разом распахнулись все
дверцы, и из машины, гогоча и
переговариваясь, полезли какие-то расхристанные крашеные соплячки, мужики
бандитского вида... Непонятно было, как
все они там втискивались, потому что было их не меньше десятка. Они стали
выгружать картонные ящики с выпивкой,
бумажные кули и коробки. Их вид не вызывал сомнений, что в загуле они не первый
день.
На нас особенного внимания они не обращали, только какая-то мочалка,
уставившись на нас, крикнула:
- Ирка-а-а... Кого ты еще зазвала?
Я разглядела в полутьме салона Горохову. Она сидела за рулем,
голоплечая, в прорезных автомобильных
перчаточках, и курила.
Она выбралась наружу, огляделась и, увидев меня, пьяно ткнула в меня
пальцем:
- Эту-то? А чего ее звать? Она теперь куда хочет, туда и заявляется!
Незваная... Это твои, что ли, мордовороты,
Лизка?
Чичерюкин обалдел. Он стал приглядываться к ней, морщился, будто
собирался заржать, и, кажется, первым
уловил, в чем тут дело. Я смотрела на Ираиду Анатольевну Горохову, как в
зеркало, отражающее меня, только искаженно и
нелепо, как в горсадовской зеркальной комнате смеха. Горохова остригла свои
белесые кудельки под Л. Басаргину,
выкрасила их под мой естественный цвет, вороньего крыла. Низкие бровки она
сбрила, и в каком-то классном салоне ей
присобачили декоративные разлетистые дуги, повыше. Помада была моего любимого
оттенка, матово-лиловая. Она даже
очки себе купила точно такие же, квадратные, в простой металлической оправе, но
явно с простыми стеклами, без диоптрий.
Накинула на сдобное конопатое плечо лямку "моей" сумки типа сундучка из тисненой
красноватой кожи, напялила "мое"
любимое платье, из вечерних, цвета гнилой вишни, без рукавов, с приоткрытым
лифом и вырезом на спине почти до
копчика, купленное, видимо, в том же итальянском бутике, но никто ей не
подсказал, что его нужно укоротить по росту, и
она казалась какой-то сплюснутой и путалась в подоле ножонками на громадных и
нелепых платформах. Я таких, правда,
никогда не носила, но это было единственное отступление, которое она себе
позволила. Чтобы дотянуть свой росточек до
моего.
Это был какой-то чудовищный маскарад. И когда эта живая карикатура на
меня похлопала перчаткой по капоту и
сказала с вызовом: "Между прочим, моя... Не все тебе одной в каретах
раскатывать!" - мне захотелось взять ее за шкирку и
ощипать до скелета.
Я шагнула к ней. Но Чичерюкин все понял, ловко прихватил меня сзади и
заломил руку за спину.
Вся эта ее стая поняла, что происходит что-то не то, примолкла и начала
сдвигаться ближе к нам.
Капитан выплюнул травинку и приказал тихо:
- Разойтись! Праздник жизни кончен!.. Даю минуту. Не уберетесь,
поднимаю моих и будем паковать всех.
- Идите, идите, ребятки, - проворковала Ирка. - Мы тут кое-что
провентилируем! Это ненадолго. С чем пришли, с
тем и смоются...
Всю эту шарашку как слизнуло. Тетка отвязала козу и потащила ее в
кусты. Дед постоял, постоял, схватил бутылку
со стола, полез в вагончик.
Горохова закурила (между прочим, тоже мои любимые дамские "More") и
вежливо сказала:
- Я вас слушаю, господа! Об чем речь?
Я почувствовала, что не в силах сказать и слова, даже дышать стало
трудно.
Кузьмич ослабил хватку, похлопал меня по плечу и сказал спокойно:
- Базара устраивать не будем, Ираида Анатольевна. Не та компания. Давай
прямо - где парень? Мальчонка где?
- Чей? - ухмыльнулась она злорадно.
- Мой, сволочь, мой! - вырвалось у меня.
- Без выражений, - предостерег капитан.
- Вот именно, - кивнула Ирка. - Про твоих детей, Лизавета Юрьевна, я не
в курсах... Может, ты уже и прижила
чего-ничего от неизвестного мне кандидата. А вот мой сыночек, Гришечка, алмазик
мой ненаглядный, лопушочек ласковый
- так он жив-здоров. Ничего с ним не случилось, - Она посмотрела на свои часики.
- Я так думаю, что бабулечка его как раз
сейчас в теплой ванночке сполоснула и в мягкую кроватку укладывает... Вы ж сами
видите, мне с коллегами по багажнопочтовой
службе проститься надо. Недосуг... А бабушка соскучилась.
Истосковалась, можно сказать, по единственному
внуку.
- Какая еще к чертям бабулечка? - удивленно спросил капитан.
- Родная, капитан. Между прочим, она глава города. Мэр, понял? Вроде
как Лужков в Москве. Город наш, конечно,
домами пониже и асфальтом пожиже. Но Щеколдина Маргарита Федоровна - не слыхали?
- там в авторитете. Она все ждала
к себе внучонка. Томилась, бедная... Ну а теперь - полное счастье, небось там
весь город вместе с ней радуется.
Вот теперь до меня все дошло. Сама украсть Гришуню Горохова бы не
решилась. Но если она столковалась со
Щеколдиными, значит, мне, как говорится, полные кранты. Но как ей все это
удалось? Конечно, весь мой родимый
городишко знал прекрасно, что Горохову брюхатил Зюнька, и как у них она ходила
почти в невестах, и как они ей от ворот
поворот дали. Затоптали в грязь. А она что? Опять к ним прилипла? Зачем? Только
чтобы мне вонзить?
- У нее, значит, документы должны быть, капитан, - сказал Чичерюкин. -
Иначе она бы тут перед нами не
выдрючивалась...
- А как же! Все оформлено. Я их, можно сказать, прямо у моего
израненного сердца ношу, - продолжала издеваться
Горохова.
Она открыла сумочку, вынула новенький паспорт, еще какую-то гербовую
бумагу книжечкой и протянула менту.
Тот посветил фонариком, я глянула через его плечо. Книжечка была
свидетельством о рождении, внутри поверх
всего было написано от руки "Взамен утраченного".
Дальше я смотреть не стала, ноги стали ватные, и я присела на корточки,
закрыв лицо руками. Меня трясло.
Значит, достали они меня. Опять достали. Мало им, оказывается, моей
трехлетней отсидки? По самому больному
врезали? Я ведь их не трогала. Отсекла напрочь, уехала из города, подальше от
всего, что было...
- Все в норме, - нехотя сказал капитан. - Мальчик рожден в октябре
девяносто пятого... Мать вот она, Горохова,
отец тоже указан - Щеколдин Зиновий Семеныч... Паспорт новый, выдан с месяц
назад, на Волге. Сын в нем записан,
Григорий, и все такое. Проверять будем? Может, этих Щеколдиных пощупать? Могу
связаться...
- Связывайтесь, милые, связывайтесь, - захихикала Горохова. - Только я
ведь мое возвращаю, не чужое. Может,
раньше не было возможностей, а теперь у меня новый план жизни наметился.
- Какой там план? - сказал Чичерюкин. - Ты же его еще раз продала,
ребенка своего... Гришеньку нашего. Сколько
содрала-то, Ираида Анатольевна?
- Товарищ капитан, меня на ваших глазах оскорбляют!
- Да пошла ты!.. - огрызнулся тот. - Устроили тарарам... Какая ни есть,
но она мать. По ксивам все правильно.
Разбирайтесь сами!
- Будем разбираться, Лизок? - мягко спросил Чичерюкин, поглаживая меня
по голове.
Я поднялась на ноги, оправила подол, посмотрела на босые ноги, они были
сбиты в кровь и грязные от мазута.
- Простите нас, капитан... Наверное, я виновата. Но я и представить не
могла, что такое может случиться. Что это
именно она. Подруга детства все-таки...
Я еще что-то бормотала в этом роде. Наши ребята готовы были разнести
все вокруг вдребезги, им сильно хотелось
заняться Гороховой. Но все это было бессмысленно.
- Пошли отсюда, - сказала я.
Ирка не была бы Иркой, если бы на всякий случай не стала оправдываться.
Она залилась слезами, заломила
картинно ручонки и возопила:
- Вот теперь до тебя дойдет моя мука! Как я за ним ходила, только чтобы
увидеть! Но тебе от меня за Гришеньку
по гроб жизни спасибо, Лизочка! Ну выходит так... Так выходит!
Мы ушли.
Когда мы возвращались в Москву, Михайлыч связывался по мобильнику с
кем-то, кого-то поднимал по тревоге,
что-то отменял и кого-то тормозил.
Мне уже все было по фигу...
Часть четвертая
РОКОВЫЕ ДНИ
В ту, первую ночь без Гришки Карловна осталась у меня ночевать.
Чичерюкин подсадил в дежурку к домовому
охраннику кого-то из своих парней и приказал меня никуда не выпускать.
Он все понимал правильно. Он не верил в мою покорность. Зная меня, он
мог предугадать мои дальнейшие
действия.
Часа в три ночи я поднялась с постели и деловито начала собираться
туда, на Большую Волгу, к Гришке. Элга в
моем купальном халате и перепуганная Арина обнаружили меня в детской, когда я,
что-то бормоча, заталкивала в сумку его
любимые игрушки. Я точно знала, что он насмерть перепуган, не спит и ждет меня.
Нянька и Карловна повисли на мне,
пытаясь остановить, но я расшвыряла их, протащив на себе до передней. Все это
совершенно молча, будто онемела, оглохла
и ослепла, заведенная, как робот, и нацеленная на одно.
Когда я вышла из лифта на первом этаже, чичерюкинский парень (это был
не Костя) уже ждал меня. Видно, Элга
позвонила ему. Домовой мужик стоял поодаль, но пока ни во что не вмешивался. У
парня было испуганное лицо. Может
быть, с леди он никогда не имел до этого дела.
Он хотел что-то сказать, но я его с ходу боднула головой в лицо. Этой
штуке я научилась еще в светлом детстве,
когда воевала со шпаной из нашей слободы. Я ему раскровенила нос и губы, но с
таким же успехом могла бодать бетонную
стену. Подключился другой охранник.
Это меня не остановило. Я пробивалась к двери наружу, царапаясь,
лягаясь и вырываясь из их рук. Все кончилось
тем, ч го они придавили меня сверху, связали руки брючным ремнем и отнесли на
наш этаж по черной лестнице. Потому
что в лифт они меня впихнуть так и не смогли.
В передней я умудрилась вырваться, уселась на полу и стала материться
по-черному. Тем более что в зоне мой
арсенал значительно пополнился. Я никогда не позволяла себе плакать при
посторонних, но в эту ночь все запреты
рушились и летели к чертям.
Я выла, визжала, хрипела и даже молила просительно:
- Отпустите меня... Что я вам сделала?
И в то же время пыталась достать их ногами наподобие кикбоксерши.
Позже Элга как-то мне сказала:
- Вы вели себя как взбесившаяся сноповязалка! Она же и вызвала спешно
профессора Авербаха.
Тот примчался очень быстро в сопровождении той же мужеподобной
медсестры-ассистентши. Они меня
обездвижили, как вырвавшуюся из зоопарка на волю гиену, ширнули два укола, в
задницу и предплечье, и отключили.
Пришла в себя я поздним утром, в постели, и представляла нечто
киселеобразное, будто из тела вынули все
косточки и пропустили меня через мясорубку. Все болело.
Авербах держал меня за руку, психотерапевтически обволакивал меня своим
бездонным цыганским взором,
перекачивал свое тепло и успокоение в мою душонку, в общем, пытался обмыть меня
и расслабить в своей психосауне.
Мне было себя очень жалко, и я со странным удовлетворением думала о
том, что теперь меня никто не выковырнет
из кровати и я имею полное право не колыхаться, а лежать в тепле, тишине и уюте.
И если еще позвать Гашу, то все станет,
как когда-то в детстве, когда я болела и все вокруг ходили на цыпочках и любили
меня, Гаша поила травами, а Панкратыч не
отходил от кровати и читал мне вслух "Волшебника Изумрудного города" или
рассказывал о моих предках, среди которых
был даже лейб-медик двора его императорского величества, что тоже походило на
сказку.
И мне страшно хотелось рассказать Авербаху, какая я несчастная и
хорошая, и попросить его, чтобы он остался со
мной, если не навеки, то хотя бы на ближайшие годы. Чтобы он так же гладил меня
по голове, касался сисечек, засовывая
свой стетоскоп под рубашку, и поил меня из чашки теплым молоком.
Где-то подспудно гнездилась мыслишка о том, что профессор самое то, от
него исходили токи мощной самцовой
силы, он был как бронированная дверь, которой я могла отгородиться от всего
света, и, если это будет нужно для
сохранения этой двери, я могу согласиться и на воспроизводство маленьких
авербахчиков, пойти на такую жертву.
Но профессор Авербах неожиданно повел себя, как последний подонок,
растоптал белую лилию моих мечтаний и
надежд и выбил меня пинком под зад из той избушечки, куда я спряталась.
- Что вы разлеглись тут, как корова, мадам? - осведомился он. -
Устроили плач на реках вавилонских! Ваши дамы
рассказали... Вам больно? Невыносимо, говорите? Когда невыносимо, не меня зовут,
а молитвы читают! Чем я вам могу
помочь, если вы сами себе помогать не хотите? Да бросьте вы, я вас знаю как
облупленную! Удар вы держите классно... И
нечего саму себя отпевать. Вы тут слюни размазываете, а между прочим, вы ведь
тоже Туманская? Уж Нину Викентьевну я
многие лета пас! Вот она черта лысого сама себя топить бы стала из-за того, что
вы концом света вообразили! Вы хотя бы
соображаете, сударыня, кто вы? Вон телефоны плавятся - десятки людей вас ждут,
работа. Клин клином вышибают!..
- Как... вы... смеете?
- Ишь ты... Соображаете, значит, что мне позволено сметь, а чего не
позволено?
- Это что, господин Авербах, такая новая методика обращения с больными?
- психанула Карловна.
- Больных здесь нет! - отрезал он. - Здесь есть разнузданная, не очень
умная истеричка, которая хочет, чтобы все
прыгали вокруг нее! Мадам считает, если у нее понос, вокруг ее ночного горшка
все человечество тоже должно на горшки
усесться! Дабы разделить ее муки! Встать!
Самое смешное, что я действительно встала. И все мои боли куда-то
пропали. Вообще, кроме злости, ничего не
осталось.
- Влейте в нее кофе, Карловна, - приказал он. - Приоденьте, марафет
наведите... Это в морге ей будет все равно.
Когда-нибудь. Лет через семьдесят. И - на трудовой пост, мадам! К штурвалу!
Потом я поняла, что, если бы он не вонзил в меня светлое имя
незабвенной Викентьевны, я бы вряд ли воскресла.
Но он ловко подцепил меня на крюк.
Через час я уже была на Ордынке.
Я до сих пор не знаю, по какой причине веселый доктор Авербах выбил
меня из моей постели грубо и шоково,
вернув в кабинет Туманских в офисе. Спас ли он меня от падения в новую шизу,
руководствуясь клятвой Гиппократа, или
это была затея Кена и его команды, которые продвинули свою комбинацию уже к
финалу и которым просто нужно было,
чтобы я была, присутствовала, все еще считалась Главным Лицом, ответственным за
все, что деется в "Системе "Т",
включая и наш банк. Если иметь в виду козла отпущения (в моем случае - козу),
которая будет лично отвечать за полный
обвал всех дел, я их всех вполне устраивала, во всех позициях, юридических в том
числе. Поскольку, ставя свою подпись на
договорах, соглашениях, платежах и всей прочей мутоте, я отвечала за
обязательства не только всем имуществом
Туманских, но и собой персонально.
Наверное, мой срыв из-за Гришуньки мог стать прекрасным поводом для
того, чтобы я отправилась в тевтонскую
психушку, или как она там называется, на пару месяцев. И в этот раз я бы,
наверное, согласилась. Только для того, чтобы не
думать, забыться. Но они на такое не пошли.
В конце концов, несмотря на усилия Михайлыча, меня могли бы просто
пристрелить, тем более что ни у кого это не
вызвало бы особого удивления. Отечество уже привыкло к отстрелу персон, имеющих
отношение (реально или нет -
неважно) к Большой Монете. Но и это для них было бы несвоевременным и пока
излишним, поскольку трагическая
безвременная кончина фактической владелицы и генеральной управляющей поставила
бы под сомнение безупречность
репутации "Системы".
Так что мне еще давали пожить и продолжали бить в бубны и тамтамы,
разрисовывая, как я делово и финансово
динамична и какое неизбежно светлое будущее ждет "Систему" в грядущем.
Я напрасно грешила на Главного Кукольника. В этот раз он был ни при
чем. За невидимые веревочки, к которым я
была привязана, умело дергали совершенно другие, земные кукловоды, среди которых
были и самые близкие мне (во
всяком случае, я была в этом уверена) люди. Правда, узнала я об этом, как
всегда, слишком поздно.
Если честно, с того дня, как у меня отобрали Гришку, я сломалась.
Только-только начала всплывать после смерти
Сим-Сима, и тут меня снова обрушили.
То, что я всерьез разбираюсь в собственном хозяйстве, было видимостью.
Конечно, я торчала на всех этих
оперативных летучках, очередных и внеочередных совещаниях, принимала каких-то
ближних и дальних переговорщиков,
но от меня осталась только оболочка, будто у меня все высосали из мозга и
сердца. Я как бы отсутствовала, лишь внешне
проявляя некую заинтересованность, а в действительности хотела только одного:
чтобы меня оставили в покое.
Карусель вертелась, поскрипывая, но все летело как бы мимо меня. Я
целиком доверилась Белле Зоркие,
перегрузила кое-что на Элгу и Вадика. Более или менее я интересовалась
"четверговыми" приемами, только попросила
Вадима, чтобы он допускал всех, даже явных психов. В общем, любой псих по-своему
интересен, нормальные типчики,
тащившие проекты немедленного обогащения как себя лично, так и всей "Системы
"Т", были скучны. Хотя и среди них
попадались еще те экземплярчики.
Среди прочих вдруг неожиданно возник наш Цой. Он вернулся из поездки к
своим азиатским родичам, решил, что
не имеет права козырять своей близостью к Туманским, и заявился в порядке
очереди. Я его облизала, как родного, и он
сказал:
- А ты еще, оказывается, черовек, Ризавета... Цой страшно переживал,
что наша территория прикрылась, и сказал,
что хочешь не хочешь, но придется перебираться в Москву, что его зовут в
ресторан "Чингисхан" и еще куда-то, но он хочет
открыть свой ресторан, на паях с сородичами. И даже помещение нашел подходящее
под аренду, первый этаж небольшой
чулочной фабрики, где когда-то была столовая, со всеми коммуникациями, на бойком
месте, вблизи Сущевского вала.
Фабричка еле дышала, отечественных носков и колготок выпускала чуть-чуть, а
потому сдавала помещения, чтобы
чулочницы окончательно ноги не вытянули. Репертуар предполагался, само собой,
экзотический, с китайско-корейскояпонским
уклоном.
- Я тебя беспратно кормить буду, Ризавета, - пообещал Цой.
- А как назовешь кабачок?
- Не знаю.
- Пусть будет "Сим-Сим", - предложила я. - В память о Семеныче. Ты ж
помнишь, я его так называла. Ему бы
было приятно.
Он подумал и записал на бумажке "Сим-Сим".
Денег у него с сородичами не хватало, я позвала Беллу Львовну.
Та страшно сопротивлялась, орала, что это гиблое дело, потому что этих
экзотических гадюшников в Москве и так
видимо-невидимо и что это выброшенные деньги, но в конце концов я ее дожала.
Из остальных просителей запомнился странный человек, который приволок с
собой кучу чертежей и картонных
моделей пирамид и всерьез объяснял мне, что он открыл магические свойства
пирамид, когда служил военным советником
в Египте, что любая пирамидальная конструкция - это мост между планетой и
космосом, отсасывающий белую
жизнетворную энергию. И спасение россиян он видит в том, чтобы понаставить всюду
пирамид-самоделок и ежедневно
проводить в них сколько-то там часов. Он, оказывается, ставил опыты, и в его
пирамидках картошка не гнила, вода не
портилась, молоко не скисало, полежавшие в пирамиде семена давали высокие
урожаи, а беременные женщины, проведя
курс пирамидального облучения, рожали легко и беспроблемно исключительно
здоровых и спокойных детей.
Как-то завалилась компания студентов-контактеров, им были нужны деньги
на экспедицию куда-то под Пермь, в
зону приземления НЛО. Они мне даже показали уфологическую кассету.
Действительно, там летало что-то. Тарелочное.
Кого-то я подпитывала, кому-то приходилось отказывать, но с этими
посетителями всегда было весело. Они не
талдычили о том, что доллар полез вверх, или про торги фьючерсами и опционами,
или про то, что доходность ГКО упала
до сорока процентов годовых (скоро и это покажется сказкой). Наш рублишко,
высунув язык, то и дело догонял доллар, но
все они верили, что это обычные валютные игры. Вообще, по-моему, никого из
нормальных людей это не волновало. По
всем каналам демонстрировалось процветание тех, кто успел финансово процвести.
"Четверговые" же не процветали.
Больше всего среди них было бывших киношников. Удушенное российское
синема уже и не трепыхалось, а эти
бедолаги все еще на что-то надеялись. Мне их было безумно жалко, и я угощала их
водочкой и коньячком, но завет СимСима
исполняла железно: денег даже на самые заманчивые кинопроекты он никому не
давал и меня предупреждал, что это
дело гиблое. Что на съемки, что просто кошке под хвост. Прокат загудел в
тартарары, кто-то успел урвать мощный кусман
на прокрутке штатовской дешевки, но без госбюджетной и партийной подкормки все
уже сдохло. Как-то меня здорово
развеселил художник из подмосковного Пушкина, кажется, по фамилии Морозов.
Потрясающе красивый седоватый мужик,
с совершенно иконным ликом, похожий на чуть застаревшего Иисуса, благополучно
избежавшего Голгофы, он притащил
не какое-нибудь там полотно, а здоровенную холщовую торбу, в которой что-то
звякало. И с ходу попросил, чтобы я заперла
дверь в кабинет и удалила Элгу, потому что разговор будет совершенно секретный.
- Чтобы не украли, - пояснил он, подмигнув. Когда мы остались одни, он
выволок из торбы двухлитровый
китайский термос, в котором звякали кусочки пищевого льда, бережно нацедил мне в
стакан какого-то пойла и кивнул:
- Пробуйте!
Я отпила глоток. Жидкость была коричневатая, с перламутровым отливом,
чуть-чуть припахивала
свежевыпеченным хлебом, с можжевеловой горчинкой, в общем, это оказалось
обалденно вкусно и необычно. Ничего
похожего я никогда не пробовала.
- Мое открытие, - шепотом сказал Морозов. - Рецепт еще не патентован.
Нравится?
- Колоссаль!
Как все великие открытия, он сделал свое совершенно случайно.
Сидел на даче в своем Пушкине, рисовал иллюстрации для детских книжек,
подхалтуривая за гроши, и как-то,
изнывая от жары и жажды, обнаружил, что в холодильнике на всю творческую ночь
остались только даренная кем-то
бутылка голландского джина и поллитровка обычного хлебного кваса. И тогда он
сделал то, что в здравом уме до него
никто, наверное, не делал: смешал в кружке дорогой джин с копеечным квасом. Вкус
коктейля настолько потряс художника,
что он тут же стрельнул у соседей энную сумму, купил на вокзале в киоске ящик
бутылочного кваса и, насколько хватило
денег, разных джинов и начал экспериментировать. То есть добавлял, отливал,
перемешивал и дегустировал. Со льдом и
без.
От меня он потребовал полного соблюдения авторской тайны, поведав, что
рецепт той же кока-колы известен
только трем директорам компании, которым запрещено ездить всем вместе в
автомобиле или летать самолетом, поскольку
при единовременной гибели хранителей фирменной тайны рецепт будет утерян навеки.
Я поклялась, что его тайна умрет
только вместе со мной.
- Я назвал напиток "кваджи"! - с гордостью сообщил он. - Звучит
заманчиво, почти как "Фиджи". И вряд ли до
кого-нибудь дойдет, что это просто сокращения! От "ква-с" и "джи-н"... Доходит?
- Плесните еще... - попросила я.
Он плеснул. Мне и себе. И мы с ним чокнулись за успех возможного
предприятия.
Помимо базового и отработанного напитка в термосе, он, оказывается,
притащил в торбе составляющие
компоненты - литровую бутылку семидесятиградусного джина, произведенного в
Голландии, и четыре бутылки
останкинского кваса.
- Я хочу продемонстрировать вам ряд вариантов, - сказал он. - От
облегченного, для экваториальных стран, до
крепкого, от которого обалдеют эскимосы! Их надо будет выпускать под номерами
"Кваджи № 1", "Кваджи № 2" и так
далее...
- Логично! - согласилась я, разглядывая свой пустой стакан, и налила
себе сама.
У него было все продумано. Он вынул из торбы папку со своими рисунками.
Это были возможные этикетки для
"кваджи". Эскизы мне понравились тоже. Но еще больше мне понравилось то, что
автор не требовал немедленных крупных
капиталовложений. Сначала мы с ним должны были прощупать московский рынок, где
нам, возможно, предстояло
схватиться насмерть с конкурентами, со всеми этими кока, пепси, тархунами и
"байкалами".
- Дальше действуем элементарно, - продолжал он тоном заговорщика. - Вы
втихую закупаете вагон джина на
европейском рынке...
- С вагонами морока, лучше фуру...
- Вам виднее. Все это перегоняете в Москву. Здесь закупается квас.
Компоненты тщательно перемешиваются, как в
шейкере... Но ни в коем случае не в заводском варианте. И разливаются вручную,
без всех этих разливочных автоматов. Мы
и охнуть не успеем, как секрет "кваджи" упрут... Я уже все спланировал! В Москве
до черта этих желтых бочек на колесах,
из которых квасом когда-то торговали или молоком. Большинство еще не порезано
налом. Мы их наполняем по точной
дозировке, цепляем к грузовикам и отправляем в пробег вокруг Москвы...
- По окружной?
- Нет... По проселочным дорогам! Их там будет так трясти, все
перемешивая, наши бочки на наших колдобинах, что
мы добьемся идеальной кон-си-стен-ции...
Слово было трудное, и он спотыкался языком. Впрочем, я это слово тоже
уже вряд ли бы одолела. "Кваджи"
оказался мягким и нежным, но коварным. Тем более что от варианта "Кваджи № 1",
чуть-чуть крепленого, мы переходили к
дегустации вариантов, предназначенных для потребления на наших северах в суровые
зимы. В общем, я страшно
воодушевилась. Он тоже.
Минут через сорок мы приступили к стратегической разработке рекламной
кампании по внедрению "кваджи" на
российский рынок. Идея была грандиозная, новый продукт должен стать
олицетворением культурного моста между двумя
цивилизациями: европейский джин гармонично сочетался с древним славянским
квасом, британский (или голландский?)
лев по-братски обнимался с нашим медведем. Синие ягоды можжевельника сплетались
с алой российской рябиной и
желтыми хлебными колосьями.
Через час мы с автором перевели пару стеклозаводов под штамповку
фирменных бутылочек для "кваджи", открыли
новый комплекс по разливу в Перове, уставили улицы в обеих столицах нашими
киосками по продаже исключительно
"кваджи" и размышляли над тем, какой вид спорта или искусства новая фирма
"КВАДЖИ" должна спонсировать в
благотворительно-рекламных целях. Морозов настаивал на футболе, я склонялась к
всемирному конкурсу балета.
Всех этих так называемых гигантов, пепси, колу и прочие иноземные фанты
мы уже смяли, сокрушили и напрочь
выбросили не только за пределы Федерации, но и прочих стран СНГ.
Через полтора часа мы вышли на мировой рынок и приступили к освоению
тех стран, где всегда жарко и хочется
пить. Больше всего нам нравилась Индонезия. Но Африку мы тоже со счетов не
сбрасывали.
Я не знаю, каких вершин мы бы еще достигли в своем неумолимом и
прекрасном бизнес-взлете, если бы,
привлеченная нашими ликующими воплями, в кабинет не вошла Элга Карловна. Ей
пришлось пройти черным ходом и
через комнатку отдыха, потому что дверь в приемную была заперта. Она озверела,
принюхавшись к запаху несравненного
"кваджи", и, точно определив причину нашего оптимизма, сказала:
- Этот господин очень пьян. Вы нетрезвы, Лиз, как рыбак из колхоза
"Саркана бака", который пропивает улов
салаки...
Очевидно, в глазах Карловны поддавший латышский рыбак из этой самой
"Сарканы", что означало по-русски
"Красный маяк", представлял крайнюю степень загула.
Короче, она нас разогнала. Художника выставила через тот же ход, чтобы
не приводить в изумление коллектив, а
меня с той же целью уложила отсыпаться на диванчик в комнате отдыха.
Морозов больше почему-то не появился, но его адрес я занесла в блокнот
для будущего. В число других
нестандартных персон. Я постепенно приходила к убеждению, что в придумке или
проекте любого безумца таится
рациональное зерно. В свихнувшейся стране могут преуспеть только психи. Или
жулики. Но последнее было примитивно и
скучно.
В общем, я занималась черт знает чем и только позже поняла, что именно
в эти самые дни подписала смертный
приговор всей "Системе "Т" и себе лично. Дня три Белла Львовна морочила мне
голову, загрузив мой стол папками с
документацией, в которой мне было просто неохота разбираться, устроила два или
три толковища с участием
юрисконсультов и вежливых финансовых мальчиков из дружественного Туманским
коммерческого банка "Пеликан",
который тесно контачил с какими-то тевтонскими и скандинавскими инобанками. Речь
шла о том, что близилась осенняя
страда на Украине и наши украинские партнеры на этот раз потребовали предоплаты
за кукурузное зерно, которое они
поставят "Системе", в валюте. Так как свободных денег мы не имели, все было в
работе, нам надлежало взять в "Пеликане"
на три месяца кредит, под процент, конечно, но довольно пристойный. Шесть
"лимонов", в общем, если в долларах, но
украинцы были согласны и на немецкую марку. К большим нулям я уже относилась
спокойно, к тому же меня убедили, что
это рутинная комбинация. Я подмахнула пакет документов почти не глядя, тем более
что Вадик Гурвич сказал мне
небрежно:
- Делов-то! Викентьевна еще и не так выкручивалась...
Я безмятежно засунула башку в долговую петлю, из которой мне не суждено
было выбраться.
Лето было в разгаре, и тот же Вадик как-то сказал мне, что мы можем
подать пример всем на свете, поступив так,
как принято, к примеру, во Франции, то есть отправить в отпуск одновременно весь
ордынский персонал, оставив лишь
нескольких человек, которые будут по необходимости заниматься текучкой.
Возможно, таким образом подальше убирались
люди, которые могли бы помочь мне, ткнуть носом в кашу, которая уже варилась,
промыть глаза... Но я не врубилась и
согласилась и с этим. И в середине июля офис опустел. Белла выбила из одной
турфирмочки льготный круиз, почти вся
шарашка отправилась на Мальорку. Частично за счет фирмы.
Меня уговаривали возглавить всю эту орду, разложиться на
средиземноморском пляже, ну и так далее.
Но на это я не пошла. Может, это было предчувствие беды, может,
набухала, как гнойный нарыв, и вот-вот должна
была лопнуть тоска по Гришуньке, но я осталась в раскаленной каникулярной
Москве.
БЕЗ БОЖЕСТВА, БЕЗ ВДОХНОВЕНЬЯ...
Добили меня две вещи, случившиеся в один и тот же день. Утром я
обнаружила, что нянька Арина собрала свой
чемодан и прощально хлюпает, сидя в кухне и глядя на стенку, разрисованную нашим
солдатиком.
- Не могу я тут больше с вами... - сказала она мне. - Это у вас,
видать, шкура, как у бегемотихи, - ничем не
прошибешь. А мне Гришку жалко... Опять же посуду мыть да пылесосить, разве это
для меня дело? Я ж с дипломом, мне
расти надо... У меня и предложение есть, из дипкорпуса! Там у одной послихи
ребеночек... Платят, конечно, поменьше. Зато
живое дело.
Я на Арину наорала, не отпустила. Но под дых она дала мне здорово.
Так что я весь день и думать ни о чем не могла, кроме как о Гришке.
Все время звонил Нострик из аналитического центра, просил, чтобы я
немедленно к ним приехала, но я в конце
концов просто перестала снимать трубку. Тогда он зафуговал тот же самый призыв
на монитор моего рабочего компьютера.
"Архиважно..." - и сто восклицательных знаков. Я и "компутер" отрубила. Просто
никого не могла видеть.
А дома новая история. Явилась пуделевладелица с нашего двора. У нее
была семейная пара микропудельков.
Оказывается, она обещала Гришке щенка, вот и принесла его. Вообще-то всем было
сказано во дворе, что парень мой просто
на даче. Так что они ни о чем не подозревали. Щенок был крохотный, милая такая
девочка, светло-коричневого окраса, с
мокрым носишкой и умными глазками, и, когда я ее приняла в ладони, она тут же
описалась и лизнула меня в нос.
- Зовут Варечка, - пояснила собачница. - Учтите, это вам не какойнибудь
дебильный овчар. Умница... Англичане
говорят, что пудель - это еще не человек, но уже и не собака. Рубль дайте!
- Да сколько хотите!
- Это же вашему шустрику подарок, - засмеялась она. - Только живое не
дарят. Положен как бы откуп.
Монету мы, конечно, ей нашли, попили чаю, и она ушла довольная.
Гришку во дворе все любили.
Варечка обследовала всю квартиру, отыскала под шкафом плюшевого
Гришкиного зайца, замусоленного, из
любимых, и рыча таскала его за ухо, отскакивала и шла в атаку.
Спать она улеглась на коврике в Гришкиной спальне, и прогнать ее оттуда
мы не смогли.
Это была последняя капля.
Часов в десять вечера зашел охранник Костяй, спросил, не собираюсь ли я
куда, я соврала, что уже почти сплю, и он
срулил со дчора на служебном "жигуле" до семи утра, когда я обычно делала
пробежку. Было душно и жарко, так что я
ограничилась топиком и шорто-юбчонкой, влезла в разношенные удобные кроссовки,
прихватила на всякий случай кофту с
рукавами, сунула в сумку наличку и дареный восьмого марта пистолетик и,
предупредив Арину, чтобы никому ни про что
не вякнула, по-тихому выкатила моего "Дон Лимончика" со двора.
Я совершенно не представляла, что буду делать в моем родном городишке.
Одно я знала точно: я должна увидеть
Гришуню.
Я плохо помню, как отмахала почти полтораста километров. Трасса была
сухая, и "фиатик" к ней как прилип,
фарами можно было бы и не пользоваться, потому что оглашенно светила луна и в ее
свете асфальт казался белым. Мерно
шелестели покрышки, чуть слышно мурлыкал, разогревшись, движок, свистел воздух в
антенне, ветер влетал в опущенный
боковик и тепло гладил лицо, а я все думала о том, что ровно год назад, почти в
такую же ночь, меня вез в ту же сторону
лесовоз КамАЗ с брусом и пиленкой, на который я подсела аж где-то под Вологдой
через пару дней после того, как вышла
из колонии. Я тряслась в кабине со случайными попутчиками, прижимая к груди
пластиковый пакет с бельем, казенными
ложкой и вилкой, зубной щеткой и мылом, облаченная в нелепый плащ-пыльник, в
отпущенные мне в зоне из той же
гуманитарной помощи секонд-хендовые вельветовую юбку и люрексовую кофту, и
думала о том, что возвращаться мне на
родину нельзя, потому что я там наверняка влипну в какую-нибудь новую историю.
Но не ехать туда я не могла.
Потому что это был город, где меня родили, где оставалось то, что я
знала и любила больше всего на свете, дедов и
мой дом, который у нас отобрали, и та же Ирка Горохова, которую я не только
прекрасно знала, но и когда-то по-детски
любила, - она ведь тоже была!
Сколько я себя помню, я всегда знала, что настоящая взрослая жизнь у
меня начнется не здесь, а где-то там, далеко,
за пределами городка. А все, что здесь, - это только в общем-то довольно скучное
начало.
Но уже не впервой меня притягивало и возвращало к истокам, про которые
я иногда просто забывала. Но, хотела я
этого или нет, кто-то или что-то вновь и вновь разворачивало меня сюда.
Может быть, это резвился все тот же Главный Кукольник?
...Остановилась я всего лишь раз, близ ответвления на проселок и
дальше, в лес. Выбралась из машины и покурила.
До города и Волги отсюда было уже совсем недалеко, и я даже расслышала, как гдето
на водохранилище гуднуло какое-то
судно, и звук этот долго таял в воздухе. На траве блестела роса, сильно пахло
молодой листвой и медуницей, все настолько
точно повторяло ту годичной давности ночь, что мне стало не по себе.
Автозаправка на въезде в город была безлюдна и безмашинна, я неспешно
прокатила по окраинной улице,
выбралась на главную. Все повторялось, как в странном мороке. Уже предрассветная
ночь, сонная тишина, мигающий
светофор впереди, у мэрии, подсвеченный памятник Ленину, шелково-черная вода
Волги, в которой дробились огни
фонарей на набережной... Все было настолько один к одному, что мне казалось:
повторяется давний сон.
Только я уже была другая. Год назад я не задумываясь рванула, сжигаемая
злобой и яростью, в слободу, к дедову
особняку, который теперь занимала бывшая судия, а ныне мэр города Маргарита
Федоровна Щеколдина, проникла на
охраняемый уже как бастион участок, разнесла камнем остекление новой веранды, в
общем, устроила мощный шухер и
унесла ноги по Волге, на Зюнькином катерке, который позже успешно утопила на
водохранилище. Ярость была и теперь, и
злость, и отчаяние тоже были. Но я решила, что в этот раз буду осторожнее и
умнее, в открытую на щеколдинские бастионы
не пойду, а сначала разберусь, где и с кем Гришуня и вообще, в городе ли он.
В ряду лавочек и магазинчиков белел остекленный павильон новой аптеки,
владельцем которой был Зюнька, я
вспомнила, что кассиршей там мамаша Петьки Клецова, которая, как и каждый второй
в городе, распрекрасно знала Лизку
Басаргину и которая была всегда в курсе всех городских сплетен и новостей, и
решила дождаться утра.
А пока неспешно проехала мимо местной ментовки. Перед нею стояли
патрульные "жигулята" и мотоцикл с
коляской, какой-то мент, позевывая, обметал веником ступеньки у входа. Но, в
общем, мне показалось, что на яркую
иномарочку с московскими номерами он внимания не обратил, тем более что было
лето и из Москвы на пляжи и окрестные
просторы уже попер столичный житель.
Я знала, куда мне поехать.
Деда в знак заслуг похоронили почти в центре города, на старом
небольшом кладбище, где обычных горожан уже
давно не хоронили и где лежали отцы города как царских, так и последующих
времен, воротилы сапожных дел, поскольку
со времен Петра считалось, что у нас тут столица сапожной империи. После
революции часть гранитов и мраморов со
старых памятников шла на надгробия передовых строителей новой жизни, местного,
конечно, масштаба, но часть
сохранилась, с памятников только посшибали кресты. В общем, это было уже не
столько кладбище, сколько самая старая
часть городского сада, только чугунные литые ворота на входе, со скорбными
ангелами и опрокинутыми факелами, еще
напоминали, что тут кладбище.
Сразу за воротами была пирамидка из нержавейки, со звездой, под которой
лежали местные пацаны, из "афганцев".
Дедово место было дальше, в глубине.
Я оставила машину перед воротами и побрела к Панкратычу. Место
действительному члену Академии сельхознаук,
лауреату и так далее отвели достойное, земли человеку земляному не пожалели,
между двумя дубами на невысоком бугре
лежала большая, красиво обколотая только спереди, под табличку, но, в общем,
необработанная глыбина темно-серого с
искрой гранита, которую дед лично привез из Карелии и которую мы тут ставили
вместе с Иркой Гороховой лет пять назад,
как раз перед тем, как меня повязали.
Эта сучка еще орала на крановщиков, как хозяйка, заботилась, значит,
почти по-родственному.
Под дубами было темно. Трава вокруг памятника была аккуратно обкошена,
и я поняла, что за могилой
присматривают. Правда, в стороне был поставлен стожок и обкошенность можно было
отнести и на счет какого-нибудь
хозяйственного горожанина, который заготавливает сенцо для своих кроликов или
козы.
Я протерла платком латунную доску, пожалела, что у меня нет свечки,
стала на коленки и, припомнив кое-что из
Гашиных молитв, немножко пошептала.
Когда я вышла с кладбища, возле "Дон Лимончика" стоял мотоцикл с
коляской, один из ментов светил фонариком
внутрь, а второй топталей чуть поодаль с коротким автоматом на плече и с "уокитоки"
в руках, в рации что-то трещало и
бормотало.
- Есть проблемы, ребята? - спросила я.
Оба были очень молодые, и, если они из местных, вряд ли я когда-нибудь
с ними пересекалась.
Наверное, мы уже всем десятым классом гоняли на острова, на нашу
"трахплощадку", когда их мамы за ручку
привели в школу.
В лицо они меня не знали, это уж точно.
- Документы попрошу, - сказал тот, что с фонарем.
- А в чем дело? Стоянка запрещена или ловите кого?
- Кого надо, того и ловим.
Я вынула и протянула ему паспорт и визитку.
Он посветил фонариком в паспорт, повертел визитку, никакого впечатления
на него она не произвела.
- Сумочку, пожалуйста...
Я пожала плечами и протянула сумку. Заводиться с ними в мои планы не
входило ни с какого боку.
Он сунул нос в сумку, и только тогда я вспомнила, что внутри
пистолетик.
- Ого! Тут ствол.
- Там еще и разрешение на ношение. И все такое! - заметила я.
- Права, техпаспорт...
- Это в бардачке.
Я отомкнула дверцу и выгребла все, что надо.
- Багажник откройте...
Процедура была нормальная. В Москве и окрестностях трясли всех.
Особенно на иномарках. Но обычно за мной
плелся охранник на "жигуле" и тотчас вмешивался, для страховки похрустывая мздой
в кулаке. Наверное, и эти того же
ждут. Тем более тачка не местная, номера московские. И, по всему судя, эти
недозрелые соловьи-разбойники тоже освоили
все начала ментовской обираловки. Единственное, на что я надеялась, - в красной
книжечке на оружие стояла подпись
генерал-лейтенанта и красная печать.
Они отошли чуть в сторону, что-то побубнили по рации, пошептались и
потом сказали, что я должна проехать с
ними до ментовки.
- С чего это?
- До выяснения.
- Смотрите, как бы потом не пожалели, - сказала я.
- Так мы же, это... приглашаем.
Я поняла, что сделала первую глупость: нужно было дождаться дня и
въехать в город в потоке, а так одинокая тачка
была слишком большим раздражением.
Но делать было нечего, они прилипли плотно, а ставить на место служивых
логичнее через начальничков.
Так что минут через десять я уже сидела на дубовой скамье в коридоре
родимой ментовки. Паспорт и сумочку с
деньгами и дамской дребеденью они мне вернули, но ключи от машины, ствол,
визитку и книжечку, снова пошептавшись,
куда-то унесли.
За остеклением, в выгородке, где обычно сидел дежурный, никого не было.
А так все было, как всегда, здесь почти
ничего не изменилось с того самого дня, когда меня привели сюда в наручниках,
прямо из дедова дома, а дознаватель
Курехин торжественно нес пластиковый продуктовый пакет с "изделиями из желтого
металла", которые я вроде бы
свистнула в квартире у судьи Щеколдиной.
В тот раз мне дали по шее, чтобы я не орала, и впихнули в камеру
предварительного заключения. Как и тогда,
воняло хлоркой, блевотиной и мочой, которыми метили ментовку местные алкаши.
Изменений почти не было, если не
считать того, что в отгородке для дежурного стоял дешевенький компьютер, в
потолки были ввинчены лампы дневного
света вместо прежних, обычных и в проволочных сетках, а на стене висел плакат с
Жириновским. Жирик в своем
фирменном картузе был просто прекрасен.
Видно, прошедшая ночь для ментов была спокойная, в КПЗ никто не бузил,
было сонно и тихо.
Я закурила.
Наконец откуда-то из глубины в коридор вылез громоздкий дядька, на ходу
застегивавший летнюю милицейскую
рубашку с погончиками майора. Он, видно, где-то спал. В руках у него была моя
визитка.
- Ага, - сказал он. - Все точно! Это ты! Точно, Лизка! Басаргина... - А
ты меня не помнишь?
- Не имею чести. - Я высокомерно отвернулась.
- Ни хрена себе! Ты же мне руку прокусила! Вот эту! Когда я тебя в суд
из СИЗО доставлял! Лыков я! Ну? Мне
тогда как раз первую звездочку в погон воткнули... Младшего лейтенанта!
Я промолчала.
- Слушай, а мне бубнят: "Туманская", "Туманская"... Ну да! Ты ж
замужем. Весь город трепался.
- Была я мужняя. А теперь вдова.
- Ну да... Прости. Твоего же замочили... В газетах писали.
- Что за базар, начальничек? - Я даже губу отклячила, работала под
приблатненную и крутую. - Это, конечно, еще не
нары, но я тут париться не собираюсь! Ключи от тачки, ствол и ксиву на стол - и
"прощайте, скалистые горы!". В общем, что
вам от меня надо, майор?
Он как-то сник, почесал загривок и зашептал громко:
- Да не мне, не мне!.. Пройдем, а? Тут же недалеко... Площадь
перейти... Она уже звонит, орет, понимаешь...
"Она" действительно ждала меня.
Возле мэрии стояла черная "Волга", окна на втором этаже светились, и
было нетрудно догадаться, что Маргарита
Федоровна Щеколдина примчалась сюда по первому свистку, спозаранку.
Майор остался в приемной, а я прошла через массивные двери в
градоначальный кабинет. Он был слишком велик
для этой невзрачной женщины. Она курила свою неизменную беломорину, стоя у окна.
И черная импортная мебель, и панели под дуб, которыми здесь все было
обшито, и триколор, распятый по стене
рядом с портретом президента в массивной раме, и золоченый двуглавый орел,
похожий на индюка в короне, и даже якорь,
цепи и еще какие-то хреновины, долженствующие, в натуре, изображать герб города,
- все это было каким-то ненастоящим,
как в спектакле из державной жизни.
Настоящей была эта тетка. Во всяком случае, по сравнению со всей этой
мертвой бутафорией, которая ее окружала.
Если честно, я ее просто не узнала. То есть, конечно, я понимала, что это именно
она, бывшая судия, ныне мэрша, та самая
очень неглупая гадина, которая всегда и все точно просчитывала и без всяких
сомнений смела со своего пути доверчивую
студенточку, которая могла помешать ей сделать то, что она задумала... Та же - и
все-таки не та. Она здорово изменилась за
то время, когда я ее не видела. Всегда ухоженная, обработанная лучшими куаферами
города, носившая строгие костюмы,
как военные носят мундир, и еще недавно вызывавшая интерес у мужиков, она как-то
разом возрастно сломалась, обмякла,
потускнела, и нынче каждому было ясно, что она не просто женщина в возрасте, но
молодящаяся изо всех сил старуха. И
признаки этих отчаянных усилий были налицо. Видно, она подхватилась с постели
заполошно, ни умыться, ни
подкраситься толком не успела, а может, и не сочла нужным. Под подбородком и под
ушами были видны остатки какой-то
косметической маски. Волосы она, видно, подкрашивала под шатен-каштан, они
отросли, и цвет их у корней был грязноседой,
с блеклой желтинкой. На плечи она набросила дорогой и модный плащ из
серой тонкой лайки, под него успела
поддеть какую-то мятую домашнюю кофту и затрапезную юбчонку. А когда я
разглядела на ее ногах шлепанцы без
задников, поняла, что она или очень торопилась меня увидеть, или просто ей уже
было на все наплевать. Она в городе
полная хозяйка, и пусть ее принимают какая есть. В этой ее усталой сутулости,
оплывшей фигуре без всякого намека на
талию, больших руках и широкой скуластой физии было что-то очень простецкое,
бесхитростное, в общем, крестьянское, и
я вспомнила, как Гаша мне рассказывала, что, когда Щеколдина вербовала себе
сторонников среди горожан, проламываясь в
мэры, била на то, что когда-то работала телятницей, а юристом стала чуть ли не
по принуждению, в порядке комсомольской
дисциплины: получила путевку на юрфак. То, что она своя для всех, она
демонстрировала и в горсуде, когда по-свойски
покрикивала на публику: "Никитична, не вопи...", "И ты не вылезай, Иван Иваныч!"
И когда как кандидатша затеяла
посадить на пустыре вокруг роддома ягодник и сад, для потомков, в телогрейке и
резиновых сапогах умело орудовала
лопатой. И даже втихую пила самогоночку с мужиками, для сугреву.
Конечно, все это было показное, на публику и продумано до деталей, и
только такая умудренная женщина, как
Гаша, все понимала и смеялась:
- Ну актриса! Кому хошь мозги запудрит!
Вот и сейчас она всем своим видом подчеркивала, что она другая
Щеколдина, что все, что у нас с ней было, уже
прошло и уплыло в нети. Она обернулась ко мне и засмеялась открыто:
- Что присматриваешься, Лизок? Ну старею я... Куда денешься? Бабка уж.
Бабулька!
И я поняла, что ни фига она не изменилась. И это был первый гвоздь,
который она вколотила точно, по шляпку.
Она прекрасно знает, с чего меня принесло, о Гришке еще не было сказано ни
слова, но она уже точно обозначила: она
мальчонке бабка, родная кровь, о чем каждая собака в городе знает, а я ему -
никто. Что, как ни верти, есть факт
генеалогически неопровержимый.
- Чаю хочешь? У меня тут и сухарики-бублики... - Она уже выволакивала
из-под стола электрочайник, вынимала из
тумбы чашки и как-то разом преобразилась, подобралась и все делала
автоматически, не глядя: было ясно, что тут для нее
второй дом. После нашего с Панкратычем, конечно. - А я ведь догадывалась, что ты
вот-вот объявишься, - говорила она
дружелюбно. - И это даже хорошо. Как ни поворачивай, а мы теперь как бы одна
семья! Господи, сколько раз я Зюньке
говорила: промой глаза!.. А он дурак дураком... Нашел себе эту подстилку,
которая и мизинчика Лизаветы не стоит...
Я с трудом соображала, куда она клонит. Это она мне своего Зюнечку
сватает, что ли?
- Я ведь и сама в Москву собиралась, - продолжала она, расставляя
чашки. - К тебе! Я все книги Иннокентия
Панкратыча сохраняю. Тут как-то зимой листала рукописи его, и просто стыдно
стало! Такая биография, такая личность!
Через что только человек не прошел! А город его почти что забыл... И знаешь, до
чего додумалась? Мемориал нам нужен,
памяти академика Басаргина! Можно, конечно, и школу имени его сделать... Но
лучше как бы музей! Под той же крышей,
где он провел свои замечательные годы... Там, конечно, кое-что переменилось, но
в прежнем виде дом восстановить можно.
Ничего бесповоротного в этой жизни нет, Лизавета Юрьевна... Вот только сами мы
не потянем, так, может, ты чего-ничего
подкинешь? В том смысле, что не чужие же?
У меня паркет под ногами качнулся - это что же, она особняк мне готова
вернуть?
Что-то тут было не так, в этом ее ласковом плетении, в том, как
торопливо она рисовала почти невероятные и
сладостные картинки, за которыми маячило - что? Испуг? Злость? Надежда?
Ясно было только одно: она действительно ждала меня и менты приклеились
ко мне не случайно.
- Как он? Я могу увидеть его?
- Гришуньку?
Она дрогнула глазами, но тут же вынула из кармана плаща конверт со
снимками и шлепнула его на стол.
Я вытряхнула скользкие картинки, снятые "Полароидом".
Сердце болезненно сжалось. Не знаю, чего я ожидала. Мне казалось, что
он постоянно плачет и просится ко мне.
Но на снимках Гришка в основном безмятежно улыбался. Снимали они его то на
пристроенной к нашему дому новой
веранде, уставленной плетеной мебелью, то в роскошном игрушечном джипе, точной
копии "взрослого", то на газоне, с
яркими мячами. Так я его никогда не одевала - под матросика, в полосатые, типа
тельняшек, футболки. На нескольких
снимках он был в белой войлочной панаме с широкими полями, под кавказца. На
последней фотке он сидел рядом с
громадным ротвейлером и обнимал его. Это был тот самый людоед, который гонял
меня по участку ночью, год назад, здесь
он был в наморднике.
- Он все собачку просил, - сказала она, закуривая. - Так что сама
видишь - нам ничего не жалко.
Снимки она отбирала явно с умыслом - на них был один Гришка. Ни ее
рядом, ни Зюньки... И везде - веселый.
- Тут понимаешь какая незадача... - засмеялась она. - У нас же родичей
не считано! Вот Зиновий и потащил его.
Сначала в Таганрог, потом в Крым двинут... Демонстрирует наследника! Гордится.
Они на Зюнькиной машине двинули. У
него новая, беленькая такая "бээмвушка"...
Она поняла, что слишком поторопилась, а потому прокалывается, и
замолчала. Она, видимо, была несколько
озадачена тем, что я не клюнула на крючок насчет мемориала Панкратычу, хотя она
дала понять, что может поступиться
домом. И еще мне казалось, что она устала передо мной лебезить, ведь она
специализировалась совсем по другому
профилю.
- Я думаю, что вы врете мне, Маргарита Федоровна, - сказала я. -
Впрочем, как всегда. Вам не привыкать. И с чего
это у вас такие семейные страсти разыгрались - по поводу внука? Где же вы раньше
были? И если вы его так обожаете,
зачем вы его от меня именно сейчас уволокли? Вы же понимаете, для ребенка это не
просто потрясение. Вы же ему мозги
вывихнули! На всю оставшуюся жизнь...
- Ну что ж... - Она отпила чаю, похрустела сухариком. - Раз ты так, то
и я так... Его оставшаяся жизнь тебя
совершенно не касается.
- Да не отдам я вам его, - сказала я как можно спокойнее. - Не знаю еще
как, но не отдам... Вы же на вашей
семейной наковальне из него такого урода выкуете, что он и папочке, и вам шею
свернет. Бабулечка...
Она поставила чашку на стол и крикнула:
- Лыков!
Майор влетел, зажав под мышкой затертый портфель.
- Тут я, Федоровна...
- Наша Лизанька все в том же репертуаре. Опять из себя народную
мстительницу изображать собралась...
Вот теперь она была прежняя - Маргарита Федоровна Щеколдина. Голос ее
налился металлом, и глаза стали
замороженно-безразличными.
- Что там у нее? Все запротоколили? С понятыми? Как положено?
Он покраснел, не глядя на меня, кивнул, вынул из портфеля мой
пистолетик, разрешение на него, какие-то
исписанные от руки листики. Вздохнул и выволок узелочек величиной с грецкий
орех, в пленке. С чем-то белым.
Все ясно, трючок этот отработан у ментов до скуки.
- Это, конечно, наркота. Героинчик, что ли? Обнаружен, разумеется, в
моем "фиате"... В багажнике, что ли, майор?
Я посмотрела на него почти ласково.
- В бардачке... - вздохнул он.
- И свидетели нашлись?
- А как же... - сказала Щеколдина. - Наши славные органы железно стоят
на страже народного здоровья!
- Зюнька, что ли, своими запасами поделился? - невинно спросила я.
- Разберись с нею, Лыков. И не стесняйся! Тут ей не Москва! Если что-то
дойдет до нее - гони. Не поймет -
оформляй на статью... Ей не привыкать!
Она встала и отворила окно. В зеленой кроне орали птицы, сквозь листву
уже пробилось солнце. Пахло мокрым
асфальтом и скошенной травой.
- А хорошо у нас тут, Лиза... - потянувшись, задумчиво сказала она. -
Меня тоже, где ни бываю, всегда домой
тянет... Так что ты мне пейзаж постарайся впредь своим присутствием не портить.
Она ушла.
Я взяла пистолетик и выщелкнула обойму. Она была пуста, патрончики мент
все-таки вытряхнул.
- Не стыдно, Лыков? - спросила я.
- Ты ее не знаешь...
- Как раз знаю.
Мне стало смешно. Он явно не знал, что делать дальше, весь взмок и
промокал рожу платком.
- Между прочим, майор, пистолетик мне как раз от твоих внутренних
органов поднесен... Не скажу, что я к вашему
министру вхожа, но подпись в книжечке видишь? Генерал-лейтенант! Я ведь такой
тарарам раздую, мало не покажется...
- В каждой избушке свои погремушки, - вздохнул он. - Тут у меня один
генерал - она.
- Все равно, оно тебе надо?
- Пошли! - Он поднялся. - Я тебя провожу. Сваливай, только по-честному,
без возврата... Я-то что. А у Зиновия
своя команда. Засекут - и поплывешь ты до самой Астрахани кверху брюхом, как
осетрина потрошенная...
- А Зиновий где? В городе?
- Где ж ему быть? Лето ведь. С вышки прыгает, девок клеит... Катер у
него новый, из Финляндии припер, на
водяном мотоцикле гоняет... Европа-люкс!
Лыков проговорился, хотя и сам не подозревал об этом.
Он провожал меня на ментовском экипаже долго, через новый мост и еще
километров десять в сторону Москвы.
Потом помигал фарами прощально и отвалил.
"Дон Лимон" был слишком приметен. Пижон в желтом камзоле.
И вернуться на нем в город было уже опасно.
В Дубне я нашла платную стоянку, оставила его и села на электричку.
Купальник и тряпичную бейсболку я купила на развале близ нашего
горпляжа. Подумав, добавила здоровенные
очки из черной пластмассы. Чтобы не узнавали.
Пляж только назывался так - каждое лето на левый, плоский берег Волги
завозили из карьера песок на барже, и
экскаватор рассыпал его по узкой полоске берега. Слева и справа в двух протоках
было множество притопленных ржавых
посудин, так что купальщики располагались и на них. А дальше по всему берегу в
ту сторону, где Волга вливалась в
водохранилище, на вытоптанной траве стояли легковушки, палатки, дымили кострища
- наезжего народу было, как маку.
Дело понятное, махнуть на лето в Крым или Сочи нынче по ценам было почти то же
самое, что смотаться в Ниццу, путевки
от профсоюзов накрылись, и столичный трудовой народ осваивал то, что поближе.
Людей, несмотря на будний день, было много. Над берегом стелились
шашлычные дымы, вопила детвора,
полощась на мелкоте, орали бесчисленные магнитофоны, пляж почти сплошь был
устлан подгорающей на солнце плотью.
Мне надо было на противоположный берег, туда, где над водой возвышался
крутой обрыв!
Река здесь, в черте города, не очень разливистая, километр с небольшим,
плаваю я с детства как рыба, так что самое
трудное для меня было - это чтобы не прихватил на фарватере катерок
водоспасателей: туда заплывать было запрещено.
Нашу бывшую усадьбу Щеколдины огородили со всех сторон высоченным
забором, не прикрыта она была только с
берега, там, откуда начиналась лестница вниз. Внизу они построили причал на
бетонных сваях. На расстоянии ничего
толком разглядеть было нельзя, но я была абсолютно уверена, что Гришка там, у
них.
У причала был ошвартован белый катер с открытой низкой рубкой, но
людей, кажется, на нем не было.
Я переоделась в кабинке в купальник, высмотрела на пляже приличное по
виду семейство - мужа и жену с двумя
детьми, попросила их присмотреть за моим барахлишком и пошла в воду.
Заплыла повыше по течению неторопливым брассом и легла на спину, если
водоспасатели поднимут хай, буду
врать, что меня просто занесло течением.
Все туг было изучено и исплавано сотни раз, так что я просто
полеживала, раскинув руки и ноги, и чуть-чуть
подгребала.
Проплывая мимо фарватерного бакена, я глянула на причал. Видно было
плохо. Миновав середину пути, я вновь
посмотрела туда и в этот раз все видела прекрасно. Я не могла ошибиться: на
причале стоял и курил Кен. В своей
"капитанке", полосатой кофте и белых джинсах.
По лестнице спускался загорелый до черноты, полуголый Зюнька. Из одежды
на нем были только плавки и толстая
"голда" на груди. Он нес два чемодана из желтой кожи. Что-то сказал Кену, тот
засмеялся и кивнул, а Зиновий забросил
чемоданы в катер и начал отвязывать швартовый конец. По лестнице вниз уже
спускалась мадам Щеколдина, в белом
купальном халате и соломенной шляпке. Она вела за руку Гришуню. Он был босой, в
шортиках и кавказской панаме.
Я хотела заорать, но только воды нахлебалась.
Когда проморгалась, катер уже, порыкивая движком, отходил от причала, а
Щеколдина смотрела вслед ему из-под
ладони.
Все понятно: она, как всегда, все точно просчитала, и они убирают
Гришку подальше. Но при чем тут Кен?
Очень скоро я поняла при чем. Только теперь, пытаясь приподнять себя в
воде, я разглядела, куда направился
катер. У пассажирского дебаркадера, близ которого швартуются дальнорейсовики
типа Москва - Астрахань, медленно
разворачивалась большая двухмачтовая яхта с черным корпусом. Паруса были
очехлены, и она отрабатывала только
двигателями. На корпусе была надпись "Хантенгри". По борту был спущен трап, к
которому Зюнька приткнул катер. Зюнька
поднялся на борт, неся хохочущего Гришку на закорках. На катере обнаружился
какой-то парень, который поднял наверх
чемоданы. Затем поднялся Кен. На яхте выбрали трап, и она, описав дугу по реке,
развернулась в сторону водохранилища.
Парень полез в рубку и погнал катер назад, к обрыву.
Яхта шла не на Москву, это я понимала.
И еще поняла, что, кажется, с Гришуней - навсегда.
И мое барахтанье не имеет никакого смысла.
Меня добили.
Единственное, чего я не могла понять, - с чего в компании с Щеколдиными
возник Кенжетаев. Конечно, они не
могли не быть знакомы. Сим-Сим как-то обмолвился, что именно Кен пробивал
долговременную аренду на землю и
строения на территории у местных властей. Значит, у Щеколдиной? Кажется, там
была какая-то нелепица. Здание можно
было купить, а землю нет. Только в аренду.
Когда я доплыла до дебаркадера, врубив все свои мощности и чувствуя,
что безнадежно потеряла прежнюю
пловецкую форму, яхты на реке уже видно не было. На дебаркадере сидел пьяный в
дымину дед и ловил на удочку что-то.
- Эй, дедулька, куда "Хантенгри" ушла? Которая тут стояла?
- А хрен его знает... Они теперь никого не спрашивают. Приходят,
уходят... Куда схочут! Хозяева! - сплюнул он в
воду.
В Москву я вернулась поздним вечером на электричке. "Дон Лимона" со
стоянки в Дубне забирать не стала,
осознавала, что, если сяду за баранку, расшибусь. Посмотрела в квиток,
оказывается, я заплатила вперед за три дня. Ну и
черт с ним, с "Дон Лимоном". Вообще со всем.
Домой идти и не думала. Дома была привычная Арина и щенок, от которого
будет еще поганей.
Элга?
А кто я ей? Кто она мне? Тем более у нее свой свет в окошке - Михайлыч.
А у меня в моих окнах - тьма.
Я полезла в сумку. В сумке было мокро. Оказывается, я в нее сунула
мокрый купальник. Деньги были тоже
мокрые, но червонец, он и мокрый червонец, доллар тем более.
Я выкинула купальник в урну, хотела выкинуть и черные очки, но
передумала. Напялила на нос. Чтобы глаз никто
не разглядел. Я сама удивилась: глянула в зеркальце, а они - белые. Будто я
здорово нарезалась.
А что? Это мысль.
Что мне еще остается?
Может, к художнику Морозову в Пушкино махнуть? Продолжить толковище по
поводу проекта "Кваджи"? Далеко.
Да и напугаю мужика.
Я оглянулась. Оказалось, что я стою на площади перед Ярославским
вокзалом и сама с собой разговариваю.
Это мне не понравилось.
В голове постукивали молоточки, и я испугалась, что вот-вот опять
придет это - зеркальное мелькание
скрежещущих осколков.
Я нашла аптечный киоск и купила аспирин.
Потом подумала и взяла презервативы. Тридцать штук в единой упаковке.
Продавщица глаза вылупила, но мне
было плевать.
Я спустилась в метро и куда-то поехала.
Все равно куда.
Потом ездить раздумала и выбралась на поверхность.
Оказывается, меня вынесло из Кропоткинской. Белым видением вздымался
новый храм Спасителя. Народу здесь
было - не протолкнешься. Мне это не понравилось. Я купила в ларьке водку,
пластмассовый стаканчик, затем, у
"тележницы", пару чебуреков, прошла по бульвару в сторону Арбата, нашла
свободную скамью и запила аспирин водкой.
Стало тепло и покойно. Чебуреки были отвратные, одно масло и тесто. Я
покрошила их голубям.
Подошел парень с гитарой, сел рядом, ударил по струнам и запел:
- "Как по морю синему плыли две букашки, плыли две букашки на одной
какашке..." Поэзией не интересуетесь,
девушка? Знаете, это чье? Неизвестный, но тем не менее великий поэт Владлен
Гаврильчик! Вот, представляю... - Он снова
запел: - "Вот пришли они в кабак, чтоб исполнить краковяк, после звуков
краковяка им на блюде дали рака..."
Я посмотрела на него. Он был очень молодой, но сильно поношенный, с
мордой, как башмак, и мокрыми губами.
- Я сама псиша... - сказала я. - Отвали!
- Вы не поняли. Это не мое. Я только издаю. - Он полез в сумку,
висевшую на плече, и достал ксерокопированную
книжку-самоделку. - Единственное издание за все времена... Обхохочетесь! Вот,
пожалуйста: "Молодые организмы
залезают в механизмы, заряжают пулеметы, отправляются в полеты и растаивают в
дали, нажимая на педали..."
- Это про Афган, что ли? Или Чечню?
- А бог его знает! Возьмете? Десятка - штука. Если две - по пятерке...
- И берут?
- Не очень, - признался он. Какой-никакой, а это был собрат по бизнесу.
Я дала ему десять долларов, и он стал
заикаться. Прилип...
Я еле ноги унесла.
Шла пешком, подсаживалась в троллейбусы, ехала, не зная куда, и
сходила, не ведая где.
Что-то на ходу клюкала, жевала.
Хорошо помню, что под утро я сидела в полном одиночестве на бордюре,
кажется, вблизи Девичьего монастыря,
рисовала кирпичом какие-то рожи на асфальте.
Что-то мощно загудело, зарокотало, ударил свет множества фар, мимо меня
понеслась стая рокеров на мотоциклах.
Они гоготали и что-то орали мне. И почти у каждого за спиной маячила подруга.
Последний из кентавров не уехал, дал
кругаля и тормознул. Он был без шлема, светловолосый, с бородой. В поношенной
косухе, выгоревшей бандане, в огромных
ботинках.
- Есть проблемы, девушка? - спросил он. - Об чем тоскуем?
- Вдовеем мы, понял? - ответила я.
Он не поверил, заржал и сказал благодушно:
- Садись. Подброшу. Куда надо?
- Понятия не имею, - призналась я искренне. Я села позади него и
ухватилась за его плечи. Он пригнулся, гикнул и
газанул Я завизжала.
....Это был мой первый. После Сим-Сима.
Он оказался неутомимым. И в ту ночь это было много раз. И это было
хорошо. Даже очень. Только я никогда не
могла вспомнить, как его звали.
ЛОВУШКА ДЛЯ ДУРЕХИ ИЛИ КАК?
Наверное, у каждого человека бывают дни, когда он становится сам себе
противен. Умишком я еще понимала, что
не просто балансирую на краю пропасти, еще одна моя выходка - и я полечу в такую
бездну, откуда мне уже никогда не
выкарабкаться. Я уже сравнялась с Иркой Гороховой, во всяком случае, в смысле
секс-похождений, кажется, даже
превзошла ее.
Я впала в состояние амебности, когда уже ничто не колышет, все по фигу,
когда любой, кто пытается тебя понять
или чем-то помочь, вызывает не просто отторжение - почти ненависть. И ты как бы
спишь наяву, отгородившись от всего
на свете и испытывая бесконечную жалость к себе, такой разнесчастной и
неудачливой, никого не любящей и никем не
любимой, и мечтаешь только о том, чтобы никто к тебе не прикасался, не лез к
тебе даже с сочувствием.
Элга пыталась узнать подробности о моей поездке на Волгу, Чичерюкин
просто покрыл меня последними словами,
когда до него дошло, что я выкинула такую штуку в одиночку, его не спросясь,
Белла Львовна пыталась затащить меня на
какой-то идиотский симпозиум или коллоквиум, имеющий место быть в кругах,
приближенных к комитету (или фонду?)
по развитию малого и среднего бизнеса в Нечерноземье, Гурвич планировал срочную
командировку в Архангельск, где
якобы намечались какие-то дела со стройлесом, но я больше всего хотела одного:
чтобы меня оставили в покое.
Так что я довольно талантливо изобразила недомогание и отправилась ко
всем чертям, от всех подальше. Хотя бы
на несколько дней. Но всерьез "подальше" у меня не вышло, потому что Михайлыч
приставил ко мне все того же Костяя, да
и на дальние передвижения меня не очень тянуло, потому что мне просто надо было
где-то себя припрятать, но чтобы там
не было скопища людей, постороннего любопытства.
В конце концов я прибилась к Цою. Разыскала нашего бывшего кулинарного
гения в его новой ресторации в
цокольном, вернее, полуподвальном помещении бывшей заводской столовки. Сначала
Цоюшка решил, что я заявилась с
инспекцией проверять, как он осваивает кредит на его кабачок, но понял, что мне
просто тошно.
Он ничего выяснять не стал, и я ему была за это благодарна.
Еще, конечно, меня почти до слез тронуло то, что он исполнил мое
пожелание - назвать его кабачок "Сим-Сим". В
честь Семена Семеныча Туман-ского, получившего от меня некогда такое прозвище. В
связи с тем, что именно он,
наподобие сказочного Али-Бабы, распахнул передо мной ворота своей сокровищницы.
Вывеска из неоновых трубок, имитировавших арабскую вязь, была уже
готова, но еще не повешена, а стояла на
полу в ресторанном зальчике на дюжину столиков. Отделку только что закончили, в
кабачке пока все сохло, на окнах не
было штор, на невысоких черных столиках - скатертей, но мне здесь нравилось. Цой
привез из Азии несколько старинных
светильников из вощеного пергамента с иероглифами на бронзовых подвесках, у
входа с улицы на красного цвета стене
извивалась парочка дракончиков с вылупленными глазами. Я ему пообещала к
открытию перевезти из моего кабинета в
офисе бонсаевские деревца в напольных вазах, чему он страшно возрадовался.
Цоевы компаньоны курсировали где-то в районе Кзыл-Орды и под Ташкентом,
занимались заготовкой каких-то
специй, на фарфоровом заводе где-то в Корее была заказана и фирменная посуда, но
Цой сказал, что открываться они будут
не раньше осени, когда в Москве появится солидная клиентура, отдыхающая, как
водится, летом.
Я нашла себе занятие - он заготовил пару рулонов прекрасной толстой
ткани на оконные шторы, гранатового цвета,
с розовыми фламинго, пожилая кореянка кроила и сшивала полотнища на ручной
швейной машинке, и я тут же уцепилась
за это - сказала, что буду помогать.
Цой был удивлен, но не возразил.
Я, как на службу, стала приходить к ним и была при кореянке как
подручная. Цой в ресторанчике почти не бывал,
мотался где-то по делам, кореянка была тихой и безмолвной, по той причине, что
не знала почти ни слова по-русски. Она
приветливо улыбалась мне и время от времени уходила на кухню заваривать
божественно вкусный чай. Мы пили его с
цукатами из хурмы. Я была счастлива оттого, что меня никто не тормошит, никто ни
о чем не спрашивает, не требует
решения как оперативно-тактических, так и стратегических вопросов относительно
"Системы "Т".
Костяй тоже блаженствовал. Телоохранительные функции он с удовольствием
исполнял, поставив на тротуаре
перед входом столик под большим полосатым зонтом от солнца и целый день дуя
пиво, которое он коробками покупал в
ближайшем киоске.
Кореец мою историю с Гришкой прекрасно знал, в нашу бытность на
территории он готовил для него отдельно,
баловал какими-то особенными оладушками, ну а насчет того, как у меня умыкнули
парня, его, думаю, ввел в курс Костяй.
Как-то он, смотря на меня из своих щелочек, спросил:
- Прохо тебе, Ризавета? Все проходит, - помолчав, сказал он. - Совсем
прохо не бывает. Всегда бывает кто-то, кому
еще хуже. Вот, смотри...
Он кивнул за окно. На той стороне улицы стояли мусорные баки. На баках
сидели голуби. Драная кошка таскала
туда-сюда масленую бумажку и вылизывала ее. Аккуратненькая старушонка в линялом,
теплом не по лету платьишке
ковырялась палкой в баках, выуживая пустые бутылки и складывая добычу в авоську.
Она старалась как-то ужаться, было
ясно, что ей очень стыдно заниматься тем, чем она занималась. Старушка была
очень похожа на учительницу географии из
моей школы. Жалко смотрелись на ее тонких, как палки, ногах огромные драные
баскетбольные кеды, явно подобранные
тоже на какой-то свалке.
- Она приходит каждый день, - сказал Цой. - Живет где-то рядом.
Наверное, нет детей. А может быть, есть, но
нехорошие. Она старая, почти как я, Ризавета. А ты мородая. Ты хорошо кушаешь
каждый день, носишь хорошую одежду.
Ты здоровая. Надо радоваться. Приходит день, и ты живая - уже хорошо. Прошел
день, и ты живая - совсем хорошо. Чего
ты боишься?
- Я не боюсь, - разозлилась я. - Я просто не знаю, на кой я хрен на
этом свете. Зачем я, понял?
Тебя послушать, так самая счастливая на свете какая-нибудь репа! Сидит
себе в грядке и блаженствует, пока ее не
выдернут. И вместо того чтобы тут мне философские антимонии разводить, ты бы
лучше эту бабку накормил.
- Всех не накормишь. - Он вдруг засмеялся. - Я ей как-то десятку хотер
дать... Она обидерась: "Я москвичка, а ты
откуда приперся, чернозадый?"
Старуха ушла.
- У них все подерено, - помолчав, добавил Цой. - У каждой мусорницы -
свои баки. Есть даже бригадир. Она
сказара - такая у меня работа...
В конце концов кореец выставил меня из своей едальни.
Я рисовала форменки для официантов (предполагалось, что здесь будут
вкалывать его юные соотечественники,
исключительно мужчины) - черные кители со стоячим воротником плюс пилотки. Я
даже притащила купленный в
Мосторге образец ткани...
Но Цой сказал, что у меня есть мое дело, моя работа, а со своими
проблемами он справится сам.
Выходило, что даже ему я больше была не нужна. Гораздо позже, когда я
вновь обрела способность ясно мыслить,
отличать друзей и врагов, когда то, что осталось от корпорации, стало
действительно делом не Туманских, а моим Делом, до
меня дошло, что эти несколько почти бездумных дней у Цоя как бы завершали какойто
этап моего преображения,
взросления, что ли, какого-то неумолимого отвердения, когда ты уже можешь
упрятать все живое, нежное, уязвимое и
наивно-беззащитное под непробиваемой жесткой, почти бронированной оболочкой,
когда понимаешь, что не имеешь права
на слабость. И речь уже идет не о том, чтобы спасти крохи, оставшиеся от Большой
Монеты, но просто о том, быть тебе или
не быть. Наверное, в чем-то я начинала повторять судьбу Нины Викентьевны, во
всяком случае, только после всего того,
что преподнес мне этот самый суматошный и пестро расшитый лоскутами радостей и
печалей поворотный год, я впервые
поняла, что основательница Дела и моя предшественница не просто так время от
времени исчезала неизвестно куда,
отсекала от себя всех и вся, включая даже Сим-Сима, но просто брала передышку,
чтобы прийти в себя от постоянного
нервного, доводившего до полного истощения напряга, и где-то у нее тоже была
своя берлога или берлоги, где она
скрывалась от всех, зализывала раны, лечила себя одиночеством и покоем, чтобы
сызнова выстрелиться в эту бесконечную
драку, как снаряд. Впрочем, не знаю, чем бы закончилась моя отчаянная попытка
взять штурмом бизнес-вершины (в
общем, даже мне было понятно, что я делала только то, что мне позволяли делать),
если бы не неожиданное чудо,
явившееся оттуда, откуда я его и ждать не думала.
Двенадцатого июля я вернулась домой поздним вечером. Сопровождавший
меня Костяй уже проверил подъезд и
помахал мне рукой.
Я пошлепала домой. Идти не хотелось, дома меня ждала только Арина, с
которой даже говорить было не о чем, все
уже говорено, оплакано и частично обсмеяно.
Звонить я не стала, отперла суперзамки ключами и отмычками с секретом и
вошла в переднюю. В кухне горел свет,
работал магнитофон - это Арина закатывала до рванины кассету с английскими
"Спайс герлс", от которых она тащилась
последние дни. Но негромко - я ей делала втык, чтобы не будила соседей.
В передней было кое-что непонятное, под вешалкой стояла большая
плетенная из ивняка корзина (на юге их
называют "сапетками"), заполненная здоровенными сочными помидорами. Под вешалкой
же стояло ружье для подводной
охоты, к которому была приторочена маска для ныряния и запасные гарпуны. На
вешалке висела низка копченых лещей и
чебачков. Вкусно пахло рыбой.
Я задохнулась от негодования: деваха явно подцепила какого-то парня и
затащила сюда, чего я ее просила покуда
не делать. Наш дом - наша крепость, и Михайлыч постоянно талдычил: "Никаких
амуров, девки, без меня!.."
Я вошла в кухню.
Арина была в полной боевой готовности: напялила, как всегда без спросу,
мой самый любимый домашний халат
цвета гнилой вишни, чуть-чуть распахнув так, чтобы просматривалось тугое вымечко
в черном развратно-кружевном лифе,
- сидела за кухонным столиком.
Глаза ее сияли. Она смотрела в спину парню, который, посвистывая,
положив поперек раковины доску, разделывал
рыбу.
На парне были только выгоревшие до белесости короткие джинсовые шорты и
растоптанные, бывшие когда-то
белыми кроссовки без шнурков.
Спина была крепкая, с игрой мускулатуры, переливавшейся под
отполированной солнцем кожей, широкие плечи
его пятнали отметины солнечных ожогов, в общем, он был прокален, как глиняный
горшок, который только что вынули из
обжиговой печи.
- Что это за номер? - рявкнула я.
Парень обернулся, почесал нос тыльной стороной ладони и сказал:
- Здорово, Лизавета... А это вот тебе! Подарок из Ростова-папы...
Ничего судачок? Лично наткнул... Еще утром в
Дону плавал!
Тут-то я его узнала.
Зиновий Семеныч Щеколдин, по кличке Зюнька-Гантеля, сыночек
Щеколдинихи, несостоявшийся супруг Ирки
Гороховой, последняя гнусь и скотина, стоял передо мной собственной персоной!
Этого борова я хорошо запомнила еще с того дня, когда он подпоил меня в
квартире судьи Щеколдиной, подбросил
мне ее драгоценности, а потом вместе с Иркой разыграл этот подлый спектакль на
следствии и в суде.
Он был моложе нас с Иркой года на три, и тогда у него была щекастая
откормленная ряшка невинного младенца.
Но людей не проведешь. Они знали ему цену. Передо мной всплыла картина суда, как
он, верный сын Щеколдинихи,
заученно твердил гнусную ложь, что я вторглась в их квартиру, обманом заставила
открыть сокровищницу семейства
Щеколдиных, дабы грабануть оную... И все скулил, жаловался: "Перед мамой я
виноват... Маму мне жалко!" В том смысле
виноват, что привел в дом воровку...
Он, конечно, здорово изменился за эти годы, ряха опала, молочный
сосунок превратился в молодого мужчину,
глаза его потеряли пуговичную бессмысленность, когда главным для него было
только одно - тяпнуть, закусить и трахнуть!
- что они и отражали, и смотрели теперь на меня почти растерянно, с какой-то
неясной печалью и виноватостью. Но все это
я разглядела только потом, а в первый миг моя ярость обрушилась не на него, а на
эту кретинку, которая посмела открыть
двери моего дома, моего убежища, моей крепости этому гаду. Я, задыхаясь, начала
орать на нее.
Она залилась слезами.
- Вот всегда так... Всегда! Хочешь как лучше! Да что я вам, рабыня?!
Зюнька с силой воткнул ножик в доску, поморщился и сказал:
- Кончай эту оперу, Лиза... Пацана разбудишь! Тут я и заткнулась.
Просто поверить в такое было нельзя.
Но уже шлепали где-то по коридору босые ножки, на пороге, сонно
морщась, встал Гришунька, в своей байковой
ночной рубашонке, спросил:
- Мамочка, где мой горшок?
Я молчала, разглядывая его.. Он был какой-то квелый, с бледным, почти
серым, заострившимся личиком. Его
зачем-то совсем коротко остригли, отчего ушки казались большими. Ручки и ножки
истончились, и он был похож на какойто
увядший росток, который пересадили из теплицы на неухоженную землю.
И глаза были перепуганные, наплаканные и какие-то повзрослевшие.
- Он хреново самолет перенес. И вообще с животиком что-то. Видно, съел
не то. Я читал в справочнике... - пытался
что-то объяснить Зюнька.
Но я его уже не слушала, подхватила Гришку на руки, ткнулась лицом ему
в маковку и утащила в ванную. Усадила
на горшок и села рядом, на пол, взяв его руки в свои.
Он сидел сгорбившись.
- Ну и где же ты был, Гришка? - Наверное, я спросила то, чего
спрашивать не стоило.
Он отвернулся и, помолчав, сказал:
- Я не знаю... Мы ехали-ехали, потом плыли-плыли, потом летелилетели...
Скрипнула дверь, и в ванную протиснулась пуделишка. Она присела у
порога и деловито сделала лужицу.
- Вот видишь, ты просил собачку. Теперь у тебя есть собачка, - сказала
я.
- Я больше не хочу собачку... - Он наморщился и только тут бросился ко
мне, крепко обнял за шею и прижался,
шепча:
- Я буду слушаться... Только ты меня больше не отдавай!
От него пахло чужим. И я его мыла, усадив в джакузи, налив в воду
пенящийся детский шампунь, дала ему выпить
таблетки, немножко угля. Потом закутала в мой банный махровый халат, который он
особенно любил, и отнесла в детскую.
Варечка скулила и царапалась коготками, намереваясь взобраться на его кровать. И
в конце концов я ее пожалела, уложила
в его ногах. Щенок почти сразу заснул. И он тоже заснул почти сразу. Я долго еще
не могла от него уйти, потому что он
вцепился в мои руки сильно, почти до судороги, будто боялся, что я снова куда-то
денусь.
Когда я вернулась в кухню, оскорбленной Арины уже не было. Только тут я
разглядела стоявший у окна кожаный
чемодан, детский яркий рюкзачок и пару новых игрушек для Гришки: надувной
крокодил для пляжа, собранные в башню
яркие кубики "Лего".
И не без удивления увидела, что Зюнька продолжает деловито готовить
судака. Довольно умело переворачивает
лопаткой на сковороде шкварчащие сочные куски с коричневой корочкой и посыпает
их крошевом из синего южного лука и
еще какой-то зелени. Он уже извлек из багажа чистую футболку с эмблемой "харлеядэвидсона"
на груди, видно, для
приличия.
Он вел себя так, будто находится в собственном доме, и в этом было чтото
от прежнего Щеколдина, который
всегда считал, что если не весь мир, то как минимум наш город - это его епархия,
где никто не смел ему возразить и где он
творил все, что ему вздумается.
- Трескать будешь, Басаргина? - спросил он. - Учти, рыбка азовская,
такие в нашем водохранилище вымерли...
Чуешь, как пахнет?
Я была так ошеломлена, что с трудом понимала, что происходит. Я
пережила две недели одиночества, Гришка снова
со мной... Но что все это должно означать? Что за этим кроется? И что дальше?
Какой-то их расчет, их выгода, их условия.
- Откуда вы взялись, Зюнька? - как можно спокойней спросила я.
- Круиз по Волге. Скатились вниз, потом по каналу до Ростова... Мутер
хотела, чтобы я парня родичам показал. В
Таганроге и Мариуполе Щеколдиных - не считано! Дядьки-тетки, даже одна прабабка
есть, Федора Юхимовна...
Трухлявенькая такая! Девяносто три года. Я ее и сам не видел никогда. В общем-то
классно прокатились. Теплынь, на Волге
пусто, как вымерло все. Корыто это, яхта, ходкое, только качало все время,
укачивало мужичка. Он совсем раскис, ничего не
ел. Ну а потом затемпературил... Ну куда мне с ним? Так что я его за шкирку и в
Ростовский аэропорт...
Он все бубнил, как-то нехотя, через губу, явно недоговаривая, и вдруг
сказал угрюмо:
- Может, нальешь капелюшечку? Со свиданьицем? Все-таки сколько не
виделись?
Я молча ткнула пальцем в шкафчики.
Он оглядел коллекцию в "винном" отделении, буркнул: "Ни хрена себе
батарея..." - выудил бутылку натурального
"Порто", посмотрел на просвет, вышиб пробку.
Отхлебнул из горлышка.
- Ты ж не на скотном дворе, Зиновий. В приличном доме у приличной дамы.
Привыкли вы там у себя из корыт
лакать! Извольте вести себя пристойно...
Я отобрала бутылку, выставила на столик посуду, фужеры, усиленно
изображала гостеприимную хозяйку, а в
висках все билось горячо и смятенно - что дальше-то?
- А ты все такая же, Басаргина, - ухмыльнулся он. - Все тебе не так.
Все по-своему гнешь.
Наверное, мне надо было бы поосторожничать, изобразить полную приязнь к
нему, может, даже кокетнуть слегка,
тем более что я всей кожей ощущала, как он посматривает на меня, хотя и как бы
мельком, вскользь, не прилипая зрачками,
но с тем удивлением, кое безошибочно свидетельствовало о том, что он сравнивает
меня теперешнюю с той тощей
дылдообразной особой, которую они с мамочкой отправили на отсидку. И если
честно, мне было приятно это его обалдение.
Но это был хотя и изменившийся, но тот же Зюнька, который никогда
ничего не делал без выгоды для себя и своей
мамочки. Но в мой дом его привел Гришунька. Если бы не он, Арина вряд ли
впустила бы Щеколдина сюда. И выходило
так, что Гришкой они воспользовались, как отмычкой, как поводом, чтобы подойти
ко мне впритык, и ничего, кроме какойто
неведомой мне пока, но явно продуманной и новой подлянки, за этим актом мне
ждать не следует. И та волна почти
безумного счастья, которая накрыла меня, когда я ткнулась лицом в макушку моего
солдатика, вдохнула его запах, когда он
прижался ко мне всем своим тельцем, уже опадала, и все более нарастало мое
недоверие, мои страхи, тревожное
предчувствие, что вот-вот начнется еще неизвестный, но, как всегда у меня бывало
со Щеколдиными и Кеном (а я не
сомневалась, что он ко всему этому причастен), торг.
На этот раз они все просчитали безошибочно, они знали, что ничего
дороже Гришки у меня нет. Но что они мне
готовят еще? Я отодвинула от себя тарелку и сказала:
- Вот что, Зиновий Семеныч... Лопать твоего судака мы будем потом.
Давай телись. Что все это значит? Что вы там
с мамочкой еще надумали? Ты же по своей воле и пукнуть не можешь! Или это все
игрушечки Тимура Хакимовича? Это же
он тебя с Гришкой на своем корыте по Волге прогуливал.
Зюнька бледнел медленно, загорелое лицо его становилось серым, он долго
жевал сигаретку, потом выплюнул и
вздохнул:
- Вот черт! Я же знал, что все так и будет... Дура ты все-таки,
Басаргина! И между прочим, полная... Может, для
тебя я все еще полено дубовое... Только не полено я! И если хочешь знать, я сам
себя все эти дни, как вон того судака, на
сковородке поджаривал! Пока не дошло - поздно все... Опоздал я...
- Куда опоздал?
- Да всюду! Его ж для меня никогда как бы и не было. Тем более мутер
все зудела: "Не твое!" Через Ирку, мол;
полгорода прошло! Губошлеп ты, мол, которого на крюк цепляют... Так что я и
думать про него забывал. Ну шевелится там
что-то вроде головастика... Что-то такое, еще безмозглое, которое ничего не
знает и не понимает! Да еще и Ирка издеваться
стала, когда дошло до нее - захомутать меня у нее не выйдет: "Может, твой, а
может, и не твой..." А тут недавно заявилась
расфуфыренная, где-то бабок, видно, нагребла, с мутер пошушукались, а у нас как
раз этот самый Кен вокруг мамочки
вертелся. В общем, я не знаю, что там за толковище у них шло... В общем,
приволакивает она его, перепуганного до икоты,
и заявляет: "Твой!" А он уже не головастик, в пеленках, он же уже человек,
понимаешь! И ее в упор не видит, "тетей"
зовет... А она ему ухо выкручивает: "Мама я, а вот это - папочка!" А он ее
боится, меня боится, всех боится... Мы его
игрушками заваливаем, а он по ночам под кроваткой прячется и плачет. Мутер
говорит: "Привыкнет!" Но я-то не слепой,
без очков вижу - до лампочки ей пацан... Опять она какую-то свою игру играет,
только на этот раз перед этим косоглазым
хвостом виляет.
- А что ему от нее надо?
- Не знаю. У моей мутер знаешь как? "Делай это!", "Не делай того!". "Я
лучше тебя знаю..." Вот и на этот раз:
"Свези его куда подальше! Ну нашим покажи..." Вот я его и поволок... Только
замолчал он!
Зюнька налил вина, выпил и вздохнул:
- Как немой... Молчит и молчит. И даже не плачет. У нас одна каюта
была. И как-то ночью слышу, бормочет:
"Мама, мама..." Я сунулся, а он горит весь. Ну что я, зверь, Басаргина? На хрен
мне все эти родственные церемонии с
таганрогскими шашлыками... Знаешь, до чего додумался? Если бы не ты, так его бы,
может, уже и на свете не было? Может
быть, он уже где-нибудь приютские макароны лопал! Думаешь, я не знаю, как она
тебе его подбросила? Я про тебя,
Басаргина, знаю все, что знаешь о себе ты сама, и немножечко больше... Только
вот вроде бы так все выходит, что пацан там
должен быть, где его нормальный дом. Нет, ты не думай, я от него не отказываюсь.
Только какой я ему папочка? Стыд
один... А пацан, он знаешь ведь какой! Он удивительный пацан!
- А как же... мутер? - спросила я.
- М-да... - почесал он затылок растерянно. - Мне она, конечно, врежет.
Только по-другому нельзя. Ты не думай,
Басаргина, я деньжат подбрасывать буду... Телка вот эта мордатая, которая его
зализала, обрыдала всего, это нянька, что ли?
Давай с этого и начнем: няньку я беру на себя! А вообще я знаешь как понимаю!
Тут, с тобой, у него совершенно другая
панорама перспективы. Москва же... Тем более ты с языком. Он у тебя в момент по
инглишу залопочет... А я мешать не
буду. Ну, может, только так, иногда... На часок закачусь... Если не прогоните!
Я молчала.
Конечно, я догадывалась, что дело было не только в Гришке.
В отличие от Щеколдиной-мутер, Зюнька, видно, не забыл то, что они со
мной сотворили когда-то. И кажется, я
сильно преувеличивала его дебильность. Всю жизнь мутер водила его на поводке, в
наморднике и приучала, как бобика,
выполнять ее приказы не раздумывая. Но что-то там в этом забалованном парне еще
оставалось девственно-невинным и
нетронутым, и, по-моему, Гришунькино одиночество, его ужас перед чужими, его
бездомность так бы не тронули его, если
бы когда-то в своем детстве он не переживал чего-то похожего. Если я не забыла
того, о чем сплетничала Горохова, то
сопливого Зюньку мутер, занятая учебой в юридическом, а затем судейскими делами,
держала на расстоянии от себя,
перебрасывая от одного родственника к другому, что-то там у нее не складывалось
в семье с мужем - лектором общества
"Знание", и несколько лет они жили отдельно друг от друга, хотя формально и
оставались семьей, поскольку развод мог
лишить их партийной непорочности.
Мое молчание Зюнька понял как-то по-другому. Он поугрюмел.
- Басаргина, Басаргина!.. Может, я сдуру к тебе? Может, тебя это не
устраивает? Тогда скажи - как? Главное, чтобы
ему было нормально! Скажи - я все сделаю!
- Балда, - сказала я наконец. - Ты же сделал!
И начала реветь.
...Мы просидели с ним в кухне до утра. Я все время бегала в детскую, я
боялась, что мне все это снится. Мальчонка
спал спокойно, дышал ровно. Пуделишка похрапывала, свернувшись в мохнатый
клубочек в его ногах, а нянька Арина,
разобиженная, лежала в дальнем углу на своей постели и, отвернувшись к стене,
делала вид, что читает при ночничке
"Лолиту". Наконец она не выдержала и сказала мне сипло:
- Что вы гоняете туда-сюда, будто меня нет?
По-моему, она считала, что я ее жестоко унизила при постороннем
симпатичном парне, и разделить нашу трапезу
категорически отказалась. Мне было как-то не до ее закидонов.
И Зюнька, и я, не сговариваясь, старательно избегали самой больной темы
- как они поступили со мной когда-то.
Мы словно переходили Волгу по первому тонкому льду, старательно обходя черные
плешки промоин и парящие полыньи.
Зюнька лишь мельком обмолвился, что Ирка Горохова уже уехала с кем-то на юга и
клятвенно пообещала больше вблизи
него не возникать. Так же вскользь он помянул Кена, в том смысле, что тот еще
при Туманских присматривался к местным
судоремонтным мастерским, заброшенным еще с девяностого года. Мастерские уже
растащили в куски, на стапелях еще
стояли не порезанные на лом две самоходные баржи, на которые не успели поставить
двигатели и которые его очень
интересовали.
Больше Зюнька ничего не знал, кроме еще одного: "По-моему, он под мутер
клинья бьет..."
Чему я, зная Тимура Хакимовича и его склонность к особам скандинавскоприбалтийского
типа не старше
двадцати пяти, просто не поверила.
Это было как бы совершенно ненужное упоминание имен, с которыми у меня
(возможно, и у него) были связаны
очевидные малоприятности, и мы торопливо переключились на более приятное. Более
приятным для нас с ним был наш
город, наше детство. Мы с Зюнькой долгие годы шлепали в одну школу, только я его
опережала на три класса. Учителя у нас
были одни и те же, и мы дружно ржали, вспоминая нашего физрука по кликухе Месье,
тощего, как жердь, престарелого
бабника, который красил волосы, усики и баки, изо всех видов спорта признавал
только фехтование на шпагах, рапирах и
эспадронах и жутко любил выступать на школьных вечерах самодеятельности, гикая и
сигая в летящем шпагате на учебный
манекен, который протыкал своей рапирой. Костюм для фехтования, узкий камзол и
короткие панталончики из белого
полотна, был уже старый, и он штопал его и подлатывал, потому что купить новый
по нынешним временам не мог.
Фехтовальные защитные маски он тоже чинил сам, затягивая дырки проволочками, и
мы боялись его фехтовальных бзиков,
потому что запросто могли получить в лоб укол или проткнуть глаз.
В каждом городе есть свой сумасшедший. У нас он тоже был -
привокзальный алкаш Насос, который,
наклюкавшись, забирался на постамент памятника Ильичу и произносил многочасовые
речи, как с праздничной трибуны,
приветствовал невидимые колонны трудящихся и орал: "Привет труженикам девятого
банно-прачечного комбината!
Пятилетку в четыре года! Ура-а-а!" Мильтоны его не трогали, потому что это было
бессмысленно: все знали, что у него есть
справка из психдиспансера, и, когда он засыпал, на площадь за ним с тачкой на
четырех колесах приходила мать, тихая
старушка. Она грузила сынка на тачку и везла домой.
Зюнька знал все, что знала и я, катался на ледянке с того же раската,
вылетая на лед Волги, ходил на "протыр" на
киносеансы для взрослых, в кинотеатр "Садко", он тоже застал времена, когда
никаких видиков не было, и малолеток по
вечерам в кино не допускали, "смыкал" на мормышку окуньков, когда Волга
заковывалась и весь город высыпал на лед,
крутил коловоротами дырки для подводного лова, помнил, как громкоговоритель на
набережной пел голосом молодого
Кобзона "Пока я ходить умею...".
Отцы и матери города, тогда исполкомовского и райкомовского разлива,
мормышками не баловались, но считали
своим долгом показать себя трудовому народу и прогуливались по набережной, чинно
беседуя о судьбах любимой Родины
вообще и вверенного им города в частности.
На лед выезжала гуманитарная автолавка, такой синий фургон, с которого
продавали, спасая от мороза рыбачков,
водяру в розлив, бутеры с колбаской и красной икрой (тогда она стоила копейки),
и отгуливающими выходные народами
овладевало всеобщее воодушевление. Я крутилась возле Панкратыча, который,
закутанный в тулуп, в меховом треухе,
валенках с галошами, сидел, как памятник самому себе, на ящике над дыркой во
льду, клюкал из фляжки и пытался
прогнать меня в тепло, домой. Выуженные полосатые окуньки, еще какая-то рыбья
мелочь прыгали по льду, я их собирала,
они пахли свежо и арбузно.
Во времена идиотской горбачевской борьбы с алкоголизмом автолавку уже
на лед не выпускали, закусь с колбаской
и икоркой тоже куда-то пропала, но все знали, что под старым мостом сидят с
пяток бабок с самогонкой в китайских
термосах и продают как бы чай. Иногда на лед выезжал местный грузин, дядя Левой,
у которого была будка по починке и
чистке обуви возле вокзала. Он вывозил якобы подышать свежим воздухом свою
бабушку, грузную старуху в черном,
закутанную в платки. Бабушка сидела в кресле, поставленном на лыжи, и даже менты
прекрасно знали, что под юбками у
нее громадная бутыль с чачей. Менты делали вид, что жутко борются, рыбаки делали
вид, что жутко их боятся, но морозище
и ветер равнял всех, и все алкали из одних и тех же источников. Правда, рыбаков
прибавлялось, и это было уже для многих
не зимнее развлечение, а рыбалка всерьез, продукты все дорожали и дорожали,
многое вообще куда-то исчезало из продажи,
и зимняя свежая рыбка становилась ощутимым подспорьем для многих семей.
А как-то даже я увидела нашего Месье, который неумело сверлил лед
коловоротом и, кажется, впервые
присоединился к добытчикам. Академик Басаргин, дедулька мой обожаемый, тихо
ржал:
- Мотай на ус, Лизавета. Чего там в Москве не придумывают, а Волга, она
все еще впадает в Каспийское море...
Любой указ на козе объехать можно... И Волге впадать туда же... Если, конечно,
ее каким-нибудь указом куда-нибудь не
прикажут повернуть! Перестройщики, мать их!..
Я досады и тревоги Панкратыча по малолетству не понимала Тогда больше
всего меня волновало то, что моя
соседка по парте, Горохова Ираидка, уже с гордостью напялила лифчик первого
размера, а на моей плоской грудке все еще
торчали два розовых прыщичка, что было по меньшей мере унизительно.
...Зюнька принес с собой то, что, казалось, осталось для меня далеко
позади: мой городишко, людей, которые знали
меня и которых знала я, времена, которые уже никогда не возвратятся. И
оказалось, что все это было для меня не просто
неповторимым, но самым главным, самым важным, и память о том, как я начиналась,
чем жила и о чем мечтала,
полыхнула вдруг остро и беспощадно, как будто я еще могла бы вернуться туда, к
самой себе, к живому деду, тогдашней
Гаше и тогдашней Гороховой, к Петьке Клецову, будто я уже не потрепанная особа
двадцати семи годов, которую вынесло
по кривой в столицу к делишкам, которые я не очень понимала и очень не любила, а
все еще та, прежняя, беззаботная и
простодушная, нетерпеливо ждущая, когда можно будет смыться в настоящую жизнь,
переступить порог дедова дома, за
которым - счастье...
О своих нынешних занятиях Щекоддин не распространялся, сказал только:
"Немножко "покрышевал" в Твери, в
одной команде... Но мутер дала по мозгам, когда в мэры нацелилась. Чтобы не
портил ей биографию. Так, кручусь по
мелочам..." И стал рассказывать, как все, кто знал внучку Иннокентия Панкратыча
Басаргина (а это был почти весь город),
пришли в восторг и изумление, когда на обложке дамского двухнедельника появилось
мое изображение. Кто-то
оборотистый смотался в Москву и прикупил несколько десятков экземпляров того
номера и толкал журнал с рук в три
цены, а вышибленный уже на пенсион по дряхлости Месье рассказывал всем, как
готовил из меня в школе классную
рапиристку, хотя это было полным враньем: в младые лета я бегала на городском
стадионе четырехсотку и прыгала в длину,
но даже до первого разряда не добежала и не допрыгалась.
Когда под утро он собрался уходить, сообщив, что должен встретиться с
каким-то московским приятелем, который
обещал ему новый двигатель для катера, я, совсем размякнув, сказала ему, что он
может приходить в мой дом к Гришке в
любое время дня и ночи. Он, подумав, отказался:
- Лучше не надо, Лиза, пока. Он же боится меня, как Бармалея. Дрожит
весь. Я позванивать буду. А там как
выйдет. Чего загадывать?
Он вынул из чемодана бумажник, хотел отстегнуть денег на Гришкино Я ДЕРЖУ УДАР...
...Меня не оставляло ощущение, что я все еще в "Системе "Т" и всех
прочих конфигурациях Туманских
посторонняя. Наверное, потому, что все эти деньги, акции, недвижимость,
транспорт, коммуникации были не мои. Я их не
выстрадала, не выстраивала, не собирала. Может быть, в делах Нины Викентьевны и
Сим-Сима тоже была большая доля не
только нормальной нудной работы, но и шалая удача, умение комбинировать, играть
напропалую, даже блефовать,
железная хватка Викентьевны тоже никуда не девалась, но это были - не моя удача,
не мое умение, не мои комбинации, не
моя игра...
И тем более хватка, которой у меня сроду не было. Единственное
серьезное, что было несомненно моим, - это
комплекс драной кошки, которую как ни молоти, как ни швыряй, а она всегда
приземляется на четыре лапы и умеет
вовремя смыться.
О том, чтобы смыться, теперь речи быть не могло.
Кен допустил ошибку. Я до сих пор не знаю, почему он так заторопился,
или кто-то, неведомый мне, и тогда и
сейчас заставлял его торопиться. Но то, что случилось вечером семнадцатого июля
на проспекте близ Речного вокзала,
одним махом все перевернуло. Как я ни любила моего Туманского, но, когда
стреляли в него, где-то в глубине души я
понимала, что он уже прожил крутую и вовсе не безгрешную жизнь, в которой он мог
(конечно, мог!) кого-то смертельно
обидеть, конкурентно выбить из седла, разорить, в конце концов. И если честно,
до этого дня я до конца не верила
Михайлычу, что за всем этим стоит Кен.
Но теперь-то стреляли в меня и хотели убить именно меня, хотя в общемто
вся вина моя состояла в том, что я
старалась просто жить, всерьез ни во что не вмешиваясь, ничего лишнего не
тратить из того, что мне досталось, все по той
же причине, что это не мое. Но оказывается, то, что на меня навалили кучу этого
барахла и проблем, уже не прощается, и то,
что мне досталась в действительности или в горячечном воображении посторонних
Большая Монета, - это уже смертельно
опасно.
Какой выбор мне оставляют? Плюнуть на все, только чтобы выжить, собрать
манатки, сказать любимому
Отечеству, которому все подыскивают и никак не найдут Великую Национальную Идею,
прощай? Оставить тут дедову
могилу, так и не отыскать и не дождаться из суверенной Моуравии хотя и
беспутную, но любимую мамочку, не видеть
больше Гаши, никогда больше не подседлать мою Аллилуйю да просто не поддать с
какими-нибудь мужиками и похлебать
ушицы на наших островах? Вообще не быть здесь больше никогда?
Вроде бы можно и так, благо и Гришке будет что оставить. Но ведь я же
не крыса, чтобы ушмыгнуть в нору,
обжираться любимым рокфором и все время принюхиваться, не запахло ли возле моей
норы отечественным котом,
который тебя вынюхивает, в общем, и там знать, что можешь получить именную пулю
в затылок. Просто за то, что ты - это
ты.
Я всегда боялась в себе этой белой ледяной ярости, которая приходила ко
мне только в минуты самой крайней
опасности и помогала выжить в самых безнадежных передрягах. В зоне со мной такое
тоже пару раз бывало. Когда я
посылала на хрен всех на свете, включая Главного Кукольника, обрывала все
веревочки и топала сама по себе, не
представляя, куда меня вынесет.
Прежде всего я устроила разнос Чичерюкину. Доказала ему, что он
занимается примитивной ерундой, то есть
печется о нашей телесной безопасности, как будто нынче главное оружие все еще
какой-нибудь "калаш" или гранатомет
"пчелка", а не точная информация.
Когда я попыталась разобраться, что у него есть о Кене за последние
месяцы, оказалось, что он отслеживал в
основном перемещения подконтрольного объекта, совершенно не интересуясь тем, чем
эти перемещения вызваны и чем
этот тип в действительности занимается. Кое-что мы нарыли почти сразу, и я
просто ужаснулась.
Сим-Сим предупреждал меня и предостерегал от опасности извне. Но вряд
ли даже он допускал, что Кен будет
выгрызать "Систему" изнутри, втихую, и кое-где уже прогрызся до скорлупы, до
оболочки. Оказалось, что тот литейный
заводик на Охте, во дворе которого и грохнули Туманского, за эти месяцы поменял
владельца, команда Кена методично
скупила акции, распределенные некогда среди работяг, довела пакет до
контрольного, управляющий, назначенный еще
Сим-Симом, в этом деле участвовал лично, и уже в августе они должны были
объявить о смене владельца.
Пошли всплывать и другие делишки. Присутствие Кена начинало
обнаруживаться куда ни ткнись, но мы явно
опоздали. Тимур Хакимович Кенжетаев уже абсолютно был готов к тому, чтобы
обрушить всю "Систему "Т", ободрать нас
до липки, с тем чтобы подгрести даже то, что останется, под себя.
Конечно, он был не один, кто-то его подпитывал, и схемы, по которым он
орудовал, были циничны, но почти
гениальны по задумке.
Но только проникать в их суть я стала слишком поздно, когда они уже
были приведены в действие.
Семнадцатого июля в нас стреляли, а уже двадцатого Кузьма Михайлыч
выложил мне на стол несколько
фотографий, на которых мой самый верный помощник и почти дружок Вадик Гурвич был
зафиксирован кем-то из людей
Чичерюкина в картинной галерее Гельмана, где он о чем-то толковал с вернувшимся
из Мюнхена Кеном. Вадик, судя по
склоненной хребтине и лакейскому выражению на молодой мордочке, изъявлял некую
готовность и преданность.
Я не знаю и, наверное, никогда уже не узнаю, кто из тех людей, что еще
оставались в офисе, предупредил Гурвича,
но на службу он больше не вышел, и в стенном шкафу в кабинетике на первом этаже
так и остался висеть классный
смокинг, вечерние брюки, несколько крахмалок и галстуков-бабочек, и остались
стоять лакировки, словом, полная
прекрасно сшитая где-то в Вене униформа для официальных приемов, в которую
Гурвич облачался, чтобы представлять
интересы Туманских на официальных толковищах. Квартира у него была в Мытищах, и
мотать туда, чтобы приодеться, ему
было не с руки. Приемы Вадим любил.
Больше я о Гурвиче никогда ничего не слышала.
Офис на Ордынке был, в общем, пуст, как барабан. Потому что именно по
совету Вадима я устроила на
европейский манер общий отдых для сотрудников и в Москве оставались только Белла
Зоркие, пара каких-то счетоводов,
охрана и шоферы, правда, тоже не все, в общем, в этом сонном июле и половине
августа ничего экстраординарного не
ожидалось, деловая жизнь в столице каникулярно замирала, и я только теперь
начинала догадываться, что офисная
безлюдность и отсутствие спецов, включая юристов, референтов и экспертов по
банковским операциям, не случайны и
продуманно организованы Вадиком, и ударила в бубны, предложив Белле немедленно
отозвать всех, кого только можно, из
отпусков.
- Это невозможно, деточка, - сказала Белла Львовна. - Все расползлись,
как тараканы, мы же сами всех шуганули до
августа... А это правда - насчет Вадика?
- Правда.
- Интересное кино. Значит, у нас был такой интеллигентный дятел?
Интересно, сколько он имел за стук? Впрочем, я
от него всегда ожидала какой-нибудь гадости! Он считал, что он гений и тут ему
некуда расти! Да черт с ним... Через пару
недель я выстрою перед вами штук двадцать таких Вадиков! С настоящими дипломами,
этикетом и языками... Только
выбирайте!
- Вы хотя бы представляете, сколько он скачал информации, Белла
Львовна? - обозлилась я.
- Да что с нами сделается? Летом в Москве никто серьезно ничего не
делает. Все только потеют. Дела пойдут в
сентябре. А к тому времени любая информация зачерствеет...
Мадам Зоркис засыхала, как пальма в аравийской пустыне. То есть худела.
И кроме этого процесса ничего ее не
волновало.
На следующее утро даже она поняла, что происходит что-то неладное.
Непонятности, если их можно назвать просто
непонятностями, пошли накатом, одна за одной. Элга Карловна только распечатала
официальный пакет из налоговой
инспекции, где сообщалось, что, по их расчетам, "Система "Т" недоплатила за
прошлый год какие-то совершенно
немыслимые суммы и что в течение трех дней мы должны отчитаться за то-то и тото,
а ежели этого не будет сделано, то к
проверке с изъятием документации в полном объеме приступит налоговая полиция,
как в мой кабинет не вошла, а почти
вползла, придерживаясь за стенку, Белла.
- Кажется, нам крышка, деточки... Хохлы погорели... А мы им всю
предоплату перегнали. Наличкой. В валюте.
Мелкими купюрами. Все шесть "лимонов"....
Оказывается, ей дозвонилась ее коллега с Украины, с какой-то станции
Акимовка, на юге, где торговая фирма
"Кобза" держала свою штаб-квартиру. С "Кобзой" Туманские имели дело все
последние годы, и фирма их никогда не
подводила. Каждое лето "Система "Т" забрасывала фирме наличку, которой "Кобза"
расплачивалась с поселянами за
кукурузу, то есть выдавала аванс и заключала контракты с предоплатой, исходя из
состояния посевов. "Кобза" арендовала
несколько элеваторов, откуда кукурузное зерно шло на переработку уже в Россию.
Но сегодня с утра украинская главбухша,
придя на фирму, обнаружила, что фирмы больше нет.
- Как это нет? - не понимала я.
- А я знаю? - обреченно сказала Белла. - Она только орет и плачет,
плачет и орет...
До Тулы, где на коммерческом аэродроме отстаивался наш вертолет,
старенький Ми-8, нас домчали на охранном
джипе. Экипаж уже нас ждал, и на этот раз ничего чинить не потребовалось и
лопасти крутились, как положено. Наверное,
потому, что в этот раз лететь нужно было Белле, а не мне. Летели вчетвером,
Чичерюкин и три бабы: Элга, Белла и я.
От Тулы до Ростова долетели без приключений, только всех тошнило от
трясучки и высоты. Эта чертова мельница
шла низко, внутри было жарко, пилоты сидели голые, в плавках, но в здоровенных
шлемах с ларингами и были похожи на
головастиков.
В Ростове не было топлива, и пришлось заночевать. Пытались заснуть
просто в вертолете на поле, потому что
бензовоз с керосином мог подъехать каждую минуту.
Пилоты, разобравшись, кто я такая, жаловались на жизнь и намекали на
премиальные за срочность и увеличение
жалованья.
Вспоминали Викентьевну, как она гоняла вертушку на охоту и добиралась
чуть не до Таймыра. Мне даже обидно
уже не было - ну летала, ну стреляла, только ее уже нет, а я их делишки
расхлебывай!
Чичерюкин молчал - видимо, чуял беду.
Из Ростова взлетели на рассвете, еще и солнце не поднималось, мелкое
море внизу было как серый шелк, местами
его пятнали длинные зеленые полосы гнилых водорослей, и пару раз я видела
маленьких черных дельфинов-азовок. Где
кончилась Россия, с чего началась суверенная Украина, черт его знает, до
пограничных столбов пока не додумались, но
скоро Азовщина осталась позади и пошли черноземы вдоль лиманов и озера Молочное.
Здесь и впрямь все было в кукурузе, поля ее лишь изредка перемежались
желтыми пятнами цветущего подсолнуха.
Кукуруза, казалось, никогда не кончится.
Но задрожал в раскаленном мареве силуэт элеватора, прорезалась линия
железной дороги, замелькали крыши
жилых домов. Долетели.
- Вечерять уходила - так они усе были. Утром пришла - ах ты боже ж мий
- ни одного чоловика! Того - нэмае,
цього - нэмае, компьютера - чорты унесли. - Симпатичная полная тетка в ярком
сарафане утирала платком слезы.
Это и была главный бухгалтер "Кобзы". Она привела нас в их офис -
кирпичный сарайчик, пристроенный к
пакгаузу, с решетками на окнах, голыми столами и сейфом в углу.
- Во, бачите, даже телефон срезали, - ткнула она дрожащим пальцем. -
Тут одна дама вечером с кавалером гуляла,
так бачила - на грузовик усе грузили! На грузовик... С ненашими номерами! Може,
кыивськими?
- Деньги давно получили? - закурив, остановил ее Чичерюкин. - Когда наш
инкассаторский броневичок у вас был?
- Та з мисяць уже...
- Деньги кому-нибудь платили?
- Та ни... Не сезон еще...
- В каком банке держали?
- Який там банк? - удивилась она. - Вот туточки усе було. Руководство,
управляющий наш Павлин Трохимыч,
менеджеры, уси, кто до охвису были допущены, вот туточки ночами по двое
дежурили... И охрана булы... с полиции...
Только снаружи!
- Ключи есть?
- А як же... - Она вынула ключи из сумки, покрутила и сказала: - Только
Павлин Трохимыч открывать в одиночку
не позволял. Только со свидетелем. Такие ж суммы!
- Да будет вам...
Чичерюкин отомкнул сейф, кивнул:
- Ну ясно...
Сейф был совершенно пуст. Вообще ни одной бумажки.
- Де ж воны? Выходит, и их забрали? - пробормотала тетка.
Михайлыч послюнил палец, потрогал полку в сейфе, посмотрел на
запачканный палец и покачал головой:
- Судя по пылюге, их уже как с месяц тут и нет. А может, и не было
никогда?
Женщина смотрела перепуганно, моргала очумело. Чичерюкин вынул из
бумажника фотку, показал женщине. На
снимке был Кен. Снимок был давний, он стоял на ступеньках перед домом Туманских
на территории и улыбался.
- Этого... знаете?
- Ну чтобы знать - так ни... А бачить, то есть видеть, это ж было. Вот
тут, в охвисе... Той зимой бывал. Этой тоже.
Завлекательный мужчина, даже ручки целовал. Все точно, недели три назад, как
заезжал. Управляющий сказал, что это его
дружок, специалист по вычислительной технике. Он в наш компьютер все лазил...
- Да уж, считать он умеет, - вздохнул Чичерюкин. - Все просчитал.
Действительно, другого такого специалиста
нету...
Тетка все интересовалась, кто ей будет зарплату платить и что теперь
будет вместо "Кобзы", но нам говорить уже не
хотелось. Когда возвратились к вертолету, Карловна задумчиво сказала:
- Если это то, о чем я могу логично думать, то завтра к нам придут
прекрасно проинформированные джентльмены
из коммерческого банка "Пеликан" и потребуют немедленно вернуть целевой кредит,
выданный под конкретные закупки,
которые мы исполнить уже просто не имеем возможности. Шесть миллионов. В
баксах...
- Ты про проценты забыла, Элгочка... - добавила Белла. - Двенадцать
процентиков. Плюс проценты на проценты.
Они и пришли. Правда, не завтра, а дня через четыре, два вежливых
мальчика с кейсами, и я вспомнила, что это
именно они Восьмого марта вносили ко мне в кабинет громадную корзину с чайными
розами и бронзовую статуэтку фавна,
играющего на свирели, старинной чеканки, "Е. С. Туманской от банка "Пеликан".
Они были достаточно сдержанны и не стали меня тыкать носом в документы,
которые готовил Вадим и которые я
подмахнула почти не глядя. Там была в текстах такая почти незаметная
загогулечка, набранная мелким шрифтом, в которой
говорилось, что банк "Пеликан" вправе востребовать кредит в случае
необходимости. Эта самая необходимость, видно, их и
припекла. На все про все мне отводилось семь дней.
Зоркие мобилизовала все свои связи и двинула по другим банкам. В смысле
перезанять. Но волна была уже
пущена, "Система "Т" стремительно теряла лицо, и в одном торговом доме, который
запросто мог нас выручить, вежливо
поинтересовались, когда у нас отберут и пустят на торги офисное помещение на
Ордынке, с гаражом, конечно, и как гараж
будет продаваться, со всем автопарком или без.
Мы с Элгой вылетели в Ригу. Мне было жаль Карловну: города, в котором
она когда-то жила и который обожала,
она не увидела - у нас совершенно не было времени. Мы изъяли из рижского банка
все, что оставил и передал мне Сим-Сим
в ценных бумагах, чеках на предъявителя, векселях, купчих, документах на
недвижимость и в прочей мутоте. Из ящичка в
депозитарии я, ко всему прочему, забрала резиновый кисет с камешками.
Неотшлифованными, похожими на цветные
стекляшки. Я хотела протащить их через таможню в трусах, но Карловна отобрала
кисет, сказав, что, если меня прищучат,
это будет полный крах всему, а если ее - я еще смогу удержать дело на плаву. И
мы обе страшно трусили, когда шествовали
мимо таможенников в Риге и потом в Шереметьеве. Но проскочили без проблем. К
первому августа на работу стали
выходить отпускники, но мы почти всех заворачивали на неопределенное время в
новые отпуска, но уже без содержания, и
оставляли только тех, кто был действительно нужен и понимал, что, если грохнется
Дело, грохнется и он.
В четыре дня я продала все, иногда почти за бесценок, из того, что было
за рубежом. Мы выгребли все загашники в
нашем мини-банке, пытались заложить электронику, накопившуюся на складах, и тутто
я получила мощнейший удар под
дых, потому что Нострик хакерно проломил систему защиты банка "Пеликан" и
выяснил, забравшись в файлы банка, что
это не банк, а сам Тимур Хакимович Кенжетаев соорудил "Системе "Т" кредитную
ловушку. То есть сыграл своими
деньгами свою собственную игру. Он давно подкармливал, пас и контролировал эту
самую "Кобзу", но при Викентьевне и
Сим-Симе провернуть давно продуманную комбинацию не решался. И только я
позволила ему сыграть мощно и успешно.
Если считать, что за "Пеликаном" стоял Кен, что "Кобза" тоже была фактически уже
его, получалось так, что он дал в кредит
сам себе свои собственные деньги, ликвидировал "Кобзу", концы которой теперь ни
одна собака не сыщет, вернул себе свои
же шесть "лимонов" и заработал еще столько же, да еще с процентами, которые
"Система "Т" должна была спешно вернуть
"Пеликану", то есть ему же.
Иногда мне казалось, что все это его просто развлекает, что он
забавляется с брезгливой иронией, наблюдая за тем,
как в общем-то еще довольно молодая дурочка пытается тягаться с этим барбосом.
Но забавой это все-таки не было. Для
того чтобы позабавиться, в людей не стреляют.
И мы вылезли! Выкарабкались! Последнее, что я продала, была уникальная
обстановка в доме на территории,
включая старинные люстры, царский столовый гарнитур с мозаикой и малахитовое
трюмо.
Их купил какой-то араб-дипломат, не то из Кувейта, не то еще из какойто
персидской тмутаракани. В дом на
Кипре тоже должны были въезжать новые хозяева, и нашим пришлось вернуться в
Москву раньше времени. Мы выстояли!
Я помню это ощущение победы, счастья, почти полета, когда в первых
числах августа вся наша шарага собралась на
территории, совершенно пустой дом сиял огнями, в кабинете Сим-Сима оставались
только стеллажи с книгами, по залам с
голыми стенами бродило эхо, от бильярда оставались только отметины на паркете,
но впервые я начала понимать, что это
уже не посторонние люди. Элга, Белла, Михайлыч, кое-кто из тех, даже имена
которых я еще толком не помнила, но
непонятным образом образовавшееся единство, наша команда. И даже постоянно
брюзжавший и ехидничавший Нострик,
коляску с которым детвора, гикая, хохоча, дружно катала по комнатам, уже
становился нужным для всех, своим, словом,
человеком, с которым можно быть вместе, не опасаясь подлянки и удара исподтишка.
Самое странное было то, что именно в эти дни все накопленное мною,
вызубренное вдруг стало оживать,
проясняться до прозрачности, и я почти отчетливо видела, как надо будет очищать
"Систему" от лишнего, всех этих
бесчисленных, в общем-то неподконтрольных фирмочек, обществ и каких-то
самоедских контор, которые висли как
водоросли на днище корабля, как надо будет отпочковать транспортников,
избавиться от этого дикого числа людей, которые
привыкли изображать дело, а не делать его, в общем, я больше никого не боялась.
Прежде всего самой себя. Уверовала раз и навсегда - я смогу!
И тут ударило семнадцатое...
Наверное, когда-нибудь очень умные люди напишут тома исследований, в
которых разложат все по полочкам,
параграфам и разделам и все разумно объяснят - и про непомерные отечественные
госдолги, и инфляцию, и волну крахов и
банкротств, которая началась где-то не то в Гонконге, не то в Корее и,
вздымаясь, как цунами, сметая все на свете,
покатилась на запад и накрыла попутно Россию, но я-то больше всего запомнила
совершенно пьяненькую издательницу
двухнедельника Викторию Рынду, которая приплелась ко мне домой, как говорится, с
протянутой рукой:
- Дай денежку, девушка... Мои гоголи не разбегаются, за бесплатно
пишут, а все одно - накрывается журналишка...
- Сама такая, - призналась я.
- Никто не дает. Все только просят... Как думаешь, надолго этот новый
бардак?
- Увидим.
А что мне еще было ей сказать?
Когда совершенно обескровленная усилиями Кена "Система "Т" пошла
рассыпаться ко всем чертям, я ломала
голову над тем, как сохранить хотя бы остатки того, что сохранить уже было почти
невозможно. Захлопнулись ставшие
бессмысленными валютки, рубль снова пошел на подтирку. Явственно возник призрак
того, о чем все и думать забыли, -
голода. И петля стала затягиваться на горле миллионов, - от потрясенной
челночницы со своими тюками, сидящей на
опустевшей ярмарке, до бизнес-чижика, погоревшего на играх с госбумагами.
И только моя Гаша невозмутимо констатировала:
- Опять обосралися... И еще она сказала:
- И чего выть-то? Хотели на шармака на горбу у всей вселенной в рай
въехать - чтобы брать, да без отдачи. Вот и
получили... Может, и еще получим. Впервой, что ли?
И еще она сказала:
- Выкрутимся. Я выкрутилась. Мы.
Правда, нас осталось на Ордынке всего девять человек. Я думаю, дело не
в том, сколько человек вкалывает вместе, а
каких.
Это Белла.
Это Элга.
Это Нострик.
Это Чич.
Это Арина - секретарь и на посылках. Иногда ее посылают очень далеко.
Это Морозов - автор напитка "кваджи", принесший еще четыре новые идеи и
застрявший при нас навек.
Это Костяй - единственный разгонный водила и вся наша охрана.
Это я.
Есть еще девятый, незримый член команды, о, котором знаю только я. Если
бы не он, осенью девяносто восьмого
нас бы просто вышибли из нашего офиса насовсем. Правда, мы и так теснились
только в двух комнатах, сдав остальные в
поднаем, но, в общем, мы дожились до того, что нам нечем было платить за
телефоны и электричество. Он молча приволок
мне деньги. В долг, конечно.
Это Зюнька.
По-моему, нормально. Нина Викентьевна Туманская, зачиная "Систему" в
девяносто втором, имела в своей
команде четверых.
Конечно, это уже не корпорация. Но название мы сохранили. "Система "Т"
- это неприкосновенное. И это уже
немало. Сколько их, фирм, торговых домов, банков с гордыми и чаще всего нелепыми
именами, уже заглотала черная дыра
неизвестности. А мы - все еще есть. А главное - будем. Снова.
Моя Гаша, как всегда, права. За одного битого двух небитых дают. Мы
очень осторожны, замкнуты и скупы, как
нищие. Хотя денежки уже начинают водиться.
Раз в неделю мы чешем к Цою, в "Сим-Сим", кредита он так и не вернул
еще, но кормит всех бесплатно. Больше
всех, конечно, погорела я. Но умудрилась сделать немыслимое. "Система "Т"
всерьез никому ничего не должна. В отличие
от прочей России.
От прежнего величия у меня осталась Аллилуйя, которую я свела в
Плетениху, к Гаше, где ее держат в хлеву вместе
с двумя коровами. Остальных лошадей вместе с конюшней, домом и всей территорией
пришлось отдавать за долги. Но
Аллилуйю я увела втихую. Просто представить не могла, что к ней прикоснется еще
кто-то. Дядя Ефим чистит ее и
временами проминает под седлом. Гаша ругается, но кормит.
Новое лето Гришка провел у них. Не Кипр, конечно, но терпимо. В Москве
в детсад (новый, который подешевле)
мы с ним ходим уже свободно, без охраны. Кому нужен человек без денег? Я
собиралась было расстаться с Ариной, по той
же причине, но она взмолилась, чтобы я ее не вышибала. Чтобы она вообще не
свихнулась от безделья в ожидании Гришки,
когда он в детсадике, я ее привела на Ордынку. Ничего, привыкает.
В общем, квартира, и очень приличная, у меня все-таки есть. Еще остался
"Дон Лимончик", который мне привели в
божеский вид после истории возле Речного вокзала.
Банк "Пеликан" лопнул тогда же, после семнадцатого августа. Тогда же
куда-то из Москвы исчез и Кен. О нем до
сих пор ходят странные слухи. Говорят, что в том августе он еле унес ноги от
каких-то "братков", которые ссудили ему
какую-то мощную сумму в валюте. Он якобы спустился на яхте "Хантенгри" до
Астрахани, там продал ее местному
икряному воротиле и отправился своим ходом куда-то в глубины родного Казахстана.
Говорят, что кто-то из наших видел
его в Греции, где он содержит мотель, в который принимают всех, кроме туристов
из России. Еще говорят, что его давнымдавно
пристрелили в крутой разборке в том же августе и он похоронен на
домодедовском кладбище под другой фамилией. А
Белла слыхала от одной дамы, страдающей сердечно-сосудистыми по причине жуткого
веса, что Тимур Хакимович лежал с
нею в швейцарской клинике, оплатил пересадку сердца, но сердца не дождался.
Намекают на совершенно невероятное:
будто он ходит конспиративно в финансовых экспертах и советниках Центрального
банка и ему сделали пластическую
операцию, чтобы он мог исполнять приватные поручения за пределами.
По-моему, все это треп. Но одно я знаю точно: где-то он живет.
Существует.
Михайлыч тоже в этом уверен. И все еще ждет своего часа. А я, как это
ни нелепо, Кену благодарна. Он стал моим
учителем. Учат не только те, кто любит, учат и те, кто тебя ненавидит. Так что
танцкласс под его присмотром я прошла еще
тот.
Сейчас главный головастик у нас, мозговой Геркулес и проектант Нострик.
Мы все ходим под ним и виляем
хвостиками. Попутно подрабатывая по мелочам, Нострик отрабатывает проект
недорогого, предназначенного для пацанвы и
молодежи интернет-кафе, с упором на провинцию. Такой типовой электронный
балаганчик. Никто еще этого не знает, но
Зюнька со своей мутер уже договорился, что раскрутку мы начнем с нашего города.
А там увидим...
Там мы будем, как говорится, посмотреть. Фирма веников не вяжет, мы все
еще живы, а это уже немало!
Закладка в соц.сетях
