Жанр: Детектив
Леди-бомж 1-2.
... ко всем чертям! Прислуживать очередной московской корове!
И делать из нее трепетную лань...
- Вы невоспитанны... - побелев, сообщила она. - Я никогда вам этого не
говорила. Из большого уважения к ее
чувствам. Вы же бандит, Симон!
- Есть немного... - согласился он и вышел.
ВЗЛЕТНАЯ ПОЛОСА
Розовая капсулка и убойной мощи пойло, намешанное по рецепту Элги,
сработало безупречно - сна ни в одном
глазу, я чувствовала себя так, словно готова отмахать марафонскую дистанцию. Я
впервые летела в вертолете, и это было
похоже на то, словно тебя сунули в бетономешалку. Все тряслось, ревели турбины,
и говорить не было никакой
возможности - только кричать. Вадим и пытался мне что-то растолковывать насчет
каких-то векселей, личных "авалей" и
банковских гарантий, но понял, что кричать мне в ухо бессмысленно, и отвалился.
В салоне бывшего армейского МИ-18, переделанного под личную колесницу
Н. В. Туманской, было шесть кресел,
привинченный между ними столик, в отдельном отсеке помещалась подвесная койка,
накрытая шкурой белого медведя.
Там же была стойка для охотничьих ружей, а на переборке висела фотография
хозяйки в унтах, красном стеганом
комбинезоне, с карабином в руках. У ног ее распластался тот самый медведь, шкура
которого и была представлена на койке.
Оказывается, Н. В. Туманская умела и такое...
В иллюминатор почти ничего не было видно, его заливали косые струйки
дождя, сверху было черное небо, снизу -
черный беспросветный лес, и было и без слов понятно, что мы летим не в Москву, а
куда-то на север, в настоящую
Тмутаракань, во всяком случае, не собираемся заруливать в цивилизованную Тверь и
оставляем далеко на западе северную
столицу.
Четыре кресла из шести были заняты, рядом со мной сидел Гурвич, впереди
светил розовой лысиной
расхристанный толстячок в перхоти, которого мне представили как главу
юридической службы и который уже нагло, не
моргнув глазом именовал меня "Нина Викентьевна", а рядом с ним кивал башкой
главный охранник, тот самый,
окорокообразный. Все дремали, и только он то и дело вздергивался и выворачивал
шею, каждый раз убеждаясь, что я на
месте. У него была смешная фамилия - Чичерюкин, но больше ничего смешного в нем
не было. Он прилип ко мне, как
пластырь, следил настороженно за каждым движением и пережевывал в мозгах каждое
мое слово.
Сопровождал он меня и за несколько минут до отлета, когда я уже
полностью прибарахлилась, навела полный
марафет, вертолет грел двигатели, но я потребовала, чтобы мне показали Гришуню.
Мол, как он там, и без свидания с ним -
ничего делать не стану.
Мой мальчишечка спал на одной из коек на "вахте" как убитый, уткнувшись
мордашкой в подушку, только розовая
попка торчала из-под одеяла. А на второй койке сидел и читал книгу Клецов в
трусах и тельняшке. Он сделал из газеты
колпак на лампочку, чтобы свет не попадал на ребенка, горшок был наготове, а
Гришкины ползуны сушились на веревочке.
Клецов поднялся, недоуменно разглядывая меня, и это было смешно. Но
все-таки узнал и сказал очумело:
- Это ты, что ли? Чего вырядилась?
- Мне работу дали, Петя. - с воодушевлением сообщила я. - Считай, что
все это - спецовка! А вообще-то я тебя
отмазала... Так что тебя никто не турнет. Этот хмырь, который Семен Семеныч,
согласен считать все, что было, включая
пивко, легким недоразумением... Так что ты в полном порядке! Скажи мне
"спасибо"...
- Какое, к чертовой матери, "спасибо"? Какую работу тебе дали? Ты во
что опять вляпалась, Лиза?!
- Без комментариев! - пригрозил мне скучным голосом Чичерюкин. - А ты,
Клецов, мне еще объяснительную
должен... Что вы там с напарником таскали, сколько вылакали и чем закусывали.
- Ты один за Гришкой смотришь? - перебила я его.
- Да нет... Сидела тут тетка. Я ее спать отправил...
- Вот что, Петь! - задумалась я. - Я его тут ни на каких теток не
оставлю. Давай-ка утречком собирай все бебехи и
вези его к Гаше! Прямо в Плетениху... Там у нее внучат - целый конвейер, где
четверо - там и пятый. Вот ей я доверяюсь...
- Хорошо, Лиз... Пусть так... - кивнул Петро.
- Ничего хорошего, - твердо сказал охранник. - И ничего "так" не будет!
И этот шкет останется здесь, на
территории, при Глашке Мухиной. А вот тебя лично я не держу. У тебя же отгулы?
Вот и отдыхай! А тут найдется кому
понянчить...
- Ничего себе шуточки! Это что же вы, ребенка в заложники оставляете?
Для гарантии, что ли? Чтобы я не
взбрыкнула? - начала соображать я.
- Разговорчики, мадам! - тускло глянул Чичерюкин. - Разъясни ей,
Клецов, - тут у нас не возражают!
- Вы что опять заплели? Во что ее впутываете? - окаменел лицом Петро.
- Она сама знает, - ухмыльнулся Чичерюкин. - А вот ты - не суйся... У
каждого свое корыто, что наливают, то и
хлебай! Пока наливают!
- Лизавета... Не смей... Понимаешь?!
- Такая жизнь, Петя! Надо... - Я похлопала его по плечу и рванула с
"вахты", только бы не объясняться, да еще при
этом барбосе.
Даже до меня дошло - Гришуньку они и впрямь придерживают с умыслом,
чтобы его вырвать у них, я на все
пойду.
И за всей этой плетенкой стала возникать точная и почти примитивная
продуманность, жесткая и в общем
жестокая беспощадность каждого шага любезного моему сердцу "Симона", истинного
хозяина всего этого имущества и
даже людей, господина Туманского...
Наконец из ночи высыпали пригоршни огней, цепочки уличных фонарей вдоль
крыш какого-то поселка, потом
сплошное сияние встало над плоскими крышами цехов, заводских труб и строений,
вертолет прошел над квадратным
черным прудом и сел возле древней, черной от копоти и сажи кирпичной водокачки.
Все стихло, и мы вылезли на травяной пятачок неподалеку от сквозных
заводских ворот. Трава была мокрая - здесь
тоже недавно шел дождь. Нас никто не встречал, только рыжая дворняга подошла и
издали начала нас рассматривать.
Потом из ворот выбежал толстый дядька в белой каске и светлом
комбинезоне, на раскормленной физии сияла
улыбка, и даже усы торчком, рыжие, с сединкой, тоже приветственно улыбались.
В руках у него был зонт, и хотя с неба уже ничего не капало, он
разлетелся именно ко мне, услужливо раскрыл зонт,
укрывая меня под ним, зачастил ласково:
- Заждались... Заждались! Но, в общем, все готово... Все на месте!
Прошу... Прошу...
Я протянула ему величественно руку в коричневой лайковой перчатке, он
чуть ли не лизнул ее, но тут же странно
заморгал, приглядываясь. Вадим не дал ему сказать ни слова, тут же оттеснил в
сторонку и что-то зашептал в ухо.
- Ага... - закивал тот. - Это я понимаю... Угу! А вот это не понимаю!
Ага... Именно он требует? Ага...
А я и недопонял...
Мне это надоело, и я капризно фыркнула:
- Ну, что же вы стоите? Ведите! Куда там надо?
- За мной! За мной! - Пересиливая оторопь, толстячок побежал впереди
нас.
Гурвич семенил рядом со мной, поддерживая под локоток, а я плыла, как
королевская каравелла под всеми
парусами и стягами, развевая полы широченного шелестящего шелком плащ-пальто,
щурясь сквозь желтоватые
притемненные очки в массивной оправе, скрывавшие истинный цвет моих глаз,
покачивая полями огромной летней
шляпы, которую я нахлобучила сверху парика в последний момент, придерживая на
ремне сумку-сундучок, в которой
ничего не было, кроме пудреницы и носового платка - вся такая величественная,
значительная и недосягаемая для
простолюдинов.
- Вы как? Через цеха идем? Или как? - с долей растерянности оглянулся
толстяк.
- Всенепременно, дружок! Всенепременно! - Я милостиво похлопала его по
плечу, а Вадим захрюкал. Оказывается,
он так смеялся.
Но технический директор этого заведения с трубами страдальчески
покосился на него и вдруг, щелкнув каблуками
и почтительно склонив голову, сказал:
- Только прошу поосторожнее, Нина Викентьевна! Печи, знаете ли...
Огонь!
Это он так показывал, что нашу экспедицию не отвергает, а лично меня
принимает за ту, которую он и был обязан
встречать. Юрист одобрительно хмыкнул, Гурвич заткнулся, Чичерюкин обогнал всех
и зашагал впереди, бдительно
озираясь. Приступил, значит, к своим охранным обязанностям.
Мне никто ничего не объяснял, и это было понятно - считалось, что я, то
есть она, здесь не впервой.
Так что до всего мне пришлось доходить своим умом. Я и доходила. Мы
долго проходили какие-то цеха с
бесконечным количеством тамбуров и ворот.
Шла ночная смена, и народу здесь было на удивление мало. Сначала мы
попали в какой-то транспортный цех, где
на рельсах стоял вагон, в который какие-то работяги грузили большие картонные
ящики с чем-то, на нас они внимания не
обращали. Потом открылась дверь в огромное помещение, заставленное корытами с
жидкой глиной, рядами непонятных
станков и верстаков, на которых блестели обрезки стеклянных грязных труб и еще
что-то тускло-стеклянное, но здесь из
работающих вообще никого не было.
Затем все смешалось - рвануло гулом газового пламени, которое бушевало
за сетчатой решеткой, огораживающей
плоскую и длинную ленту металлического конвейера. На ленте лежало бесчисленное
количество стаканов, бокалов,
фужеров, кувшинов, графинов и еще каких-то поделок из стекла, которые омывало
это пламя. Чуть позже я узнала, что весь
этот лязгающий и гудящий гардероб называется "дера" и здесь закаливают стекло.
А потом пошло уж совсем чудовищное: я увидела чавкающий, чмокающий,
брызжущий искрами, фыркающий
языками пламени агрегат высотой в трехэтажный дом, где-то внутри которого
вертелась плоская карусель с чашечками, и в
эти чашечки падали и падали откуда-то комки алого раскаленного теста, что-то
пукало, поддувалось, а на полу близ этого
бронтозавра лежала гора обыкновенных бракованных мятых бутылок.
В соседнем цеху я увидела то, что как-то видела по телику, и узнала
наконец: на круглом помосте, накрытом
вытяжками, сидели два мужика и две женщины обыкновенного вида, сонные, они ели
хлеб, запивая казенным молоком, в
стойках стояли металлические трубки с резиновыми клизмами на концах, повсюду
валялись оплывы и комки застывшего
цветного стекла - рубиново-алого, темно-синего, малахитового, а какой-то парень,
раздетый по пояс, уже, видно, закусил,
потому что жонглировал и делал выпады своей трубкой, как шпагой, внимательно
разглядывая, как начинает раздуваться на
конце трубки капля раскаленной и вязкой стекломассы.
- Это все что - тоже мое? - наконец спросила я у Вадима.
- Что? А, да... Ее... То есть ваше...
- Ну, и что все это значит? Весь этот бардачок?
С трубами? Как он называется?
- Когда-то это называлось "Стеклозавод имени ДПК..." То есть Дня
Парижской коммуны... - сказал он. - Поселок
при нем. Газовое топливо гонят с Ямала, поташ импортный, песок марки "О" высшей
чистоты, годный для хрусталя и
оптики, когда-то возили из Гуся, теперь - тоже валютный, из Румынии...
Но хрусталь, посудное стекло - не главное. Еще есть закрытый цех. там
приличные автоматы, когда-то вкалывали
на оборонку, гнали волоконную оптику, то есть оптическое волокно. Теперь -
стоит...
- Ну, и что я со всем этим делаю? С ДПК?
- Продаете.
Вадим смотрел на меня перепуганно.
- Мамочка моя! - зашептал он. - Я же вам почти час вдалбливал! Вы что,
совсем "ку-ку"?
- Не боись, служивый, не подведу... - поправила я ему галстучек. - А
ночь - это вы специально выбрали? Чтобы
меня особенно и разглядеть было некому?
- Конечно...
- Эй, ты! Фря в шляпе! - вдруг завопила одна из женщин, подбоченившись.
- Почему зарплату не плотют?! Чего
ходишь, нюхаешь? Не докладывают тебе, что ли? Сплошное говно, а не работа!
Местный деятель в своей белой каске смешался, не зная, что ответить, но
я нашлась:
- Я понимаю ваши проблемы, мадам... Обещаю - скоро все переменится. Мы
принимаем меры.
- Они принимают, а? Они принимают, а нам жрать нечего! Сами в валюте
купаетесь, а нам вместо рублей -
рюмашки на продажу... Где твои обещалки-то, богачка?!
Мы улепетнули по-английски, не прощаясь, и, когда мощные крики
разъяренной стеклодувши остались позади, я
тихо сказала Гурвичу:
- Не дергайся... Видишь, как трудовой народ? Сразу меня узнал! Как
говорится - в лицо!
В конце концов мы добрались до парадного помещения. Это был зал
образцов, то есть лучшей готовой продукции.
Кое-что я бы отсюда с удовольствием уперла: хотя бы роскошный штоф, под старину,
в виде здоровенного, литра на два,
петуха из тяжелого, как свинец, стекла, совершенно разбойного вида - крылья у
него были алые, брюшко синее, хвост
оранжевый, а головка с клювом, разинутым в боевом крике, служившая пробкой,
хулиганская...
Тут еще было много всего сверкающего, но мне стало как-то не до готовой
продукции. Стены сплошь были
завешаны какими-то графиками, чертежами, схемами, на столе громоздились
планшеты, тоже с цифирью, распечатками и
даже фотографиями каких-то машин, линий и механизмов. А навстречу нам поднялись
четверо - совершенно не
выспавшиеся господа в вязаных жилетах поверх шотландок, дылдистые, не очень
молодые и довольно обычные. Вот этим
они и были похожи друг на друга, своей бесцветностью.
Я уже знала, что мне предстоит. Это были представители покупателя,
смешанной германо-голландско-бельгийской
фирмы, которая положила глаз на этот затюканный заводишко уже давно, - в общем,
спецы, эксперты, которые обнюхивали
товар и толкались здесь уже второй месяц. Изучали, значит, производственные
мощности, возможности реконструкции и
развития и прочие хитромудрости, которые Л. Басаргиной были совсем до лампочки.
Для меня самым главным было то, что подлинную хозяйку они и в глаза не
видели, и я могла расслабиться.
Голландцы, или как их там называть, видно, уже смирились с российской
раздолбанностью, привыкли к тому, что
ничего никогда не происходит вовремя, ночному прилету не удивились и быстренько
приступили к делу, тем более что я
щегольнула какой-то английской фразой. Главный эксперт Свенсон жутко
обрадовался, что может растолковывать суть
дела на "инглише", бросился к схемам на стенке и - понеслось!
Гурвич понимал все, местный чин, видно, знал все это наизусть, юрист
слушал вполуха, листая свои заметки, а
охранник не понимал ни слова, но тем не менее занял позицию у дверей, словно
боялся, что я смоюсь, держал меня под
взглядом, как под прицелом, и время от времени одобрительно кивал. Как будто его
полностью устраивала экспертная
оценка стоимости и процента изношенности капитальных строений, транспортных
путей и всех этих металлических
потрохов, которыми были начинены внутренности завода.
Эти немцы или бельгийцы были дотошными до изумления и честно
демонстрировали мне, во что они собираются
превратить предприятие в будущем - то есть я должна была понять, почему тот или
иной агрегат они расценивают по цене
металлолома и не включают в общую сумму, поскольку он будет выкинут, а на его
место поставлена очередная чудомельница
в европейском исполнении, и что из этого воспоследует.
Судя по проектным картиночкам, наезжие гости собирались сосредоточиться
на этом самом оптическом волокне,
но главным все-таки была бутылка! На ноль пять, ноль семь, все по отечественным
стандартам, под пиво, водочку и винцо,
но зато миллионными тиражами...
Я рисовала в подсунутом мне блокноте чертиков, время от времени
подстегивала господина Свенсона
вопросительным мычанием, от чего он возбуждался инженерно и экспортно еще пуще,
закуривала, делала значительное
лицо, но мысли мои были далеко.
Я все прикидывала, сколько и чего подгребла под себя эта самая Н. В.
Туманская, и никак не могла понять, как же
она умудрилась рулить всем этим необозримым и самым разноплановым хозяйством. Из
вводных, данных мне Гурвичем, я
запомнила, что она глава правления коммерческого банка "Славянка" с центральным
офисом на Ордынке и отделениями в
Санкт-Петербурге, Самаре, еще где-то по России и даже в Риге и Вильнюсе, то есть
за нынешним рубежом.
В принципе, в эти часы, не сиди я под мощным колпаком, я бы могла
распорядиться судьбой моего личного
грузового портового причала с пакгаузами и кранами в порту Туапсе, двумя
нефтяными танкерами, каждый на пятьдесят
тысяч тонн, правда зарегистрированных в Либерии и ходивших под каким-то
экзотическим безналоговым флагом, толкнуть
налево с десяток заправочных бензоколонок на курортных, югах или обратить в
наличку принадлежащие лично мне (то есть
ей) пакеты акций, как "голубых фишек" отечественного "Газпрома" (правда, я так и
не поняла, что это такое), так и
"Баварен Моторен Верке" и еще чего-то, непосредственно связанного с иномарками,
телесвязью и компьютерами...
В то же время она содержала совершенно бесприбыльную артель молодых
художников-богомазов, писавших
иконы где-то в Сибири, и вкладывала монету в ферму по разведению страусов эму
под Астраханью. Это явно
свидетельствовало, что дама была не без закидонов. Во всяком случае, можно было
догадаться: время от времени ей
становилось скучно, и она пробовала развлечь себя финансовыми приключениями.
Наконец, Свенсон доехал до финала, и оказалось, что эти викинги ждут,
когда я двинусь с ними по цехам, чтобы
лично все сверить и удостовериться, что они меня не надувают.
Вадим украдкой взглянул на часы и чуть заметно качнул головой, и я понастоящему
обрадованно сообщила, что
такая экскурсия совершенно излишняя, поскольку я полностью доверяюсь их
экспертной чести, организационному таланту
управляющего - толстяк, засмущавшись, подергал усами, - и, в общем, готова
прикрыть эту волынку.
Тем более что, если я правильно понимала Туманского, здесь, в этой
глухомани, должен был пройти первый,
необходимый, но не самый значительный этап нашей авантюры.
Усатик шлепнул круглую печать АО "ДПК", то есть завода, на последней
странице сводного фолианта, и мы все
расписались - включая приятно удивленных шведов - или норвегов? - в общем,
членов всей этой команды. Исключая,
конечно, Чичерюкина.
Подпись я выдала совершенно непонятную, размашисто-наглую, с
завитушками и фестончиками, и единственная
буква, которую можно было различить, была "а". Поскольку она наличествовала в
обеих фамилиях.
Усатик облегченно вздохнул, утер платком лицо, и я поняла, что он все
это время дрожал от ужаса. А теперь не
просто взбодрился, но толкнул створки дверей в соседнее помещение и пробасил:
- Господа герры, фру Викентьевна... Баба с возу! А значит - положено,
по национальному обычаю, чем бог послал...
Бог послал много чего, от напитков в запотевших образцах готовой
продукции до громадного, покрытого
золотистой корочкой гуся с яблоками, обложенного юной редиской и первой зеленью,
плюс, конечно, хрустальные корытца
с черной и красной икрой, сочной селедочкой и всем прочим. И варяги сильно
оживились.
Вот тут-то я решила себя проверить, показать клычки и дать понять, кто
тут хозяйка.
Тем более что охранник уже бесцеремонно нацелился на закусь.
Я выдала на инглише извинения викингам, сославшись на то, что у нас нет
ни минуты времени, повторила это
медленно и внятно своим и, не дожидаясь, когда до них дойдет, развернулась и
направилась вон, размашисто и
стремительно. И вдруг впервые услышала послушный топот ног за своей спиной. Ктото
мне подчинился! Безоговорочно и
сразу.
Вместе с моими к вертолету трусил и Свенсон, он тащил перед собой стопу
папок и фолиантов с документацией,
нужных на последнем этапе сделки, и должен был лететь вместе с нами.
Когда мы устраивались в салоне, совершенно оборзевший охранник прошипел
мне в ухо:
- Ну, я тебе это припомню, задрыга! Такой стол, а?
- Не чирикай, Чичерюкин... - уставившись в его зрачки, сказала я. - Не
ты меня запрягаешь, не тебе. ездить!
Думаешь, пацаненок у тебя в лапах, так я по твоим командам маршировать буду? А
ведь он не мой... Чужой детеныш,
понял? А хочешь, я все это поломаю? А? Вот сейчас разобъясню этому миляге... - Я
покосилась на Свенсона, который
пристегивал себя ремнем к креслу. - Все ему выдам, а? Что ты со мной сделаешь? А
главное - с ним? Пришьешь, что ли,
подданного Гренландии, или откуда еще его черти принесли?
Он ошалело уставился на меня и растерянно подсасывал и чмокал губами.
- Ты губки-то не раскатывай, гад... - продолжала я ласково. - И делай
то, что мне нужно! А то я такое выкину, что
твой хозяин сдерет с тебя шкуру, натянет на барабан и сыграет в твою светлую
память такой турецкий марш, что ты и на
том свете не очухаешься! И ты кобуру-то не лапай, такие делишки, ствол тебе не
поможет! Хоть час, да мой! Хоть день - да
в королевах! Дошло? Так что давай, ублажай меня, как оно телохрану положено... Я
пить желаю! Чего-нибудь со льдом... Но
без градусов!
Он наливал морду багровым, почти сизым гневом. Но вдруг кивнул, полез в
переносной холодильник-сумку,
вынул из сухого льда банку лимонного швепса, откупорил и перелил содержимое в
тяжелый стакан, протянул и сказал:
- Прошу вас... Нина Викентьевна...
- Свободен! Гурвич косился на меня из кресла рядом изумленно, губы
испуганно прыгали:
- Вы что? Он же из бывших... Подполковник. Зачем дразнить?.
- Плевать! - фыркнула я.
Рявкнули турбины, вертолет косо взмыл в уже светящиеся небеса. А мне
было горячо и весело. Конечно, то, что
здесь было, - только пристрелка, первая прикидка того, что мне предстояло в
Москве. Но первый мандраж, первое смятение
прошли. Меня словно подхватило и понесло куда-то мощной теплой волной, и я
впервые по-настоящему поняла: а ведь
смогу! Все смогу, даже то, о чем пока и не догадываются ни этот Туманский, ни
Петя Клецов, ни Гаша, ни Зюнька со своей
мамочкой. Потому что я не одежонку с чужого плеча примеряла и поправляла на носу
ее дымчатые дорогие очки - сквозь
простые, без диоптрий, линзы она смотрела на мир. И ее парик жал мне на затылке,
и сумка-сундучок из тисненой матовой
кожи, тоже очень дорогая, ей так же понравилась, как и мне. На какие-то секунды
я становилась ею. Как бы примеряла ее
сущность на себя. И веселое ревнивое бешенство почти заставляло меня орать и
взрываться. Она уже была, а я еще есть! И
буду! И то, что сделал один человек, может и другой. Проломимся, Лизавета
Юрьевна, пробьемся, и пусть они все сдохнут!
Наши враги... Мои и ее!
Бешено вращалось колесо рулетки, и шарик метался и прыгал, но я уже
точно знала: на какую бы цифру он ни
выпал, это будет моя цифра.
Должна быть...
Но для этого я действительно обязана стать ею. Для других. Пока лишь на
часы. Пока.
АФЕРА
Я никогда толком не могла вспомнить тот решающий день в Москве. Одно
помню совершенно четко: меня как бы
не было. Это не я, а она видела вавилонское столпотворение многоэтажек на
подлете к утренней Москве, не я, а она
привычно и уверенно садилась в салон черного "линкольна" на поле Ходынского
аэродрома, где сел вертолет, так же
привычно придержав себя, когда водитель выскочил из-за баранки и почтительно
приоткрыл заднюю дверцу. Это не меня, а
ее встречала странно озадаченная и задумчивая Элга Карловна в каком-то
супербутике на Тверской, где уже было подобрано
строгое черное платье с чуть приоткрытыми плечами, черные тонкие перчатки,
шарфик и миниатюрная шляпка, все
соответствующее атмосфере серьезной деловой встречи, но несшее чуть заметные
признаки задора и скрытого желания
нравиться.
И когда мы обедали с "Симоном" в ресторане "Метрополя", я серьезно
попросила его, чтобы он со мной не
разговаривал, потому что он пытался разговорить некую Лизавету Басаргину и даже
веселился в связи с тем, что все так
удачно сложилось с экспертами. А я пробовала увидеть его глазами жены и хотя бы
в намеке догадаться, что она могла
чувствовать, сидя напротив человека, которого она видела почти каждый день в
течение шестнадцати лег, с которым она
спала, мирилась и ссорилась и которого, судя по всему, что она сделала с собой,
любила всерьез.
Нас с ним узнавали какие-то люди, которые тоже обедали здесь, кивали и
приветствовали жестами из-за дальних
столиков, а потом к нам подошел совершенно седой, немного поддатый генерал в
авиационном мундире, ткнулся мне в
щеку пахучими усами, изображая дружеский поцелуй, и сказал одобрительно:
- Вы все молодеете, Нинель... Этому бездельнику можно только
позавидовать! А моя - увы мне... Все больше по
радикулитам!
И когда я, посмеиваясь сквозь сомкнутые губы, сочувственно пожала
плечами, он склонился и шепнул:
- У меня проблемы... С Таганрогским авиазаводом... Они там зарылись с
новым образцом амфибии. Деньги,
деньги... Я могу вас навестить?
- Только в офисе, Леша! Только в офисе! - перебил его Туманский.
И когда тот удалился, он долго, исподлобья разглядывал меня, как-то
недоуменно и жалко, потом скомкал
салфетку, пробормотал виновато:
- Прости... Это уж слишком! Не могу я...
И быстро ушел, почти убежал какой-то ныряющей походкой, плечом вперед,
будто пробивался сквозь толпу, хотя
никого перед ним не было.
И дальше все покатилось, полетело без сучка и задоринки, я чувствовала
себя совершенно раскованно и уверенно,
даже когда мы сошлись на решающее рандеву в тихом и скромном номере гостиницы
"Редиссон-Славянская" (в офисе
Туманской встречаться покупатели отказались из соображений конспирации), мы -
это я и юрист, трое варягов, один наш.
Наш знал всю подоплеку дела, но глазом не моргнул, он, видно, был из ветеранов,
не просто старый, а будто высушенный в
пустыне корявый темный корень саксаула, костюм свисал с него, как с вешалки, а
на черном пиджаке были наградные
планки и ленточка французского ордена Почетного легиона. Но глазки у него были
ехидные и молодые. Норманны - или
готы? - были помоложе, но тоже все тощие, дылдистые и пересушенные. Казалось, в
номере стоит скрип и хруст от их
скелетов.
Но все три скелета оказались представителями одной династии стеклоделов
и, как выяснилось, занимались
стекольным бизнесом во всем мире, начиная с территории враждебной им Богемии и
заканчивая пригородами Сан-Паулу,
небоскребы которого и были выстроены из их закаленного и непробиваемого
стройстекла. Никакой торговли не было, чего я
так боялась, все было оговорено и решено на уровнях пониже, и нам предстоял
только заключительный акт.
Все продолжалось не
...Закладка в соц.сетях
