Жанр: Детектив
Леди-бомж 1-2.
...я потихонечку начала прикидывать, как бы
мне понезаметнее смыться.
Только такая наивная недотепа, как я, могла с ходу поверить, что этот
человек действительно подключил нашу
ментуру и гортипографию к розыску Л. Басаргиной только для того, чтобы услышать
из моих уст правду о последних
минутах супруги. Конечно, он хотел этого, но еще больше и он сам, и его ближнее
окружение, то, что потом я сама стала
называть "команда", больше всего стремились к тому, чтобы никто на свете пока не
знал, что Нины Викентьевны уже нет в
живых, что она перестала не просто существовать, но отвечать за дела и принимать
решения. А я оказалась - не по своей
воле, конечно - в числе тех считанных немногих персон, которые успели увидеть ее
мертвой, включая четверых охранников,
которые не просто подчистили и замели мельчайшие признаки ее пребывания возле
церквухи, но и перегнали ее "мазду" в
гараж и запрятали замотанное в холщевину тело в ледяную пещеру их морозильника,
близ свиных и говяжьих туш.
Охранники молчать умели, иначе бы они не были в охране Нины
Викентьевны. Для остальных была выдана байка о
том, что хозяйка отбыла по делам в Москву, в главный офис своего банка.
Оставалось всего четыре человека из тех, кто через три дня после
несчастья знал правду. И среди них оказывалось
некое, мошкароподобное, совершенно постороннее существо, которое тем не менее
было первым свидетелем, почти
участником рокового происшествия.
Так что и для самого Туманского, и для его "команды" больше всего нужно
было, чтобы я молчала. Не всплыла бы
неожиданно ни с какой стороны. Не возникла.
Перепуганная до икоты, попробовавшая себя в роли народной мстительницы,
я бы и так молчала, как рыба на льду.
Да, в общем, мне было тогда глубоко наплевать на все их дела. Но они-то об этом
и не догадывались.
Так что я сама сдуру поднесла им королевский подарок, заявившись на
территорию. Конечно, не совсем сама. Но
Клецов, как я поняла в тот же вечер, и не подозревал о том, что там хранится в
подвале главного дома, кроме окороков и
пивка.
Они с напарником слышали, как захлопнулась кодовая дверь, до них слабо
донеслись мои крики, и Клецов тут же
двинулся через главный вестибюль в дом выручать меня.
На него наорали, отстранили от дежурства до утра и отправили в вахтовый
домик. Сказали, что со мной
разбираются, ничего страшного, но пусть и Петро, и его напарник будут готовы
проститься и с работой и с заработком.
А пока я сидела в кабинете у самого Туманского и он плел что-то
слезливое про то, как познакомился с женой в
доме отдыха на Рижском взморье и как у них все было прекрасно.
У меня вдруг появилось странное ощущение, что происходит что-то не то.
Всегда чувствуешь, когда тебя изучают.
А он изучал - посматривал как бы исподтишка, начинал повторяться и вдруг спросил
что-то насчет Панкратыча. Что-то
вроде того, что мой академик помер вовремя, потому что все равно не пережил бы,
видя тот бордель, который нынче
устроили из отечественной науки.
Вот тут-то я и поняла, что Туманский знает обо мне гораздо больше, чем
старается показать. И насторожилась,
замкнувшись.
Он тут же догадался, что допустил оплошку, и вдруг совершенно
неожиданно засуетился, начал показывать мне
камни из своей коллекции, кои, оказывается, добыты из недр и россыпей им лично в
районе Колымы и Чукотки в те поры,
когда он был в старательской артели и мыл золото. Он даже сунул мне под нос
белый булыжник, на сколе которого блестели
желтые крапинки, и что-то талдычил насчет отличий золота жильного и рассыпного.
- Колыма? - не без ухмылки осведомилась я. - Это там, где сидят? За что
же вас законопатили?
- А у вас есть юмор. Это хорошо. - Он все прикидывал что-то в уме. - А
сидеть мне не довелось. Просто вышибли
из Ленинградского университета за пьяный дебош, вот я и подался куда подальше,
чтобы в армию не загребли... А было мне
семнадцать лет! Рисково, голодно и пьяно. Но зато - весело!
Я ничего не понимала - он снова был другой, добродушный, самоироничный.
И словно забыл, из-за чего я сижу
перед ним и что там у него в подвале.
Впрочем, позже я поняла, что байка про старательскую артель - лишь
деталь одной из его биографий. У
Туманского были отработаны пять или шесть вариантов его жизнеописаний, вплоть до
такого, где он, оказывается,
занимался проблемами топологии и высшей математики в одном из секретных НИИ и
видел живым академика Ландау.
Варианты он выдавал, исходя из интересов собеседника, и каждый из них был
настолько продуман и убедителен, что не
поверить в ту или иную биографию было просто нельзя.
Если честно, я тоже поверила в эту самую старательскую артель, которая
возникла во времена первых
кооперативов.
Во всяком случае близость к золотым россыпям в прежние времена хоть
как-то объясняла и кровных лошадей в
конюшне, и пригашенную роскошь обстановки в кабинете, и сочные бриллиантики в
его запонках.
Не знаю, что бы еще он мне преподнес, но тут в кабинет вошла та самая
особа, которая застукала меня, правда, на
этот раз без фотоаппарата, но зато с пакетом из черной бумаги, в которых обычно
носят снимки.
- Не помешала? - Она сняла темные очки и уставилась на меня. Глаза у
нее были совершенно янтарного цвета,
немигающие, безразличные, словно обращенные взглядом не вовне, а куда-то внутрь.
Она говорила с каким-то акцентом,
рубленно и твердо, словно рассекала фразы острием на отдельные слова.
- Слушаю вас, Элга Карловна...
Она снова покосилась на меня, давая понять, что я здесь посторонняя, но
Туманский вдруг стукнул ладонью по
столу и поторопил:
- Давайте, давайте... Лизавета Юрьевна уже почти своя!
Коротышка недовольно пожала плечиками, высыпала на стол десятка два
цветных и черно-белых отпечатков и
сказала:
- Толстецкую из Москвы привезли...
- Кто такая?
- Вот она... - Она ткнула пальцем в один из снимков, и они склонились
над столешницей, рассматривая его. -
Думаю, мы имеем сходство, Симон!
- Давайте ее сюда! - приказал он. Она вышла.
- Так вы Симон? - поинтересовалась я. - Из Бурбонов будете?
- Вообще-то я Семен... Сеня, - ухмыльнулся он. - Но с Элгой лучше не
спорить. Для вас - Семен Семеныч...
Подходит?
- Я пойду? - сказала я. - Чего мешать-то?
- Что вы! Что вы! Пока суть да дело, книжечки посмотрите... А?
Я освободила кресло и начала рассматривать книги, отойдя в глубину
кабинета. Покажи мне, какие книги ты
читаешь, и я скажу, кто ты. Так, по крайней мере, считал мой Панкратыч. По его
подбору понять было ничего нельзя.
Переплеты были хороши, настоящие, старинные, с золотым тиснением, и
новоделы под старину. Но содержимое?
Здесь была совершенная мешанина, от антикварного "Молота ведьм" и "Истории
Золотой Орды" до "Суммы технологий"
Лема, альбома "Ордена Российской империи" и справочника "Болезни лошадей"...
Судя по книгам, хозяин этого кабинета интересовался всем на свете - от
жизнеописания святого Серафима
Саровского до методов остекловывания радиоактивных отходов, разработанных
концерном "Радон"... А может, его только
обложки интересовали? Чтобы из темной тисненой кожи и потолще?
Но во многих книгах были аккуратные закладки, и было понятно, что их
если и не читают постоянно, то, по
крайней мере, пролистывают...
В кабинет в сопровождении этой самой Элги впорхнула особа, умело
засупоненная в кожу с ног до головы. Узкие
кожаные брючки, пиджачок в талию, сапожки с короткими голенищами и даже шапочкаберетка
были из лоснящейся кожи.
Кажется, она даже скрипела, как новое седло. Из-под беретки выбивались русые
кудряшки, глаза были распахнуты в
несколько деланном любопытстве, темно-синие, влажно-громадные.
Думаю, она была старше меня годков на десять - пятнадцать, но росточком
отличалась не очень-то, сантиметров на
пять-шесть пониже. В общем, из разряда близких мне по ростовым проблемам дылд. В
лице, овально-припухлом, было чтото
кукольное. В общем, такая помесь между герцогиней и кобылой.
Пока Туманский целовал ей руку и они обнюхивались, она говорила что-то
бархатистым, хорошо поставленным
голосом, а глаза ее мгновенно прошмыгнули по хозяину, по кабинету, оценивали.
Она словно примеряла себя к новой
обстановке и продуманно отбирала вариант поведения. Видно, остановилась на
варианте наивной простушки, потому что,
плюхнувшись в кресло, начала усиленно восхищаться литыми решетками и кладкой
камина из гранитных глыб (именно
такой она, оказывается, мечтала иметь на своей дачке), остеклением вместо крыши
("Какая прелесть - звезды рядом! И
луна, луна!"), почти первобытным лесом окрест ("Берендеево царство, верно?"), -
но за всем этим трепом стояло одно: она
восхищается прежде всего самим хозяином.
А сам он что-то ворковал, растекаясь в приязни, смешивал для нее какоето
пойло с кубиками льда, кружил вокруг
нее, мягко и неслышно, и даже время от времени снимал свои стеклышки, устало
щурясь и потирая глаза белоснежным
платочком, и вид у него был такой, словно он рассматривает сквозь стекло витрины
в модном супермаркете какие-то
экзотические харчи и всерьез озадачен, брать ли ему пару дюжин остендских
устриц, остановиться на балтийском угре,
прихватить какого-нибудь суперомара с клешней или ограничиться отечественной
камбалой. Здесь шел какой-то скрытый
торг, ее оценивали, и гостья это отлично понимала.
Она то и дело выцеливала глазом искоса мою фигуру, глаз был тревожный,
и кажется, она решила, что я здесь
нахожусь не просто, и я ее очень беспокою. Это было неприятно, и я ушла за
стеллажи, чтобы не маячить.
О чем они толковали, я так и не смогла понять, но в конце концов пошла
речь о каких-то спектаклях в Театре
Маяковского, потом она спросила: "А как же кинопробы? Я думала, что меня - на
кинопробы..." Туманский прогудел что-то
насчет того, что все будет в свое время. Что-то там будет решаться, голоса
примолкли, а когда я вышла из-за стеллажей,
Туманский шевелил кочергой в камине угли и задумчиво смотрел в багровое чрево
топки.
Я не успела ничего спросить, потому что в кабинет вернулась коротышка.
- Послушайте, Элга Карловна! - сердито сказал он. - Ну нельзя же так
бездарно... Зачем вы выволокли эту
уцененную Офелию?
- Она превосходная актриса, - сухо сказала та. - И я исходила из
необходимых параметров, Симон!
- Вот именно, актриса! - фыркнул он. - Ничего естественного...
- Вы не правы, Симон, - четко и невозмутимо ответила та. - Ей же не
Шекспира играть! Всего лишь на некоторое
время предъявить себя. Я проработала одиннадцать кандидаток. Эта - лучшая. Самый
близкий вариант.
- Ну и что нам потом делать? С этим... "вариантом"? Куда его девать?
- Это ваши проблемы, Симон, - твердо заявила она.
- У нас все проблемы - наши! - рыкнул он. И сильно потер лицо ладонями.
- О, господи, кажется, я схожу с ума...
- Последние дни мы все немножечко сумасшедшие. - Она двинула к бару и
налила себе какой-то выпивки.
Я кашлянула в кулак и сказала:
- Господа хорошие... У меня там ребеночек некормленый. И вообще, я могу
слинять?
- Вот... Вот... она! - ткнул в меня пальцем он. - Вы ее видели, Лиза!
Вы сразу поняли, что она - актриса? Или не
очень...
- Конечно. Почти сразу. А вы что, ее в кино снимаете? Пробы и все
такое?
Туманский долго меня разглядывал. Так на меня он еще не смотрел. Это
был тот же взгляд - покупателя в
супермаркете. И мне это страшно не понравилось.
- О, черт! - вдруг пробормотал он. - Как же я раньше этого не
замечал... А почему бы и нет? Элга Карловна,
взгляните на это существо! Вы ничего не видите? Лицо! Лицо! Что скажете?
- Не безумствуйте, Симон... - Она даже своей огненно-рыжей гривки не
подняла, посасывая из стакана и
болезненно морщась. - Я же не имею вашей убежденной уверенности!
- А я имею! - снова рыкнул он с какой-то странной веселостью. - Хватит
лакать! Да проснитесь же вы!
Он неожиданно ухватил меня за плечо, развернул и втолкнул в кресло.
Снял с настольной лампы зеленый абажур, и
я зажмурилась от ослепляющего света.
Коротышка приблизилась. Я сидела, а она стояла, но наши головы были
вровень, и я впервые заметила
соблазнительную родинку, которая, как "мушка", сидела в уголке близ сочных губ и
словно подчеркивала фарфоровую
белизну ее личика. Темно-янтарные большие глаза ее были тоскливыми, белки были
чуть окрашены краснотой, и ясно было,
что она недавно сильно плакала. Во всяком случае, под глазами были заметные
припухлости, а задорно вздернутый
носишко запудрен слишком сильно.
Она всматривалась в меня пару секунд, словно снимала своим
"полароидом", пожала плечами и, чуть отступив,
сказала:
- Ну что ж... Элементы какого-то сходства, кажется, имеются. Это я
вынуждена признать. Это лицо отмечено,
несомненно, кое-какими признаками интеллекта...
- Вы хотите сказать, что я не совсем дура?! - начала заводиться я.
- Я бы не назвала ее красавицей, но какой-то шарм могу отметить, -
продолжала эта дама так, словно меня здесь и
не было. - Несмотря на сложности с ее молодостью, в ней есть то, что нужно:
некоторая горечь, умудренность, усталость
уже пожившей женщины. Много думавшей, способной к принятию решений... Скулы
великоваты, цвет роговицы не
совпадает. Но, в конце концов, есть косметика, линзы... А вот рост?
- А если низкий каблук? Очень низкий... - заметил Туманский задумчиво.
- Это возможно, - согласилась она, закуривая сигарету. - Но что делать
с этими руками? Она что? Лес пилила или
кувалдой ковала что-то железное? Чтобы привести их в порядок, нужно не меньше
недели! А у нас сколько осталось?
Сутки?
- Уже меньше, - заметил Туманский, поглядев на свой "роллекс". -
Восемнадцать часов. Но, в конце концов, есть
перчатки...
- Конечно, груди приличной формы, бедра в пределах нормы. И все-таки
она худющая, как сельдь... И потом,
голова, эти волосики! Может быть, паричок?
Такого терпеть я уже не могла. Они рассматривали меня как призовую
суку, которую готовят к собачьей выставке,
бесцеремонно определяя огрехи и достоинства моего экстерьера.
Вообще-то отечественный мат в чистом виде лингвистически ни с чем не
сравним, но кое-чем на "инглише" я
обзавелась еще на третьем курсе нашего "Тореза", а Витька Козин из турфирмы,
который пошатался по миру и обкатал все
кабаки, включая портовые, вплоть до Ливерпуля, оснастил нас кое-каким
непристойным лексиконом, чтобы мы хотя бы
понимали, когда нас в загранках будут крыть. Так что я пульнула сквозь зубы из
того самого козинского репертуара.
Элга все поняла, ахнула и залилась стыдливой краской.
Туманский заржал:
- Видите, она и английский в совершенстве знает...
- Я бы не имела храбрости сказать, что этот английский - совершенство,
- брезгливо заметила Элга. - Во всяком
случае, до классического оксфордского произношения ей далеко. Скорее, это цитаты
из репертуара шлюх, которые проходят
языковую практику с интуристами на Тверской.
- Вы что? Имеете наглость равнять меня с какими-то шлюхами? -
осведомилась я.
- Я уже ничего не имею, девушка, мисс, мадемуазель или как вы там себя
называете? - тихо и как-то убито сказала
она, снова подливая себе из сосудика. - Я не имею радости, но я уже не имею и
печали. Больше всего я имею желание лечь в
постель, заснуть и проснуться не раньше чем через месяц... И чтобы все, что
случилось, оказалось только очень плохим,
нехорошим и ненужным сном...
- Ну-ну, Карловна.. - поднялся из-за стола Туманский. - Я высоко ценю
ваши усилия. Хотя и понимаю, что вы
всегда относились ко мне с некоторой долей иронии и недоверия. Возможно, вы и
правы... Но не в этом случае!
- Вы имеете в виду вашу жену? Это не по-христиански, Симон... -
покачала она головкой. - Это есть бесчеловечно.
У вас совершенно отсутствует сердце.
- У кого что отсутствует - разберемся денька через три... - Он побелел,
щека дернулась. - И это именно Нина
Викентьевна загнала нас всех в капкан, из которого мы можем и не выбраться. Так
что оставим богу - богово, кесарю -
кесарево, а мне - мое!
- Я могу удалиться? - гневно вскинула она полыхнувшую костром головку.
- Недалеко, - усмехнулся он, - и ненадолго. Она фыркнула и унеслась.
- Кто это? - осторожно спросила я, потому что он, грузно опустившись за
свой стол, сызнова словно заснул,
уткнувшись всем лицом в кулаки так, что я видела только его голый череп, на
полировке которого медно отражались
отблески камина.
- Замечательная женщина. Умница. А главное - никогда не врет... -
пробормотал он. - Сейчас это такая редкость.
Он опять был другим - погасшим, раздавленным, каким-то грузноопустошенным,
как будто его накачанная туша
была лишь видимостью, оболочкой. И было ясно, что он лишь преодолевает странное
безразличие. Ко всему. Ко мне -
тоже...
Я подошла к столу и уставилась на снимки. Это были фотографии самых
разных женщин. Пожалуй, единым было
то, что каждая из них была очень похожа на ту бедолагу из подвала. И все-таки
это была не она - чего-то не хватало. Может
быть, горделивости, какой-то совершенно точно обозначенной ироничной
надменности, которую та сохранила и в смерти?
- Что все это значит?
- А... ерунда... Бред собачий! Это от безысходности!
Он одним движением сгреб снимки и бросил их охапкой в камин. Они горели
плохо, и он помешал кочергой.
Вместе со снимками занялись и обрывки каких-то бумаг, которые не успели
прогореть раньше.
- А что вы тут жгли?
- Мои письма. Ей. Ее письма. Чтобы никто носа не сунул... Есть вещи,
которые нельзя оставлять никому.
Глаза у него были как у больного барбоса, слезились от каминного дымка,
пушистые бровки уехали вверх
"домиком", щеки подвисли, утонув в глубоких, как шрамы, морщинах, и я впервые
осознала, что он немолод. И вся его
текучая сила, резкая грация и мощь - как вспышки. Особенно перед женщиной.
Сейчас его хотелось почесать за ухом и
сунуть ему под нос мозговую косточку, утешив: "Погрызи, Шарик..."
Он казался совершенно безобидным, угнетенным и домашним. И конечно, это
было его очередное превращение, о
чем я в тот миг не очень задумывалась. Мне его стало очень жалко, и я сказала:
- Зачем я вам нужна?
- А-а-а... Забудьте!
- Что? Фиговые делишки? Вам очень худо?
- Ну, если откровенно, хуже еще не бывало. Силки были поставлены,
капкан насторожен, но я не понимала этого.
Ему было нужно, чтобы я сама шагнула ему навстречу. Чтобы все выглядело так, что
это лишь мое собственное желание и
решение.
- Но я... я совершенно на нее не похожа...
- А вот тут вы ошибаетесь, Лиза... Разве дело только во внешности? В
вас чувствуется какой-то... стержень.
Несгибаемый, что ли? И, насколько я понял, вы абсолютно не трусливы.
- Это от страха... - засмеялась я. - Знаете, Панкратыч как-то брал меня
на охоту, по первой пороше, на зайца...
Русаки еще не отлиняли толком, зимние меха еще не надели и на пахоте, на снегу,
были как на ладони. Далеко видно.
Загонщики с собаками пошли по роще, поднимать серых, а мы стоим в поле, на
выходе, ждем... И вот выкатывается
совершенно мухортый зайчишка, величиной с детский валенок, и драпает прямо на
нас. И тут из рощи вылетает что-то
здоровенное, темное и с крыльями. Оказалось - филин! Видно, здорово оголодал,
что средь бела дня решился взять харч!
Растопырился и падает сверху на трусика, как на парашюте! Мы - рядом, но они на
нас - ноль внимания! Своя разборка!
Филин - громадина! Когти врастопырку, клювом щелкает, клекочет, шипит! И что вы
думаете? Серый через башку
кувыркается на спинку и как деранет его задними лапами! А задние у них -
длиннющие, бритвенные, моща, как у кенгуру...
Да как заверещит! Знаете, как зайцы кричат, когда смерть близко?
- Как дети...
- Точно! Филина аж подбросило! Пух и перья! Он раза четыре серого
атаковал, и ничего... Потом, смотрим, а он
крыло волочит и пешим ходом - ковыль, ковыль. До ближнего куста. Вот так и я:
когда прижмет, чего с перепугу не
наделаешь?
- Стукнули зайчишку?
- Зачем? Мы по Ленину! Помните тот анекдот, где он лису отпускает?
Панкратыч у меня был справедливый.
Что-то я совсем развеселилась, будто мы в нашем старом доме чаи с ним
распиваем. Но дом был чужой, и он еще
был совсем чужой, и я запоздало осекла себя, понимая, что выгляжу полной дурой
со своими детскими байками.
- Очень любили деда?
- Другого не было.
- А вы знаете, тут его еще хорошо помнят, академика Басаргина... -
сказал он. - Говорят, леса отстоял, не давал
рубить! Мы ведь недавно здесь обосновались. Раньше все это в партийной казне
числилось. Но, судя по всему, сюда мало
кто из Кремля и со Старой площади добирался. Не очень-то престижная точка была.
Для чиновников из не очень чинных...
Это все Нина... Ей здесь нравилось...
- Вернемся к нашим баранам! - грубо пресекла я его излияния. - Во что
вы влипли... э-э-э... Симон?
- А вы полагаете - я... влип?
- У меня на такие дела нюх! Сама такая! - бесшабашно сказала я. Мне
очень захотелось быть решительной,
самостоятельной и независимой. Тем более что даже эта самая Элга заключила, что
лично я способна на самостоятельные
решения. Хотя лично я так никогда бы и не подумала.
- Полагаю, что такие вещи, как годовые ставки по валютным депозитам,
суммарная величина неттооборота,
афилированные структуры, подконтрольный офшор, овернайт и даже элементарный
транш - для вас понятия несколько...
несколько непривычные? Ну, мягко скажем, туманные?
- Ничего! Я способная! Может, даже талантливая! - скромно ответила я. -
Напрягусь - все дойдет.
- Чтобы все понять, лет десять напрягаться надо, - усмехнулся он. - Да
и то не все дойдет. Не обижайтесь, по себе
сужу! Это моя половинка в этих областях плавала как рыба в воде...
- Может быть, хватит темнить? Я, конечно, пень пнем, но так понимаю - у
вас для меня есть какая-то работа?
- Ну, если это можно назвать работой...
- Давайте своими словами! Без траншей! И офшоров!
- Ну что ж... У меня выхода нет. Но прежде чем я введу вас в курс дела,
позвольте полюбопытствовать, сколько вы
возьмете за свои услуги?
- Это в каком смысле?
- В смысле баксов, марок, евро или тугриков! В лирах хотите? В йенах?
Конечно, контракта не будет. Как говорится
- из уст в уста! На условиях полного безоговорочного подчинения и абсолютного
молчания на ближайшее столетие!
Он цедил сквозь зубы, словно нехотя и почти безразлично, но глаза его
ожили и стали острыми.
- Это вы про деньги, Симон?
- А про что же еще?
- А без этого нельзя? Ну, просто так, по-человечески? Мол, так и так,
Лизавета Юрьевна, у меня проблемы... Вы -
мне, я - вам... На основе полной безналичности и в порядке всечеловеческого
гуманизма?
Он понял, что я психанула, и сказал хмуро:
- Не надо так со мной!
- Вот и со мной так не надо!
Я как бы в глубоком возмущении вознеслась из кресла, пронесла себе
картинно - манекенная походочка от бедра,
задница в легком колыхании, губки закушены в деланной обиде, - причалила к бару
и плеснула себе чего-то желтого.
Конечно, это было и нелепо и смешно - нечто столбообразное в Ефимовых кедах
изображает из себя как минимум царицу
Савскую перед Соломоном или, на крайний случай, Клеопатру, охмуряющую Цезаря, но
я ничего поделать с собой не
могла. Почему-то мне очень надо было напомнить ему, что меня еще не заморозили в
их холодильнике, в отличие от его
обожаемой супруги, и я все-таки - вполне живая и кое на что еще способная леди.
А не вышеупомянутая Элгой шлюха с
Тверской, из числа тех, которых и интересуют его поганые баксы, марки или йены!
Я не такая! Не продажная, значит... А очень даже благородная,
совершенно бескорыстная, вполне готовая подружески
разделить его печали и горести.
В то же время в моих ушах неслышимо звучал голос невидимого крупье:
"Господа! Ставки сделаны!" (в казино
близ Хаммеровского центра в Москве нас когда-то затаскивал Витька Козин),
блистающее колесо рулетки сливалось в
размытый цветной круг, шарик скакал и падал, мечась между красным и черным, и
где-то там была моя цифра, на которую
я поставила все: и мое в общем-то безмятежное детство на Большой Волге, и
Панкратыча с Гашей, и тот день, когда Петька
Клецов отворил калитку в мои девственные благоуханные сады, и бездумно-веселые
года в "Торезе", и наш старый дом на
обрыве, и первый мой выход на танцы, когда я дрожала от ужаса, что немыслимо
уродлива и никому не нужна...
Скорчившись под казенным негреющим одеялом на койке в бараке на озерном
острове, лежа без сна и без слез,
раздавленная и оглоушенная судьбой, перебирая каждый год, месяц, день моей
идиотской жизненки, я как-то враз вдруг
поняла, что время не течет равномерно и ходики, которыми измеряется шаг жизни
любого человека, только внешне
безразличны и тупо тукают сегодня, как вчера, и завтра, как сегодня.
В действительности есть поворотные мгновения, решающие секунды, о
которых ты сначала и не подозреваешь, и
только потом понимаешь, что именно от них зависело, куда тебя зашвырнет твое
будущее. Таким был тот час, да нет, даже
не час, а минута, когда, разморенная жарой и усталостью, я, выйдя с кладбища от
могилы Панкратыча, согласилась на
Зюнькины и Иркины уговоры и поехала с ними трескать мороженое и пить ледяное
шампанское в судейские хоромы
Щеколдиных. А если бы я не поехала с ними, что было бы? Может быть, меня
подловили и прищучили на чем-то другом? А
может быть, ничего такого и не было бы? И я спокойно унесла бы ноги в Москву,
даже не подозревая о капкане, который
был насторожен на меня?
Или та секунда всего лишь три дня назад, когда я стояла ночью перед
воротами нашего потерянного подворья и
что-то заставило меня буквально зашвырнуть себя за эту новую зеленую ограду,
бить окна, улепетывать от людоедского пса
и поднявшегося шухера на щеколдинском катере? А если бы я не решилась на такое,
а просто вернулась бы к дискотеке,
нашла бы кого-нибудь из тех, кто знал Панкратыча и меня самую, и нормально бы
попросила приюта хотя бы на ночь?
Но тогда бы меня не было на протоках, я бы не отсиживалась в порушенной
церквухе и не увидела бы эту самую
даму...
Нет, я уже давно решила, что есть какой-то небесный ехидный кукловод,
котор
...Закладка в соц.сетях
