Жанр: Детектив
Опасность
...й депутат и впрямь был у меня перед глазами. На экране телевизора
который я позабыл выключить после экспресс-допроса группенфюрера Булкина.
Друзья встречаются вновь, кисло подумал я и немного прибавил звук. В
телепередаче речь шла, как я понял, об итогах референдума. Кажется, это был
выпуск новостей. Напарничек Юлий, несколько удивленный моим внезапно вспыхнувшим
интересом к политике, тоже уставился на экран. Депутат Безбородко был мрачен и
озабочен, как будто он попал в свою аварию не почти год назад, а вот только что.
Даже волосы не успел толком пригладить после купания. Я прислушался. Безбородко
называл референдум происками и обманом трудового народа. Я немедленно решил для
себя: референдум - наверняка вещь хорошая. То, что Безбородке не нравится,
просто обязано понравиться мне. Вот моя политическая платформа на сегодняшний
день.
Эту платформу я тотчас же изложил вслух подвернувшемуся Юлию. Юлий признал мои
резоны, однако выказал свое полнейшее равнодушие к политике. Спикера он, правда,
не любит, но это к делу не относится. А больше всего он, Юлий Маковкин, любит
праздничные фейерверки на День Победы.
Пока мы с напарничком обсуждали преимущества хорошего праздничного фейерверка
перед любым, даже сверхважным заседанием Верховного Совета, на телеэкране
неожиданно высветился еще один мой старый знакомый. Мне сегодня вообще везло на
знакомых.
- Обратите внимание, Юлий, на этого типа, - предложил я.
- На какого из двух? - счел необходимым уточнить капитан Маковкин. - На
молоденького или на того, что в колпаке?
- На второго, - ответил я, с любопытством разглядывая телевизионную парочку.
Молоденький и так уже примелькался. Это был президент одной маленькой и гордой
автономной республики. Президентом его почти единогласно избрали за то, что он
был миллионер и обещал в случае победы каждому жителю автономии, включая и
грудных младенцев, по сто долларов. Наше ведомство в ту пору уже подбиралось к
юному миллионеру, подозревая, будто его внезапное крупное состояние нажито
исключительно нечестным путем. Однако после выборов генералу Голубеву дали по
рукам: начальство не хотело ссориться с автономиями. Подумаешь, миллионы! У кого
их теперь нет. Всех в Лубянские подвалы не упрячешь. Не те времена, граждане, не
те. К тому же доверчивые жители гордой автономии так по сотне баксов на нос и не
получили. Было сообщено, что новый президент самолично распорядится народными
баксами ко всеобщей пользе. И ведь распорядился! На эти деньги, если верить
рассказам Филикова, в столицу автономии были приглашены Чак Норрис, певица
Мадонна и Майкл Джексон.
Теперь, судя по всему, в республику прибыл новый гость.
Человек в колпаке был не кто иной, как Сияющий Лабриола. Он же Евгений Клюев.
Два больших хитреца, президент и проповедник, улыбались друг другу и в
телеэкран. И каждый, вероятно, рассчитывал надуть другого. А уж нищих жителей
очень гордой автономии - просто наверняка.
Для полного комплекта впечатлений мне сегодня не хватало только Партизана. Раз
Безбородко с Лабриолой показались на глаза, то, по всем законам, следовало
ожидать и этого моего таинственного подопечного. Бог, как известно, троицу
любит.
И Партизан, увы, не замедлил появиться. Правда, не самолично. Появились на
экране результаты его труда. Когда в хронике происшествий диктор заговорил о
двух сильных взрывах, сегодня рано утром потрясших столицу, я замер в тоскливом
ожидании. Что называется - накаркал. К первому из двух происшествий Партизан,
однако, явно отношения не имел. Потому что лимузин директора "Гольф-Банка"
мистера Джеймса Нестеренко был взорван при помощи обыкновенной армейской гранаты
РГД-5 - причем, таким способом, каким обычно выясняют между собой отношения
удачливые банкиры. Лимузин - вдребезги, а хозяину - первое предупреждение. А
насчет чего предупреждение - так это воротилы бизнеса промеж себя и так знают.
Знают, но не скажут. Ни Лубянке, ни Петровке.
- Какую машину загубили, сволочи! - с чувством сказал доселе молчавший Юлий,
глядя на почерневшие обломки бывшего лимузина мистера Джеймса. - Грязная,
гнусная работа... У меня нет слов.
- Да уж, это вам не Партизан, - пробурчал я, испытывая легкое облегчение.
- Какой еще партизан? - заинтересованно встрепенулся Юлий.
- Есть, по-моему, в Москве один... - начал я, но заткнулся на полуслове. Ибо
показали результаты второго, еще более сенсационного взрыва. Как и в случае с
лимузином Нестеренко, из людей при взрыве никто не пострадал. Но зато сам взрыв...
У меня уже почти не оставалось сомнений, что это сделал он, а когда за кадром
скороговоркой назвали тип взрывного устройства и тротиловый эквивалент, сомнений
не осталось вовсе.
- Ты смотри, ты смотри... - забормотал Юлий, вперившись в экран. - Мать честная,
что делается...
И правда: посмотреть было на что. Новой жертвой безоболочного партизанского
заряда стал Иван Федоров собственной персоной. То есть, памятник, конечно. Судя
по всему. Партизан с каждым разом все совершенствовал свое мастерство, неуклонно
превращаясь из любителя в аса.
Сама фигура первопечатника не очень пострадала. Однако взрывная волна выбила у
него из рук листы "Апостола", и теперь культяпая федоровская рука зависла в
немыслимой позе.
Это было не просто варварство. Это было утонченное, хорошо продуманное
варварство. Знак того, что Партизан переходит на другой уровень. Предупреждение
лично мне, но только неизвестно о чем. Банкирам, черт побери, было проще. Они-то
знали, как избегать дальнейших взрывов: да и нет не говорить, черное с белым не
брать. А вот чего хотел Партизан, кроме взрыва? Власти, денег? Чушь и ерунда.
Таким образом ни власти, ни денег не добьешься. Тогда в чем же дело?...
- Представления не имею! - пожал плечами Юлий. Я сообразил, что последний свой
риторический вопрос пробурчал уже вслух.
Набрав побольше воздуха, я стал рассказывать своему МУРовскому напарничку все,
что знаю о Партизане. И все, что я хотя бы догадываюсь о Партизане. Юлий очень
внимательно и сосредоточенно выслушал заунывный рассказ, а затем проговорил без
своей обыкновенной жизнерадостной улыбочки:
- В этом что-то есть. Но не поверят...
Вот если бы, продолжил свою мысль Юлий, этот Партизан после каждого взрыва
звонил бы в газеты или, допустим, оставлял на месте происшествия свои визитки -
то моя версия начальством была бы признана убедительной. Но Партизан (если он,
кстати, существует) не заинтересован, очевидно, в широкой рекламе. А в тонкости
подрывного почерка никто вдаваться не станет. Особенно если каждый день в одной
только Москве непрерывно кто-то что-то взрывает. Безоболочные бомбочки,
говорите? Да ими нынче каждый второй пользуется! А каждый первый - обычными
гранатами. Мода пошла такая.
- Но вы-то, Юлий, мне верите? - стал допытываться я. Возможно, в голосе моем
прорезались слезливые интонации, поскольку Юлий покровительственно похлопал меня
по руке (до плеча он не доставал). Ну, он-то, безусловно, своему напарнику
верит.
Прозвучало это красиво, но неубедительно. Скорее всего, Юлий просто счел мои
партизанские фантазии родом легкого неопасного прибабаха. Такое ведомственное
заболевание. У водолазов профессиональная болезнь - кессонная, у шахтеров -
силикоз, а у чекистов - подозрительность. Правильно я говорю, товарищ Берия?...
Пока мы обменивались любезностями с Юлием, искореженный памятник первопечатнику
потихоньку исчез с экранов и пошли многочисленные версии происшествия.
Комментатора, если я не ошибаюсь, особенно вдохновила одна. Версия о
причастности к взрыву белорусских националистов. Которые-де решили покуситься на
Ивана Федорова с целью отомстить за Франциска Скорину. От такого вопиющего
идиотизма я чуть ли не застонал, как будто мне отдавили ногу. Я хорошо
представил себе, как настоящий Партизан где-то вот так же, как и мы, сидит перед
телевизором и радостно хихикает в кулачок. Месть за Скорину, значит? Вот кайф! А
не взорвать ли мне завтра еще что-нибудь? - возможно, думает он. - Для интересу.
Поглядеть, что эти дураки придумают...
Не-ет, нужно было поскорее возвращаться в Москву. Нельзя бросать столицу на
произвол судьбы. Хотя можно подумать, будто мое присутствие в Москве убережет ее
от новых выходок Партизана...
Ни черта подобного. Как взрывал, так и будет взрывать. А телекомментаторы будут
изощряться в версиях одна глупее другой.
По правде говоря, мне так и так предстояло возвращаться в столицу. После беседы
с мадам Поляковой алма-атинская версия бегства Лебедева все больше казалась мне
хитроумной подставкой, ловушкой для дурака. Зато вот идея с неизвестным
лебедевским внуком-бизнесменом все больше захватывала мое воображение. Мне на
плечи бросается внук-бизнесмен... Умел ведь классик писать созвучно любой эпохе.
Дело за малым, подумал я. Как бы мне все-таки проверить версию с Алма-Атой, так
сказать, заочно. Чтобы кто-то поехал и проверил. И хорошо бы - Юлий. У него та
еще хватка. Если это подставка, то он сразу поймет. А я пока займусь Петрушей с
ВДНХ. Бывшей ВДНХ, ныне ВВЦ.
- Чуть не забыл, - внезапно осведомился у меня бдительный напарничек. - Мы идем
сегодня отыскивать эту Селиверстову или дело сделано?
В этот момент я все и придумал.
- Ну, как вам сказать, Юлий... - начал я свой рассказ о встрече на улице имени
Чапаева с госпожой по фамилии Полякова. Рассказ мой был почти точен. Я лишь
затушевал некоторые детали и выпятил другие. В результате моих невинных
манипуляций версия с внуком превратилась в исчезающе слабую зацепку, зато алмаатинский
след стал выглядеть до того заманчивым, что у Юлия загорелись глаза.
Теперь мой напарничек обязан сам принять ответственное решение и ни в коем разе
не догадаться о моих хитростях. Дружба, конечно, дружбой, но табачок врозь.
- Как же нам поступить? - спросил Юлий. Он, кажется, догадался, что на этом
участке расследования дороги наши разойдутся, и изготовился избрать более
перспективный участок пути. Давно замечено, что в некоторых ситуациях самой
лучшей ложью оказывается правда. Потому что твой напарник не поверит и все равно
сделает наоборот.
- Версия с Алма-Атой, - проговорил я, стараясь, чтобы лживость и неискренность
на моем лице прочитывались с первого раза, - кажется мне слабой. На мой взгляд,
правильнее обратить особое внимание на московский вариант...
Я сделал паузу, чтобы Юлий хорошенько осознал мой подлый маневр. Важно было не
переборщить, но и недожать тоже было нельзя.
- И как же мы разделимся? - с живостью поинтересовался напарничек.
- Очень просто, - я намазал на простую горбушку правды толстый камуфляжный слой
самого мерзкого лицемерия. - В столицу Казахстана, так и быть, съезжу я. Просто
так, для очистки совести. А вы, как мой напарник, займетесь московским, наиболее
убедительным следом. Считайте, Юлий, это моей благодарностью за то, что вы меня
сегодня выручили.
- Спасибо-спасибо, - перебил меня "сообразительный" (ура!) Юлий. - Не стоит
благодарности. Алма-атинский след, конечно, не стоит и выеденного яйца... - он
иронически мне подмигнул. - Но я как раз хотел немного отдохнуть. Съезжу в
столицу Казахстана, слегка развеюсь. Там у меня и приятель есть в
республиканских органах. Он мне поменяет, если что, мои рублики на местные
тенге. Не пропаду... А вы уж пока разыщите в Москве этого внука. Такую "важную"
(снова ироническая гримаска!) версию надо разрабатывать и разрабатывать.
Я напустил на себя обескураженный вид, как человек, уловка которого не удалась.
Потом для приличия еще поспорил и, в конце концов, смирился. Торжествующий Юлий,
потирая руки, сел за телефон и вызвонил себе и мне номера поездов и время
отправления. Мне в Москву, на запад, ему - в другую сторону. Был тут,
оказывается, экспресс прямо до Алма-Аты. А мне, чтобы успеть на московский
поезд, надо было выходить из гостиницы уже сейчас. Или ждать полуночи. Я решил
двигаться немедля и за четверть часа собрался.
- Счастливо доехать! - жизнерадостно попрощался Юлий, когда я отклонил его
великодушное предложение проводить меня до вокзала или хоть до ближайшего такси.
- И вам того же! - ответил я, пожимая ручку своего милицейского напарника.
Попрощавшись, я подхватил свой дипломат и стал спускаться по лестнице вниз. По
пути мне встретился толстый сержант милиции, которого Юлий едва не уволил.
Предосторожности ради сержант козырнул и мне. Вот что значит опыт - сын ошибок
трудных.
Внизу у стойки администратора какой-то бородатый дядька нежно ворковал с
административной тетенькой. Издали мне послышалось, что они деятельно обсуждают
проблему траханья, и я решил было пройти к выходу кружным путем, чтобы не
нарушить их интим. Однако, подойдя поближе, я осознал свою ошибку - и
заинтересовался. Загадочный шоколадный ТРАХ-25 на торте продолжал меня
волновать.
- Ради Бога извините, - вторгся я в беседу бородатого с администраторшей, - а
что такое ТРАХ?
Административная тетка оскорбление поджала губы, а бородатый, презрительно
усмехаясь, объяснил мне, невежде:
- ТРАХ - это, к вашему сведению, знаменитый Театр Режиссерско-Акгерских
Художеств под руководством Ивана Ивановича.
Оставалось узнать смысл числа 25. Бородатый еще раз снизошел к моему кретинизму
и растолковал, что число - знак юбилея. Столько раз уже сыгран спектакль "Почему
все хуже нас". По этому случаю сегодня был фуршет. С тортом и шампанским.
- Извините еще раз, я не местный, - вновь робко расшаркался я. - В театральном
искусстве я неважно разбираюсь... Что, все остальные театры действительно хуже
них?
- В нашем городе - да, - нарушив оскорбленное молчание, гордо поведала мне
администраторша.
- И в Москве - тоже, - безапелляционно добавил презрительный бородач.
- Нет, отчего же, Сергей Константинович, - позволила не согласиться с ним
администраторша. - Говорят, спектакли Артема Кунадзе в московском Вернисаже...
- Кунадзе отстал от Ивана Ивановича на двадцать лет! - громко перебил бородатый
Константинович, видимо, задетый за живое. - У Ивана Ивановича каждая деталь
играет. Возьмите хотя бы сегодняшний кривобокий торт. Это же символ...
Дабы не оскорбить театральных эстетов неприличным хихиканьем, я вынужден был
стремглав выкатиться из гостиничного холла на улицу. Я-то помнил, как рождался
этот символ и даже сам был, в некотором роде, причастен. Правду говорят: весь
мир - театр, все мы артисты, и наше место - в буфете...
До Москвы я доехал без приключений, только очень вымотался. Поезд был
проходящий, двигался со всеми остановками, а трое моих соседей по купе с таким
азартом резались в преферанс, что я долго не мог заснуть. Во сне меня
преследовали игральные карты, причем наглые шестерки били все старшие карты
подряд; это было глупо, неправильно, омерзительно...
Столица встретила меня утренним холодом, но он не смог разогнать мою сонливость.
В семь тридцать утра я завалился, наконец, в свою квартиру. Сил хватило лишь на
то, чтобы позвонить дежурному прапорщику в Управление, доложиться о своем
приезде, а затем поставить будильник на десять - и спать, спа...
Разбудил меня громкий звонок. Не будильника, а телефона. Будильник показывал
ровно девять. "Черт побери!" - подумал я со злостью. Неужели это звонит Куликов
из Индии? Больше некому. Сейчас расскажет, как он вспомнил в Дели басню Крылова
"Слон и моська".
- Алло! - злобно гаркнул я в трубку. - Кто это?
Звонил отнюдь не Куликов, и не из Индии. Голос в трубке принадлежал Дяде Саше
Филикову. Прежде чем я успел послать его подальше, Дядя Саша сообщил мне
новость: только что в своем кабинете номер тринадцать застрелился Потанин.
РЕТРОСПЕКТИВА-8
27 июня 1953 года
Москва
В особом карцере гарнизонной гауптвахты Московского военного округа покончить
жизнь самоубийством было задачей практически невыполнимой. Все пространство
карцера прекрасно просматривалось охранником из коридора, поскольку вместо
обычной двери была поставлена металлическая решетка с прутьями в палец толщиной.
Но даже если бы вдруг охранник зазевался или заснул, вверенный ему арестант едва
ли смог осуществить свой преступный маневр: высокий потолок не давал никакой
возможности прицепить куда-нибудь веревку, а единственная тусклая лампочка на
стене была предусмотрительно укрыта громоздким колпаком из прочного авиационного
плексигласа.
Впрочем, единственный арестант, находящийся в карцере, и не собирался лишать
себя жизни. Напротив: сейчас он старался сделать все возможное, чтобы эту жизнь
себе сохранить. Хотя бы на сутки. А та-ам... Чем черт не шутит, все еще может
измениться через сутки.
Те, кто поместил арестанта в карцер, такой неприятной для себя возможности не
исключали. Поэтому человек в карцере был приговорен к расстрелу еще в момент
задержания и сейчас был еще жив по одной-единственной причине...
- Он орет все время, Никита Сергеевич, - уставшим голосом сообщил генерал
Москаленко по дороге к карцеру. - На нервы действует очень.
Сам Москаленко чувствовал себя явно не в своей тарелке. Нечасто ему, генераллейтенанту,
командующему военно-воздушными силами МВО, приходилось выступать в
роли простого тюремного вертухая. Точнее говоря, такое случилось вообще впервые.
Правда, и случай был исключительный: в карцере находился член Политбюро, второе
лицо в государстве. А может, даже и первое - это как поглядеть.
- И что орет? - полюбопытствовал Хрущев, с трудом поспевая за долговязым
генералом.
- Маленкова все больше зовет, - ответил Москаленко на ходу, не сбавляя темпа. -
Иногда Молотова. Иногда просто визжит, как зарезанный, - тогда слов почти не
разобрать.
- А меня не зовет? - Хрущев уже запыхался, но пока еще не отставал от
быстроногого Москаленко.
Тот, наконец, сообразил, что Никита Сергеевич уже немолод и ему не к лицу играть
в догонялки, а потому аллюр уступил место прогулочному шагу. Оба с облегчением
перевели дыхание. Москаленко вдруг вспомнил, что и он далеко не пацанпервогодок.
- Вас не зовет, Никита Сергеевич, - отрапортовал генерал чуть виновато, словно
именно по его недосмотру арестант проявил такое непростительное пренебрежение к
его собеседнику. Однако Хрущев, наоборот, обрадовался.
- Вот и будет ему приятная неожиданность, - проговорил он. - Обожаю сюрпризы.
Москаленко догадался, что Хрущев шутит, и на всякий случай нервно улыбнулся.
Улыбка получилась вымученной.
- Не дрейфь, генерал, - Хрущев, на ходу привстав на цыпочки, легонько похлопал
командующего ВВС по плечу. - Разберемся с ЭТИМ, сделаем тебя маршалом. Хочешь
быть замминистра обороны?
Генерал-лейтенант улыбнулся уже несколько бодрее. Не то чтобы он совсем поверил
торопливым обещаниям секретаря ЦК, но на душе почему-то стало поспокойнее. Как
будто дополнительный тяжелый груз, повисший на его генеральских плечах со
вчерашнего утра, перекочевал на чьи-то другие плечи. В конце концов, партия
знает, что делает. Если оказалось, что товарищ Берия - враг народа и английский
шпион, значит, он и есть шпион и враг. И точка.
Тем временем вопли из карцера приблизились настолько, что можно было уже
различить отдельные слова.
- Похоже, с ума сошел, - осторожно высказался Москаленко, прислушиваясь к
крикам. - Бомбу какую-то теперь вспомнил... Бомбу хочет... Бредит, наверное, я так
понимаю...
Хрущев усмехнулся. Похоже, он явился не зря - даром что без приглашения.
Решительным движением он попридержал генерала за локоток и сам остановился.
- Так где этот карцер, говоришь? - спросил он.
- Первый поворот направо и до конца по коридору, - четко объяснил Москаленко. -
Разрешите, я... Хрущев отрицательно помотал головой.
- Дальше я сам, - сказал он. - Перемолвлюсь с ним парой слов... Напоследок.
Рука Москаленко машинально легла на кобуру. Хрущев оценил этот жест.
- Ты правильно меня понял, маршал, - кивнул он. - Я люблю понятливых и терпеть
не могу чистоплюев. Патроны-то есть?
- Так точно, - внезапно охрипшим голосом ответил Москаленко.
- Ладно, жди меня здесь... - Хрущев махнул рукой, сделал несколько шагов и скрылся
за поворотом коридора. Вопли из карцера заглушали звуки шагов секретаря ЦК, и
поэтому в поле зрения единственного арестанта гауптвахты Хрущев возник
совершенно внезапно.
От неожиданности арестант подавился собственным воплем, поперхнулся, закашлялся.
- Я не помешал, Лаврентий? - поинтересовался гость. - Мне доложили, будто ты
здесь все зовешь кого-то, буянишь. Дай, думаю, зайду. Проведаю старого приятеля.
Ты мне не рад как будто?
- Ни-ки-та? - с трудом выговорил Берия, преодолев кашель.
- Шестой десяток уже как Никита, - развел руками Хрущев. - Пора бы и привыкнуть,
Лаврентий. Или ты не меня в гости ждал?
Берия промолчал, с ненавистью поглядывая из-за решетки двери на гостя. Тусклый
огонек лампочки отсвечивал в стеклышках пенсне. Одно из стекол успело треснуть.
- А-а, - объяснил сам себе Хрущев, - ты, должно быть, Георгия ждал? Не придет
Георгий, ты ему теперь на хрен не нужен. И Вячик, каменная жопа, друг твой
закадычный, тоже не придет. А я вот, как видишь, пришел. И если что сказать
хочешь, мне говори. Авось чем помогу.
- Ты?... Поможешь?... - жарким шепотом переспросил Берия. В голосе появились нотки
какой-то фантастической надежды, ненависть в его глазах потухла. Или, по крайней
мере, на время спряталась за бликами от тюремной лампочки.
- Правда, помогу, - легко сказал Хрущев, оценивающе глядя на решетку. - Но если,
конечно, ты себя будешь хорошо вести.
- Я буду, я буду, обещаю! - выдохнул Берия. - Все, что хочешь, сделаю. Хочешь -
перед пленумом покаюсь в ошибках, хочешь - в монастырь уйду. Только выпусти меня
отсюда, слышишь, Никита? Если надо, согласен вообще из страны уехать...
- А что? - задумчиво проговорил Хрущев. - В Мексику, например...
Берия даже не заметил скрытой издевки.
- Согласен! - зашептал он. - В Мексику, в Новую Зеландию, в какую хочешь
Херландию, я на все согласен. Только освободи меня, Никита, выручи, прошу тебя,
умоляю, спаси!
"Тебя только выпусти, - ухмыльнулся про себя Хрущев, - и через пятнадцать минут
ты нас всех самолично отправишь в Херландию. И меня, друга Никиту, первым... Ну уж
нет!"
- Подумаем, - неопределенно сказал он, пристально глядя на Берию. - Есть еще
время, навалом...
Несмотря на тусклую лампочку, Хрущев тотчас же заметил, как угольки ненависти в
глазах Берии на мгновение снова вспыхнули. Вспыхнули - и опять спрятались.
"Кончать его нужно немедленно, - тотчас же понял Хрущев. - Пока его джигиты не
очухались. Из-за мертвого бунтовать никто не станет. Но пока он жив, все
возможно..."
- Выпусти, а? - тоненько захныкал Берия, прижавшись щекой к решетке. Ради
предосторожности Хрущев сделал полшага назад. - Все исполню, слово чести даю,
мамой клянусь!
- Ты мне сперва кое-что расскажи, Лаврентий, - предложил Хрущев.
- Все, все расскажу! - с готовностью прохныкал-простонал Берия. - Все тайны тебе
открою. Захочешь потом - и всех их в бараний рог скрутишь: и Георгия, и Лазаря,
и Вячу, и Клима. Коба, прежде чем подохнуть, оставил на нашу голову такой
подарочек, что не дай бог никому.
- Какой еще подарочек? - сурово спросил Хрущев. - Ну-ка, говори!
В хныкающем и кривляющемся арестанте на мгновение проснулся прежний
самоуверенный хитрец Лаврентий.
- Пока не отпустишь, ничего больше не скажу, - заявил он. - А кроме меня, никто
не знает.
- Ну и подыхай вместе со своими секретами, - безразлично проговорил Хрущев и
повернулся, сделав вид, что собрался уходить. - Привет Кобе, - бросил он через
плечо, - скоро встретитесь.
Угроза подействовала.
- Хорошо-хорошо! - быстро крикнул Берия удаляющейся спине Хрущева. - Расскажу,
да. Ты мне дай только гарантию...
Хрущев обернулся и, поплевав в кулак, сложил Берий кукиш.
- Никаких гарантий, - спокойно сообщил он. - Я тебе не сберкасса. У нас на
Украине говорили так: "Колхоз - дело добровольное. Хочешь - вступай, не хочешь -
расстреляем". Вот и я тебе говорю то же самое. Повезет тебе - уцелеешь, но
обещать тебе ничего не стану... Как, будешь рассказывать?
- Буду, - тоскливо проговорил Берия.
- И правильно, - холодно улыбнулся ему Хрущев. - Чистосердечное признание... так
вроде любили говорить твои орлы, верно? Ну, признавайся, про какую такую бомбу
ты сегодня целый день орешь? И при чем тут Сталин?
- Это все он придумал, Коба... - горячо зашептал арестант. Рассказ его, не очень
связный, занял минут пятнадцать, после чего Хрущеву стало не по себе. Как будто
где-то совсем рядом распахнули секретную дверцу и по коридорам гауптвахты вдруг
загулял пронзительно холодный сквознячок. Хрущев невольно поежился и поймал себя
на желании поднять воротник своего пиджака.
- Так это ее ты искал всю весну в Кунцево? - спросил он недоверчиво. - А мы-то
думали, что ты клад ищешь. То-то я смотрю, что твои всю территорию дачи
перекопали, и подвалы перерыли, и теплицы... Баньку-то зачем снесли?
- Думали, там, - пробормотал Лаврентий. Глаза его за стеклами бегали, словно он,
Берия, ожидал нападения с любой из сторон. - Зря думали, зря копали. Нет ее ни
на Ближней даче, ни на дальней. Куда ее рябой черт законопатил, ума не приложу...
Как корова языком.
- Постой-ка, - сказал Хрущев. - Но ведь не сам же он ее с полигона тащил! Давно
бы нашел исполнителей, и дело с концом. Не могли же они сквозь землю
провалиться!
- Сквозь землю не могли, - досадливым шепотом произнес Берия. - А в землю -
запросто. Как раз в феврале 50-го должны были расшлепать полсотни вредителей
инженеров, я еще удивлялся, зачем Коба лично затребовал это ерундовое дело. А
через месяц случайно попался мне общий список - так там вместо пятидесяти
оказалось ВОСЕМЬДЕСЯТ фамилий! Тридцать гавриков Коба вписал лично, не
поленился. Эти тридцать бомбу и прятали, ясно же. И все оказались в одной общей
яме, скопом. Умно старик придумал, ничего не скажешь... Большой мастер был...
сссука! - Исчерпав приличные слова, Берия принялся долго и грязно браниться.
Хрущев поморщился: времени слушать лаврентьевскую ругань не было. Чтобы прервать
поток брани, он, недолго думая, вытащил из кармана портсигар и сильно постучал
по решетке. Услыша
...Закладка в соц.сетях
