Жанр: Детектив
Опасность
...е они бы меня
фиг скрутили.
- Правильно, - сказал Рыжий. - Так держать. Дав последнюю инструкцию, он открыл
заднюю дверцу и выбрался из машины. Хлопнула дверца. Хлопок был почти настоящий
- какой бывает, когда замок щелкает. Правда, на этот раз замок щелкнул
немножечко вхолостую: Рыжий поспешил и насмешил людей. Меня, по крайней мере.
Моя задача упростилась в два раза. Оставалось еще решить проблему с Белым
клоуном...
Я бросил взгляд в сторону Рыжего. Тот уже скрылся за горкой мусора и скоро
обязан был появиться на бредихинской лестнице. Сколько у меня будет времени
после того, как Рыжий постучит в дверь? Минута-полторы. Сначала мордоворот
повторит все мои ошибки: будет стучать до тех пор, пока не догадается, что дверь
не заперта. Потом начнет озираться. Потом войдет... Может, в моем запасе даже две
минуты. Но лучше рассчитывать на полторы... Так, теперь шофер. Ишь, смотрит на
меня во все глаза и целит прямо в нос. Нос зачесался с новой силой, как только я
о нем вспомнил.
- Мне бы поссать, - жалобным тоном сказал я Белому.
- Потерпишь, - рассудительно ответил тот.
- Я прямо очень хочу... я от ВДНХ еле дотерпел... - заныл я, нагнетая страсти. -
Мочевой пузырь может лопнуть... прямо здесь, в салоне...
Я не надеялся разжалобить шофера-мордоворота. Я хотел, чтобы слова мои
подействовали на него по-другому. Такие типы, привыкшие подчиняться, весьма
гипнабельны.
Поныв еще секунд пятнадцать, я заметил, что слова мои сработали. Ну, еще
немного! Белый беспокойно заерзал на сиденье: он уже вспомнил про собственный
мочевой пузырь и ему тоже захотелось. Давай-давай, ерзай. Чем больше ты станешь
об этом думать, тем сильнее тебе будет хотеться. Я заметил, как на лестнице уже
в пределах моей видимости показался Рыжий. Вот он постучал в дверь...
- Был такой астроном, Тихо Браге, - проныл-простонал я. - В древности. На
банкете у короля захотел отлить. Но неудобно ему было отпроситься поссать...
- Почему, бля, неудобно? - осведомился Белый, ерзая все сильней на сиденье.
- Потому что король рядом был... - разъяснил я, гримасничая, как от боли. - И
знаешь, чем все закончилось? - Я переигрывал, и Рыжий бы раскусил мои фокусы. Но
не Белый.
- Чем? - с тревогой спросил мой шофер-конвоир.
- Умер, - стонущим голосом закончил я эту ужасную историю про Тихо Браге. -
Лопнул мочевой пузырь... о-ох! Ну пусти, а то я прямо здесь...
Белый, однако, уже меня не слушал. Под влиянием моего рассказа он презрел все
инструкции и выскочил прочь из машины. Как я и надеялся, пристроиться он решил
именно к заборчику перед машиной. Сквозь переднее стекло я видел его мощную
спину. Мочись-мочись, мысленно подбодрил я его. Не бери пример с Тихо Браге.
Если хорошенько откинуться на сиденье, то длинный рычаг ручного тормоза можно
двигать от себя ногой, а кнопку давить лодыжкой. Чуть от себя... Кнопочку... Еще от
себя... Еще кнопочку... Шаг за шагом. Мочевой пузырь у Белого, на счастье, был будь
здоров, и опорожнял его Белый вдумчиво... Шаг рычага - кнопочка - шаг... Машина
слегка пошевелилась. Но еще не в такой степени, как требовалось... Мне оставался
еще буквально один шажок, от силы два - как вдруг Белый обернулся. Не потому что
заподозрил что-то неладное, а потому что закончил свое дело и теперь
удовлетворенно застегивался. Пистолет у него был где-то в кармане или в кобуре
под мышкой. Не на виду.
- Ты что де... - начал он, пытаясь одновременно и застегнуться, и вытащить свой
шпалер.
Я с лихорадочной поспешностью вновь стал давить на рычаг ручника. Поспешишь -
дальше будешь. От цели. Нога соскочила, а я потерял секунду, стараясь вернуть
эту чертову ногу на исходную позицию. Тем временем Белый уже добрался до
пистолета и целился через стекло мне в голову. Если бы он не был шофером этой
тачки, я стал бы покойником. Но целых две секунды жизнь мне спасало
профессиональное скупердяйство: убить меня означало бы разбить переднее стекло...
Я опять потянул на себя тормоз... Дьявол, как неудобно ногой! Шаг рычага - кнопоч...
Нога соскочила, и я понял, что проиграл. Больше лишних секунд у меня не
осталось. По напряженному лицу Белого я понял: сейчас он продырявит стекло и...
Та-тах!
Это стрелял на Белый. Выпалили где-то в отдалении, в районе дверей бредихинской
хибары, а я получил секунду. Рывок! - и машина с отпущенным тормозом стронулась
с места, подминая гневного шофера...
Ба-бах!
Вот это уже Белый клоун выпалил по переднему стеклу. Хорошо, да только поздно: я
уже выкатился из задней дверцы и падал в песок. Захрустел под тяжестью кузова
хлипкий зеленый заборчик, заорал шофер-мордоворот, увлекаемый собственной
машиной в котлованчик... Виноват, это был, оказывается, уже целый котлован
довольно приличной глубины. Котлованище. Через мгновение только край багажника
выглядывал из ямы. И - ни шума, ни криков внизу.
Я заворочался в куче песка, стремясь встать. Удалось мне пока только сесть, и из
положения сидя я принялся осматривать двор - дабы обнаружить второго из добрых
людей. Рыжего клоуна.
Сначала я вообще ничего не увидел. Потом заметил, наконец, некоторые следы его
присутствия: дверь хибары старика Бредихина уже была открыта и болталась на
одной петле, а от лестницы, ведущей вниз, остался жалкий огрызок. Пока я
рассматривал эти следы разрушений, из двери выглянул сам Бредихин. И во время
нашей первой встречи старик с берданкой выглядел страшновато, а уж теперь - и
вовсе напоминал первобытного охотника. Если, конечно, допустить наличие у
первобытных людей огнестрельного оружия.
- Квартиру ему... - сказал Бредихин и радостно сплюнул вниз. После чего дверь со
скрипом встала на прежнее место.
Я проследил за траекторией плевка Бредихина и понял, что Рыжего мне опасаться
больше нечего: мусорная горка под бредихинской лестницей увенчалась неподвижной
фигурой в костюме в крапинках конфетти. Рыжий затылок был неподвижен. Как видно,
рыжий мордоворот точно исполнил мою смертельную инструкцию: сказал и про
квартиру, и про Оливера.
И старик наконец-то дал достойный отпор. На квартирный вопрос дал
недвусмысленный квартирный ответ из двух стволов.
Никаких угрызений совести я не почувствовал. Старик сделал то, что давно хотел.
А двух добрых людей мне жалко не было: сами напросились. Кто-то им, конечно,
приказал. Они, разумеется, постарались исполнить. В меру возможностей. Теперь
уже - ограниченных. До нуля.
Я снова попытался встать и снова - безуспешно. Кажется, я все-таки ушибся, когда
выпрыгивал из машины. Однако это было меньшим из двух зол. Большее - вместе с
заборчиком и автомобилем - покоилось в котловане.
На песке рядом с моей короткой сидячей тенью возникла еще одна. Чуть-чуть
подлиннее, самую малость.
- Что же вы наделали! - с упреком сказал детский голос.
Я медленно повернул голову. Пацан лет десяти в желтой панамке и аккуратном синем
костюмчике стоял за моей спиной. Глаза у него были зеленые - как результат
арифметического сложения цветов панамки и костюмчика. В руке пацан держал
кинжал. Сперва я решил, будто кинжал деревянный или пластмассовый, но,
присмотревшись, осознал свою ошибку. Это была профессиональная зэковская работа:
ее всегда узнаешь по прихотливой плексигласовой рукоятке с розочкой.
- А что я такого наделал? - спросил я вооруженное дитя, машинально оглядев кучу
песка, куда я приземлился. Мне пришло в голову, что я ненароком мог раздавить
песочный замок и что теперь обиженный мальчик пырнет меня ножом. Благо у него-то
руки свободны.
- Еще спрашиваете! - пацан по-взрослому вздохнул и указал пальцем на поваленный
зеленый забор. - Ваша работа?
- Как тебе сказать... Скорее нет, чем да, - весьма неопределенно ответил я
ребенку. - Машина, по крайней мере, не моя.
- Все равно, - сказало рассудительное дитя. - За этот забор Оливер вам точно
голову открутит. Он его только вчера поставил и покрасил...
- Может, мне убежать побыстрее? - поинтересовался я у мальчика. - Пока Оливера
нет.
- От него разве убежишь... - грустно поведал пацан. - Его только придурочный Кол
не боится. - Ребенок с ножиком кивнул в сторону бредихинской хибары, и я таким
образом узнал дворовое прозвище Николая Федоровича. Кол - звучит грозно.
Впрочем, дедушка старый, ему можно.
- А если я все-таки попытаюсь сбежать, - осторожно произнес я, - ты меня не
выдашь Оливеру?
- Не выдам, - очень серьезно пообещал пацан.
- Вот и отлично. - И я предпринял очередную попытку встать. На сей раз затея моя
увенчалась успехом. Вот только идти по улице со связанными руками - занятие
обременительное.
Мальчик был, видимо, того же мнения.
- Дядя, а у вас руки связаны, - напомнил мне он голосом школьного учителя,
застукавшего ученика за списыванием.
- Неужели? - пробормотал я. - Да, действительно. Жалко, что твой столовый
ножичек туповат, а то бы ты смог разрезать этот ремень.
Ребенок насупился. Слова мои уязвили его в самое сердце.
- Он не столовый, - сурово возразило мне зеленоглазое дитя. - И это не ножичек,
а настоящий охотничий кинжал. Знаете, какой он острый? Хотите, докажу?
- Ну, попробуй, - скучающе сказал я, словно делая пацану одолжение. Повернувшись
к нему спиной, я добавил: - Но ремень этот такой толстый...
- Подумаешь! - выпалил за спиной ребенок и стал с ожесточением пилить мои путы.
Кинжал был и впрямь заточен отменно и, если бы я вовремя не спохватился и не
обернулся, дитя в творческом порыве отпилило бы мне еще и большой палец.
- Хороший ножик, - похвалил я, уберегшись от членовредительства. Руки мои теперь
были не только свободны, но и, как ни странно, целы. Следовало бы прочесть
ребенку лекцию о вреде холодного оружия или даже конфисковать опасный предмет.
Однако с моей стороны это было бы свинством.
- Это не ножик, - упрямо повторил пацан. - Говорю же вам - охотничий кинжал. Вы
глухой, что ли?
- Ладно, - согласился я. - Тебе виднее. Ты мне помог - и я тебе помогу. Скоро
сюда приедет милиция. Если ты хочешь, чтобы твой кинжал остался с тобой, спрячь
его подальше...
- Подумаешь, милиция, - пренебрежительно сказал пацан. - Разве они чего могут?
Оливер сказал, что вся здешняя милиция у него в кармане.
- Ну, смотри... - Я, как мог, отряхнулся от песка и заковылял по направлению из
опасного дворика. Нет, с ногой, кажется, было все в порядке. Просто отсидел.
Сейчас ее разомну - и все пройдет.
Прежде чем покинуть дворик, я все-таки обернулся. Зеленоглазый пацан, потеряв
интерес к поваленному забору и машине в котловане, играл на песке сам с собой в
ножички. Вернее сказать, в кинжальчики. Острие не хотело держаться в рыхлом
песке, но ребенок был настойчив.
- Эй! - окликнул я его напоследок. - А? кто такой, кстати, Оливер?
Пацан оторвался от своего занятия и взглянул в мою сторону с упреком. Даже
странно было, что такой взрослый дяденька задает такие ерундовые вопросы. Словно
бы я его вдруг спросил, в какую сторону идет дождь - сверху вниз или снизу
вверх.
- Оливер - это который в нашем дворе строит, - сказал он.
- Что строит? - уточнил я, про себя удивившись. По моим расчетам, Оливер должен
был быть, как минимум, местным крестным отцом.
- Ресторан, - коротко ответил мальчик и больше уже не обращал на меня никакого
внимания. Из-за своей глупости я сразу и быстро ему надоел.
Растет в народе авторитет московских строителей, думал я, отыскивая в ряду
декоративных телефонов-автоматов хотя бы один работающий. А может быть, все
прочие авторитеты так здорово падают, что строительский укрепляется сам собой?
Во всяком случае надо поздравить нашего дорогого мэра. Все его предшественники
предпочитали только строить рожи. А в самом лучшем случае - строить планы. А
наш-то, энергичный...
Тут я обнаружил нормальный телефон-автомат и сразу выкинул мэра из головы.
Сперва я позвонил в мавзолей, наслушался длинных гудков и бросил трубку. Если
через полчаса никто не подойдет, я поеду туда сам. Не может быть, чтобы
мавзолейный профессор Селиверстов так долго обедал. Или вдруг у них консилиум?
Обсуждают, может статься, состояние здоровья мумии...
Следующий звонок я сделал в МУР. Не майору Окуню, ясное дело, а моему приятелю
Сереже Некрасову.
У Некрасова новостей не было. Он подтвердил мне то, о чем я и так знал или
догадывался. Диверсант, взорвавший памятник Первопечатнику, так и не найден (дада,
безоболочное взрывное устройство). В деле об убийстве журналистки
Бурмистровой - никаких подвижек, висяк чистейшей воды. А мой напарник капитан
Маковкин, говорят, уехал в Казахстан.
- Я знаю, - сказал я Некрасову. - Это была моя идея...
- Есть какие-то результаты? - поинтересовался мой друг, как мне показалось,
несколько ревниво.
- Главный результат в том, что мне удалось его отправить в Казахстан, - успокоил
я Некрасова. - В остальном ваш дорогой МУР топчется на месте. А наша контора и
вовсе дело это закрывает... Потому, собственно, я и звоню тебе, а не на Лубянку.
- Радость моя не поддается описанию, - сообщил мне Некрасов. - Так что там у
тебя? Покойники?
- Двое, - сказал я и выложил Сереже правду-матку. Ту, что можно по телефону.
Сережа записал координаты дворика, пообещал проследить лично и деловито
осведомился, что нужно узнать мне.
- То, что и всегда, - я не стал уточнять, поскольку Некрасов уже давно знал
значение этой моей просьбы. Простой набор: личности покойников плюс их место
работы. Плюс... а вот об этом придется сказать дополнительно. - И еще, возможно, у
обоих будет такая татуировка в виде стрелочки. Ты должен...
- Стекляшка? - с удивлением перебил Некрасов.
- ...Вот именно, - я снова перехватил инициативу. - Пошли тогда запрос на
Рязанский - их кадры или нет.
- Так они нам и ответят, - хмыкнул Сережа. - Что, я не знаю Стекляшку? Наведут
тень на плетень... В этом, между прочим, ваша контора с этой похожи...
Я проглотил некрасовскую шпильку, которую в иные времена расценил бы как прямой
выпад. Но сейчас некогда. Потом, Сережечка.
- И все-таки, - настаивал я. - Попробуй. К МУРу они ведь получше относятся, чем
к нам. Составь слезный запрос. Намекни, что на Петровке, мол, и так знают, что
эти кадры у них уже не работают...
- Дикие? - повторно изумился Некрасов. - И сразу парочка? Что-то мне все это
очень не нравится, Макс...
"А уж мне-то как не нравится!" - подумал я, вешая трубку. В этой истории вообще
столько тумана, что ни черта не разглядеть даже в двух шагах. Ну зачем,
спрашивается, я мучаюсь? Мне ведь ясно приказали: дело закрыть и расслабиться. И
не нагнетать. Вот сейчас я поеду на Лубянку, соберу все свои бумажки в папочку...
Вместо того чтобы по прямой ветке доехать до Лубянки и начать целеустремленно
исполнять приказ генерала Голубева, я с пересадкой добрался до ВДНХ,
пропутешествовал к южному входу и обнаружил на стоянке свой "жигуль" в целости и
сохранности. Все было на месте, даже мой "Макаров" вместе с запасной обоймой в
бардачке. Ну, теперь-то я тебя, голубчик, из рук не выпущу! Теперь-то я буду во
всеоружии. И если на моем пути встретятся хоть Джек-Потрошитель, хоть Партизан
или даже дам Оливер - мы еще посмотрим кто кого...
Я захлопнул дверцу своего "жигуленка" и отправился звонить. Если и сейчас в
хранилище В.И. Ленина никто не поднимет трубку, то я уж точно явлюсь туда и
наведу шмон. "Где профессор Селиверстов? А?" - спрошу я у мумии.
Мумию, однако, допрашивать не пришлось. Всего через каких-то семь длинных гудков
трубку, наконец, сняли. Не веря своей удаче, я немедленно протараторил свой
вопрос.
- Константин Петрович в больнице, - сообщил мне ворчливый голос какой-то
старушенции. - Гипертония у него. Звоните через неделю... - И с этими словами
старушенция вознамерилась положить трубку.
- Постойте! - крикнул я. - А в какой он больнице? Я бы хотел его навестить, я
его друг детства...
- Сплошные друзья детства, - хмыкнула в трубку проницательная бабуля, - и у всех
молодые голоса... Ладно, записывайте. Клингородок, это возле метро "Сокол"...
Четвертый корпус, где сердечники. Палата тринадцать...
Все-таки число тринадцать - к несчастью. Судьба бедняги Потанина - яркое тому
подтверждение. Да и тут - все наперекосяк. Друзья детства с молодыми голосами -
это худшее, что я мог ожидать.
- А давно звонили эти... ну, другие друзья? - обеспокоенно спросил я. Если она
скажет вчера, то пиши пропало.
- Минут тридцать назад, - объяснила старушенция. - Аккурат когда я на дежурство
заступила... Даже нет, минут двадцать назад.
- И вы им сказали, где его искать? - допытывался я.
- А почему бы не сказать, - сухо ответила старушка из мавзолея. - Не
государственная, чай, тайна. Да и человек повежливее вас... Спасибо да извините...
- Спасибо, - сказал я быстро. - Извините.
И, повесив трубку, кинулся к "жигуленку". Где располагался Клингородок, я хорошо
знал, да и корпус сердечников был мне известен. Моя родная тетушка довольно
часто здесь леживала и уверяла, будто обслуживание здесь - лучшее в Москве.
Лучше даже, чем в Кремлевке.
Правда, в Кремлевке тетушке моей никогда лежать не доводилось.
Я повернул ключ зажигания. Вхолостую. Второй раз - то же самое. И третий. И
десятый. Я не мог сказать, что для меня все это было неожиданностью. Аккумулятор
меня предупреждал по-хорошему, а я плевал на предупреждение. Вот и доплевался. И
именно тогда, когда каждая минута на счету. Пррроклятье! Да заводись ты!
Вхолостую. Вхолостую. Вхоло... Неужели схватился? Нет, показалось.
Оставалось одно дедовское средство. Я выскочил из машины и огляделся. В этот час
прохожих тут было немного. Разве что парочка юнцов с интересом наблюдали за моей
перекошенной физиономией.
- Эй, парни! - воскликнул я. - Помогите! Парни лениво прошлепали в мою сторону и
остановились рядом с "жигуленком".
- Подтолкните машину, пожалуйста! Опаздываю, сил нет! Не заводится, проклятая.
Выручите...
Юнцы рассматривали меня с неторопливым интересом. Каждому было лет по
семнадцать. Ни один из них и не собирался меня выручать. Задаром.
- Поможем, - пообещал один из юнцов. - По пять долларов каждому.
Долларов у меня с собой не было.
- Может, рублями возьмете? - спросил я, делая в уме сложные пересчеты. Сколько
же сейчас стоит один бакс? Вроде моих наличных должно хватить.
Второй из юнцов с презрительной гримаской назвал сумму в рублях. Я выхватил
бумажник и немедленно одарил юнцов необходимой суммой. В бумажнике остались
какие-то жалкие крохи. Только-только на бензин.
Юнцы небрежно приняли деньги, пересчитали, рассовали по карманам.
- Ну, давайте, братцы, - попросил я нетерпеливо. - Опаздываю!
Парни поглядели по сторонам, потом переглянулись.
- А мы передумали, - сообщил один.
- Машина твоя - тяжелая, - поддакнул другой. - Гони еще столько же, или мы
пошли...
- Столько же у меня нет, - жалким голосом сказал я. - Ну, парни, имейте совесть,
я ведь заплатил. - На самом деле все во мне кипело, но я еще давал шанс этим
юным шакалам.
- Тогда мы пошли, - сказал первый из шакалов, и оба уже вознамерились удалиться.
Их было двое, оба успели поднакачаться, я был один, а вокруг - ни души.
- Никуда вы не пойдете, - со злостью проговорил я. Со злостью, но тихо - так
лучше доходит. - Видите, что у меня в руке? - Я уже держал "Макаров". - Видите,
какое у меня плохое настроение?
Физиономия моя, как видно, ничего хорошего не предвещала. Юные шакалы оторопели.
Лох оказался при оружии, и уже неизвестно было, чем все может кончиться.
- Мы пошутили, - заныл один. - Ну, че ты сразу?...
- А я не шучу, - я снял пистолет с предохранителя. Звук щелчка был слышен
отменно. - Теперь слушайте. Сейчас я сяду за руль, а вы будете толкать сзади.
Попытаетесь удрать - пуля догонит... Ну, пошли!
Юнцы снова переглянулись. Вокруг по-прежнему никого не было, и у меня вид был
очень серьезный. А уж у моего пистолета - вид серьезней некуда. Сдавленно
матерясь, они принялись толкать мой "жигуленок" и делали это до тех пор, пока
мотор все-таки не завелся, а я не приказал:
- Хватит!
При звуках моей команды юнцы бегом бросились от моего "жигуля", но я тут же
заорал:
- Стоять! Назад!
Малолетние шакалы нехотя вернулись.
- Деньги обратно! Живо!
Поглядывая на пистолет, оба юных кусочника безропотно вернули мне награбленное.
- А теперь - пошли вон. И помните... Продолжать я не стал, потому что мы все
торопились: они - скрыться с моих глаз, а я - уехать в противоположном
направлении. Надо было спешить. Молодые друзья детства пожилого маэстро
Селиверстова не нравились мне все больше и больше. Гораздо больше, чем даже та
молодежь, которую я только что отпустил. Выруливая на проспект Мира, я подумал:
не умирает ли во мне Макаренко? Поворачивая на Сущевский, я все еще думал об
этом, а на Ленинградском проспекте решил: это, в конце концов, - не самое
главное. Главное - чтобы я сам в себе не умер. Перспектива пасть на боевом посту
мне тоже была не по душе...
А потом я уже не думал ни о чем постороннем. Только об одном: четвертый корпус,
тринадцатая палата. Вперед, Макс, вперед!
Четвертый корпус был зданием одноэтажным и чертовски запутанным. Но я хорошо
помнил местоположение десятой палаты, где обычно отлеживалась моя тетушка. Я
помнил даже, по каким коридорам двигаться, чтобы на тебя обращали поменьше
внимания, и где украсть белый халат, если своего не было.
Консерватизм - это прекрасно: халаты висели на прежнем месте.
Порядок - это просто замечательно: палата номер тринадцать обнаружилась две
палаты спустя после десятой.
А заботливый врач - это вообще полный восторг: когда я влетел в палату к
Селиверстову, некто в белом халате склонился над единственным в комнате больным.
В руках эскулап держал шприц. Как видно, я попал в самый разгар медицинских
процедур. Врач недовольно обернулся на мои шаги, и я уже собирался закрыть за
собой дверь - дабы не мешать торжеству медицины, - как обратил внимание на одну
маленькую странность.
Рот больного был заклеен лейкопластырем.
Рот. Заклеен. Лейкопластырем.
У меня оказалось чуточку больше времени, чем у другого самозванца в белом
халате. Потому что у него рука была занята шприцем с какой-то дрянью, а у меня -
свободна.
- На месте! - крикнул я, оказавшись проворнее. Но болван не захотел на месте. Он
вообразил, что я не попаду в него из "Макарова". Я же намеревался выстрелить ему
в руку и действительно промахнулся. Практики у меня мало: стрелять по людям,
даже самым плохим, на моей службе приходится все-таки не каждый день. Вот я и
промазал.
Угодил ему прямо в грудь. Белый халат немедленно набух красным. На кафельный пол
со звоном брякнулся пистолет - такой же "Макаров", как и мой. Шприц упал на
одеяло, но, к счастью, не иглою вниз.
Я подбежал к постели больного. Селиверстов уже слабо пытался освободить руки и
отклеить пластырь. Похоже, он едва не задыхался.
Я отодрал пластырь одним рывком: болезненно, но быстро.
- Вы в порядке?
Селиверстов меня узнал и кивнул. В глазах его я прочел что-то вроде облегчения,
однако мне некогда было разбираться в нюансах. Молодые друзья, как правило, в
одиночку не ходят. Надо было удирать.
- Идти можете? Если нет, я вас понесу...
- Смогу... - слабым голосом проговорил Селиверстов. - Я уже немного оклемался...
после вчерашнего приступа... - Мавзолейный специалист осторожно привстал с
постели, сделал несколько шагов. Я нетерпеливо поглядывал по сторонам, но все
было тихо.
Еще минуты полторы.
Второй молодой друг встретился нам неподалеку от дверей палаты номер восемь: там
на стене располагался телефон-автомат, и еще один самозванец-белохалатник,
очевидно, намеревался звонить и сообщать кому-то, что, все в порядке. Интересно,
как мы с ним разминулись?
Думаю, тот же самый вопрос измучил молодого друга, пока он нашаривал оружие. Я
оставил его с простреленным плечом мучиться уже над другими проблемами и усадил,
наконец, старика Селиверстова в свой "жигуль". Мотор я предусмотрительно не
выключал и поэтому сразу газанул. Вблизи ворот Клингородка кто-то еще пытался
нас остановить - еще один белый халат. Был ли это тоже один из добрых людей или
просто поборник ограничения скорости легкового транспорта - выяснить не удалось.
Омерзительно бибикая, я направил свой "жигуль" прямо на него, и тот счел
необходимым отскочить в сторону.
Больше нас никто не преследовал. Селиверстов, сжавшись на переднем сиденье,
тяжело дышал и смотрел куда угодно, но только не на меня.
- Константин Петрович, - сказал ему я. - Если бы вы мне не соврали, многих
неприятностей удалось бы избежать.
- Это было не вранье, - прошелестел мавзолейщик.
- Ну да, - желчно перебил я. - Военная хитрость...
- А почему, интересно, я должен был вам тогда доверять? - с тихим вызовом
осведомился Селиверстов. Впрочем, в лицо мне он по-прежнему предпочитал не
смотреть. - Вы явились ко мне вместе с каким-то милицейским дебилом... Почем я
знал, что вы с ним - тоже не их тех, кто охотится за Валькой?
- И вы отправили меня в Саратов... - Я сделал несколько глубоких вдохов и
выдохов. - Просто гениально.
Селиверстов промолчал. Мне стало немного досадно за свой резкий тон. В конце
концов он спасал своего родственника... Как там называется муж двоюродной сестры?
Шурин? Деверь?
- Ладно, - проговорил я устало. - Кто старое помянет... Но теперь-то вы мне можете
все рассказать? Без ваших военных хитростей, а?
РЕТРОСПЕКТИВА-11
21 декабря 1986 года
Москва
Во время обеда потревожить Главного мог только камикадзе. В любое другое время
Главный был вполне доступен, приветлив, демократичен (хотя само слово
"демократия" терпеть не мог), к нему можно было ворваться без приглашения, без
звонка и даже без стука... Но только не между часом и половиной третьего. В эти
часы целый этаж дома в Костянском переулке замирал: корреспонденты и
литсотрудники ходили на цыпочках, девочки из секретариата совершали по коридору
сложные балетные па, чтобы успеть быстро разнести по отделам гранки и при этом
не издать ни единого звука, а со случайными посетителями даже при закрытых
дверях старались изъясняться конспиративным шепотом, еще лучше - с помощью
азбуки для глухонемых. Даже бачок в туалете приучен был с часа до
...Закладка в соц.сетях
