Жанр: Детектив
Опасность
...ь заговорил, Толечка, - тяжело обронил он. - А я-то с тобой
еще выпить собирался, коньяк на тебя, суку, переводить. Да я лучше теперь его в
очко выплесну, чем тебе налью!
- Полегче на поворотах, маршал, - скривившись, буркнул под нос спикер. Он, как и
прежде, пялился в иллюминатор, словно бы там, за стеклом, на высоте пяти тысяч
метров и разворачивалось нечто весьма интересное. Наподобие ангельского
стриптиза.
- Я тебе дам полегче! - громко, как на плацу, проговорил министр обороны. -
Слушайте все! Сука и есть сука. Будешь сидеть на нарах со всеми. Это ведь ты
первый во всем виноват, ты! Сам нам вкручивал, что ты, мол, школьный друг
президента, что от тебя, мол, у президента нету никаких секретов... Трепло
вонючее. А про бомбу спрятанную он тебе, дружану своему, оказывается, не сказал...
- Нет никакой бомбы! - злобно ответил спикер. Правда, ответил не маршалу, а
стеклу иллюминатора: голову к собеседнику он так и не повернул. - Это все блеф,
ловушка для идиотов...
- Очень интересно, - хмыкнул со своего места военно-промышленный Олег. - Если
это блеф, что же ты, зараза, вместе с нами из Москвы мотанул? Остался бы, как
Генка, проверил бы на собственной заднице.
Председатель Комитета с шумом захлопнул свою секретную книжку и сказал тусклым
голосом:
- Я тут освежил в памяти кое-что из физики и из гражданской обороны, насчет
поражающих факторов. Короче, где бы в Москве ни рвануло, всем хана. Хоть в
Бирюлево, хоть в Кремле. Бомба такой мощности все разнесет, а что не разнесет,
то пепел засыпет, а кому не хватит пепла, есть еще проникающая радиация...
- Нет в Москве бомбы, - напряженно повторил спикер иллюминатору. - Это такая же
легенда, как и метрополитен-3 под правительственной веткой для самых-самых
случаев... как и хрустальный гроб в Завидово... как и обломки НЛО на военной базе
под Можайском...
Министр обороны встрепенулся:
- Были какие-то обломки в восемнадцатом ангаре. Только я их еще в прошлом году
выбросить приказал. Прапоры тамошние очень просили: так воняют, дескать, что
просто сил нет...
- Вот видишь, Толик, - рассудительно заметил Олег из ВПК. - А ты говорил:
легенда. Так вот и бомбочка сталинская могла где-то залежаться. Чтобы в нужный
момент - ба-бах!
- Президент никогда бы не пошел на такой риск, - проговорил из своего угла
спикер. Он бросил быстрый взглйд на Олега и снова вперился в иллюминатор. - Он
ведь слабак известный. Даже если бы он сумел ту бомбу отыскать...
- Ага, - перебил Олег. - Обратите внимание, Толик уже не отрицает, что бомба
все-таки есть. Может, ты знаешь заодно, где она спрятана? Молчишь, спикерская
морда?
Спикер Верховного Совета отлип, наконец, от своего иллюминатора и закрыл лицо
руками.
- Не знаю, не знаю я! - воскликнул он. - Горбачев ни разу со мной о бомбе не
говорил. Но я не думаю, я просто не верю, что он способен...
- Отчего же нет? - недовольно обронил председатель Комитета. - Он мог все
заранее рассчитать, и тогда он хитрее нас всех, вместе взятых. Если после
девятнадцатого бомба взорвется, кто окажется в выигрыше? Нас уже нет, тех, что в
Белом доме, тоже нет. А президент жив-здоров и въезжает на белом коне... допустим,
в Питер. И - никакой оппозиции, вся страна в трауре, а он, президент, опять отец
нации. Тем более что взрыв, конечно, будет списан на нас. У кого был чемоданчик
с кнопкой? У министра обороны. Нажал спьяну не на ту кнопку и сам себя взорвал...
Красиво, правда?
- Он на такое никогда не пойдет... - застонал, как оплеванный, спикер. - Он...
- Пойдет или не пойдет, уже не имеет значения, - подвел черту военнопромышленный
Олег. - Мы уже летим к нему и, значит, мы уже капитулировали.
Из кабины высунулось лицо второго пилота.
- Товарищ председатель Комитета государственной... - начал было он.
- Короче, - прервал его шеф КГБ. - Связь налажена?
- Так точно, - браво отрапортовал пилот. - Президент уже на линии, можете
говорить.
Председатель Комитета пташкой метнулся в пилотскую кабину. Через пару минут он
вышел обратно с перекошенным лицом и, ни слова не говоря, сел на свое место.
- Ну что, - затеребил его Олег-из-ВПК, - поговорил с ним?
- Поговорил, - потерянно пробормотал председатель.
- Спросил насчет бомбы?
- Спросил...
- Ну, а он, он что? - тревожно высунулся из своего угла спикер.
- Засмеялся, - скорбно ответил председатель. Министр обороны удивленно взмахнул
рукой и чуть было не выпустил драгоценные бутылки.
- Засмеялся - и все? - поразился он. Председатель Комитета тоскливо вжал голову
в плечи и смахнул непрошеную слезу.
- Нет, не все, - признался он застенчиво. - Еще он сказал, что мы все мудаки.
Глава тринадцатая
АВАРИЙНОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ
- Идиотские шутки, - сердито пробормотал я. - Развяжите меня, наконец. У меня
руки-ноги затекли от этих веревок... Думаете, приятно лежать вот так на этой
глупой больничной каталке?
Юлий мимоходом изобразил на лице сочувственную гримасу:
- Наверняка неприятно. Но придется потерпеть, напарник. Честное слово, это
ненадолго.
Он подошел вплотную к серой панели, за которой должен был находиться аварийный
генератор, прислонился щекой к старому металлу и ласковым, почти мечтательным
тоном произнес:
- Вот она, голубушка. Золотко мое. Славное, урановое...
Он разговаривал с панелью, как с ребенком - разве что только не сюсюкал во весь
голос. Ребенок молча сносил все ласки Юлия, а тот, казалось, уже готов был
расцеловать даже ржавую жестянку с черепушкой и словом "Опасно!". Но из-за
своего маленького роста никак не мог дотянуться. Табличка с кнопкой находилась
на высоте, недоступной для коротышки Юлия.
Я по-прежнему еще ничего не понимал. Шутка была неуместной и затягивалась,
освобождать меня от пут никто не собирался. Да, кроме Юлия, и некому было. А тот
продолжал мечтательно обнимать стену, шепча ей что-то неразборчивое. Был он
похож на пьяницу, внезапно подружившегося с фонарным столбом. Правда, напарник
мой пьяным не был. Может быть, спятил? Бывают же случаи спонтанного
помешательства. Солнышко пригрело в Алма-Ате, и ум за разум зашел. Я немедленно
вспомнил, что именно я и законопатил его в столицу Казахстана, искать беглого
Лебедева; мне стало стыдно. Маленький Юлий ведь уже дважды спасал мне жизнь и
наверняка заслуживал лучшего обращения. Боюсь, что тезка Цезаря имел основания
на меня обижаться.
- Ну ладно, Юлий, - я неловко заворочался на неудобном ложе. - Я понимаю, что вы
могли обидеться на меня... Готов извиниться за Алма-Ату... за что угодно. Развяжите,
и я все объясню...
Напарничек отклеился от стены, снисходительно выслушал мой лепет и, подойдя к
каталке, вновь похлопал меня по плечу. С самым что ни на есть доброжелательным
видом. По-приятельски.
- Какие там обиды, дружище, - рассеянно произнес он. - Алма-Ата - неплохой
теплый городишко, фрукты дешевые... Это ведь я должен извиняться. Мне пришлось вас
немного обмануть для пользы дела, конечно, не из вредности, не подумайте. Так вы
мне очень нравитесь, ей-богу. Из всех чекистов, которых я знаю, вы - самый
умный...
Похвала Юлия отчего-то меня совсем не обрадовала. Лучше бы он меня обложил.
Лучше бы назвал меня кем угодно - гэбэшной мордой, лубянским отродьем,
минбезовским дуболомом, - но только бы развязал. Однако как раз этого мой милый
напарничек делать не собирался. Что-то он затеял, не иначе. Судя по выражению
его физиономии, нечто увлекательное и веселое. Вроде уже известного фокуса с
ананасом, только еще смешнее.
- ...Да-да, Максим Анатольевич, - продолжал тем временем Юлий, легонько катая мою
каталку туда-сюда. - Вы очень умный. У вас светлая голова. Будь моя воля, я бы
вас сделал сразу генералом...
- Что вы такое несете, Юлий? - простонал я. Я вдруг очутился в положении
младенца, которого заботливо укачивают в коляске. Только вот спать мне
совершенно не хотелось. Напротив, больше всего мне сейчас хотелось проснуться.
Терпеть не могу снов-кошмаров. В особенности - наяву.
- Нет, правда, Максим Анатольевич, - напарничек наконец-то оставил в покое мою
каталку и снова приблизился к стене. - Помните наш разговор в Саратове, в
гостинице "Братислава"? Когда вы мне рассказали про Партизана, я чуть не
прослезился. Мне ужасно понравилось это слово! Пар-ти-зан... Пар-ти-заннн!
Чувствуете музыку? Как будто колокол звонит, верно?
"И поэтому не спрашивай, по ком звонит колокол, - очень к месту припомнилась мне
цитата. - Он звонит по тебе".
- Слово как слово, - буркнул я, стараясь отогнать похоронное настроение. - К
тому же вы тогда не очень-то поверили моей версии...
- Ну как же я мог не поверить, - всплеснул ручками Юлий, - когда вы все так
замечательно угадали? Конечно, мне пришлось немножко напустить туману... Но я же
говорю - не из вредности! Так надо было.
Я все еще пытался цепляться за ускользающий от меня здравый смысл, но кошмар уже
настигал меня своею мохнатой лапой.
- Не хотите же вы сказать, Юлий, - - задушенным голосом проговорил я, - будто
все эти взрывы в Москве...
Юлий жизнерадостно расхохотался. Подпирая стену, он стоял в наполеоновской позе
и хохотал громко, смачно, с удовольствием. Как человек, который после долгих
усилий все-таки добился своего и теперь торжествовал победу. Металлическое
звяканье снова материализовалось в зале и для начала по-хозяйски вплелось в смех
моего напарника.
- Точно! - с восторгом отозвался Юлий. - Верно! Вы как в воду глядели! А как вам
мой шедевр с памятником Первопечатнику? Филигранная работа, скажите! Это вам не
"роллс-ройсы" и "мерседесы" подрывать этих жирных ворюг, тут нужно искусство,
глазомер, фантазия... Я ведь специально с вами поездом в Саратов не поехал, чтобы
успеть насладиться зрелищем. Представьте: раннее утро, еще толком не рассвело,
памятник на фоне неба такой скучный, темненький... И тут - ба-бах! Сполохи огня,
дымный след, фейерверк! И обломок строгой геометрической формы улетает ввысь...
Это надо испытать, Максим Анатольевич, это надо почувствовать. Разрыв, стихия
огня - и ты его Бог, хозяин, властелин... Осознали?
- Осознал, - произнес я тускло. - Бог, властелин с самодельным безоболочным
взрывным устройством... Романтично до слез.
Капитан Маковкин, он же Партизан, оценил мою иронию. Но не огорчился, а с полным
пониманием кивнул:
- Смотрите в корень, коллега. Рано или поздно детские игрушки надоедают. Хочется
не фокусов, а чего-то большого. Огромного хочется, настоящего... А вы, наверное,
подумали, что приставить к вам напарника из МУРа - это идея майора Окуня?
Проклинали его, наверное, да?
Я ничего не ответил - и потому что сказать было, увы, нечего, и потому что был
занят: узел все-таки поддавался с большим трудом. Мои надежды освободиться без
посторонней помощи пока оставались призрачными.
- Проклинали, - сам себе подтвердил Юлий. - И напрасно. Окунь, наоборот, был
рад, что Лубянка берет на себя чужую работу. Только удивлялся очень чекистской
глупой перестраховке. "Во всей Москве, - говорил мне, дурашка, - убивают каждой
твари по паре. И физиков, и лириков, и бывших членов ЦК..." И везде безо всякой
политики... Деньги, мол, и бабы - вот и вся политика... Тоже мне, философ выискался,
майор Окунь! Смешно?
- Смешно, - покладисто сказал я. Ах, если бы узел был столь же покладист! Но
веревка есть предмет неодушевленный, ее не уговоришь.
- Но я тогда не стал смеяться над ним, - признался мне Юлий. - Нарушение
субординации, он - майор, я - капитан. И что вся философия его дурацкая, я ему
тоже не стал говорить. Зато сказал ему, как положено, про честь мундира. А
вдруг, - говорю, - они мокрушника найдут и нас же дураками выставят? Дескать,
МУР увильнул, а Лубянка - молодец... Окуню нашему это, конечно, не понравилось.
Тут я и подбрасываю ему мысль про напарника. Майор - к генералу, тот - к
министру. А кто напарник? Инициатива наказуема, капитан Маковкин. Я соглашаюсь.
Правильный ход?
- Правильный, - ответил я. - Правда, я пока в толк не возьму, отчего убийство
Фролова вас так уж заинтересовало... - Говорить и одновременно выпутываться было
довольно сложно. Насколько я помню, лишь один исторический деятель мог делать
несколько дел одновременно. Он самый, тезка капитана Маковкина. Гай Юлий
Циммерман.
- То-то и оно, - важно произнес напарничек. - Я как фамилию Курчатова услышал,
сразу сделал стойку. Ку-ку, думаю. Стало быть, кокнули того самого Фролова, про
которого в "Листке" на днях писали. И тут наш Окунь, олух, как раз и рассказал
мне про ваши подозрения. Я тогда впервые подумал про вас: Какой умный чекист!
Честное слово, подумал, не сойти мне с этого места!...
Очень хорошо, подумал я, вот и не сходи. Стой у своей стены, оттуда не видно,
привязана моя рука или уже свободна. Моя, кстати, была все еще привязана. Но уже
намечались подвижки, как сказал бы наш последний генсек.
- Все так совпало, что уже не могло быть случайностью, - Юлий бережно погладил
серую панель за своей спиной. Словно бы проверял, что аварийный генератор попрежнему
у него сзади, а не пустился в бега, воспользовавшись недосмотром. -
Сперва газета с такими намеками и потом, как по заказу, убийство. И кто-то чтото
ищет... И я еще не знаю кто, но уже догадался что! Вам, наверное, показалось
сначала, будто я придурок какой, коротышка недоделанный? Капитан Маковкин от
горшка два вершка, точно?
Я промолчал. Ведь именно так я и подумал, черт возьми!
Напарничек Юлий самодовольно выпятил грудь:
- Многие ошибаются, Максим Анатольевич. Не вы первый, не вы последний. Тем более
с Алма-Атой вы отлично придумали, просто класс! Выходит, мы в расчете...
- Выходит, - кисло пробормотал я.
Кисло - потому что с проклятым узлом все еще не выходило. То ли я слишком сильно
дернул, то ли слишком слабо, но только веревка никак не торопилась мою руку
отпускать. Очень рука моя веревке понравилась.
- А ведь я не придурок, - доверительно сообщил мне Юлий. - В голове кое-что
имеется. Вам, конечно, интересно узнать, как я про бомбу догадался? - Слово
"бомба" напарничек проговорил нежно. И рот у него был до ушей от переполнявших
чувств.
- Интересно, - согласился я. Это и впрямь было мне крайне интересно. Я даже на
время прекратил трепыхаться, чтобы послушать.
Юлий опять погладил стенку за спиной. Погладил, проверил, обнаружил ее на
прежнем месте и весело сказал:
- Я на Петровке с восьмидесятого года!
И замолчал, проверяя, как на меня подействует эта ценная информация.
Подействовала, вообще говоря, слабовато.
- Ну и что? - с недоумением поинтересовался я. Юлий хитро подмигнул: мол,
потерпите, не все сразу.
И продолжил:
- Леонид Ильич Брежнев скончался в восемьдесят втором.
Снова - испытующее молчание и подмигивание.
- Интересная новость, - без энтузиазма отозвался я. - А восемьдесят два минус
восемьдесят будет два. Правильно я вычел?
Мое арифметическое действие неожиданно привело Юлия в неописуемый восторг.
- Пра-виль-но! - воскликнул он. - Именно два! Мне уже дали сержанта. И когда
началась эта ноябрьская заварушка, меня включили в поисковую группу. Я потом
даже благодарность получил от Моссовета и ценный подарок. Чернильный прибор!
- Какая еще заварушка? - не понял я. - Вы это о чем, Юлий?
- Да вот такая заварушка! - очень довольно передразнил меня напарничек. - Вы
когда на Лубянку пришли работать? Году, наверное, в восемьдесят восьмом?
- В восемьдесят шестом, - призадумавшись, ответил я. - В марте... А это имеет
отношение к делу?
- Месяц не имеет, а год - имеет, - заявил Юлий. - Стало быть, в розыске и поимке
того психопата вы участия не принимали...
- Что за психопат? - заинтересовался я. Было забавно слышать это слово из уст
Юлия. После его вдохновенного рассказа о взрыве памятника Первопечатнику я уже
не сомневался, с кем имею дело. Один психопат ищет другого. Театр абсурда.
- Обычный такой шизофреник, ростом повыше меня, - напарничек жестами показал
размеры шизофреника. - Когда наша группа его выловила, он и не сопротивлялся
нисколько, только орал...
- А что, интересно, орал? - полюбопытствовал я.
- Не помню... не важно, - отмахнулся Юлий. - Важно, Максим Анатольевич, совсем
другое. Таких типов, которые по телефону обещают все взорвать к такой-то матери,
всегда было полным-полно. Кого задерживали, кого - нет, но высокое начальство
обычно на эти сигналы плевало. А тогда, в ноябре восемьдесят второго, как с цепи
сорвались. Вынь да положь им террориста, сам Андропов рвет и мечет...
- Погодите-ка, Юлий, - перебил я его. - Так ведь это все просто объяснялось,
наверное: умер Брежнев, все опасались беспорядков... - Похоже, я уже привык к
своему лежачему положению и временами чуть не забывал, что я привязан.
Увлекательная беседа, значит. Не оторваться. Напарничек обрадованно замотал
головой:
- Вот и не угадали! Леонид Ильич дуба дал уже после наших поисков, когда шиз уже
в камере парился. После, а не до. Это я точно знаю, проверял. А объявили, между
прочим, еще через день... Какие уж там беспорядки! Тут дело в другом, Максим
Анатольевич. Я глубже копнул и угадал.
- Глубже? - мои простые вопросы, видимо, устраивали Юлия. Ему достаточно было
хоть минимального интереса собеседника, дальше уж он заводился сам. Качество
чрезвычайно ценное. В особенности, если учесть, что этот самый собеседник
капитан Лаптев в перерывах между вопросами предпочитает выпутываться из
неудобного положения. Ему бы, собеседнику, выпутать для начала одну руку...
- Так глубоко копнул, что сам удивился, - важным голосом подтвердил Юлий. -
Казалось бы, у того психа шиза так и просвечивала. Обычно грозили простую бомбу
подложить, а этот-то - про атомную трепался. Откуда бы ему в Москве атомную
взять, не военная ведь база, не полигон?... А начальство как озверело! Вы бы
видели, Максим Анатольевич, их тогдашние физиономии. Такой бенц со Старой
площади получили, что потом еще неделю очухаться не могли. Вот я тогда и
покумекал... - Напарничек сделал торжественную паузу. - Была у них, стало быть,
причина бояться. Значит, есть где-то бомба, но никто взять ее не может. И раз
есть, так почему бы мне, Юлию Маковкину, ее не взять?!
Простая логика моего милицейского напарника поразила меня. У напарничка не было
деда-физика и архивных документов, зато мозги его закручены были в одном
направлении. Правду говорят, что охота пуще неволи. Юлий вздохнул и через пару
секунд слегка покаялся:
- Нет, привираю я. Тогда, в восемьдесят втором, не было у меня намерения бомбу
эту искать. Я только подумал, что неплохо бы узнать... И забыл надолго об этом,
лет на пять. Потом вдруг вспомнил и хорошая такая мысль у меня появилась.
Большая, красивая... Я ее еще лет пять обдумывал, не меньше. И так поворачивал, и
эдак. Красотища! Пока обдумывал, баловством все больше занимался... Суеты на
неделю, удовольствия на пять секунд. Правда, то кафе на Алтуфьевском взлетело в
воздух неплохо... Эффектно, Максим Анатольевич, приятно вспомнить... Но тоже ведь
фокус, не больше. И тут вдруг появляется та заметочка в "Московском листке".
Сразу все стало ясно. Пока я прикидывал, как и что, замочили физика на Алексея
Толстого. Выходит, пора было мне поспешать. Понял я, что кто-то еще имеет здесь
свой пиковый интерес, да только ведь и я не промах... Сенсаций они захотели! -
Напарничек неприязненно покосился на мертвого Сокольского. Казалось, он сейчас
подойдет и еще пнет покойника ногой... Нет, остался стоять у стены, время от
времени ее поглаживая. Помолчал, потом продолжил: - Журналистам только дай волю!
Раззвонят по всей стране, а там, глядишь, еще найдутся умные мужички. Тоже, как
и я, начнут думать... - Юлий досадливо махнул рукой. На его лице даже возникла
огорченная мина.
- Значит, это вы Машу Бурмистрову... - тихо произнес я.
- Никак нельзя ее было в живых оставлять, - с оттенком сожаления заметил Юлий. -
Я против нее лично ничего не имел, но статья ее... Вредной оказалась для дела. И в
блокноте ее, который в сумочке ее лежал, такие заметочки нашлись, что ой-ей.
Сообразительная была девица, не по летам. Эти, дикие, - напарничек снова
удостоил брезгливой гримасой Сокольского и двух убитых мордоворотов, - ей только
палец протянули, а она уже собиралась всю руку оттяпать. Рано или поздно они бы
сами ее и шлепнули... Так какая разница, я или они? У меня она хоть не мучилась, а
эти бы ее располосовали из своих автоматов.
Юлий еще раз глянул на трупы диких и больше уже не обращал на них внимания.
Сожаление скоро пропало с его лица, уступив место привычной жизнерадостной
гримасе. Не умел, наверное, мой напарничек долго грустить и печалиться, не
получалось у него.
После простодушного его признания в убийстве Маши мне стало мучительно трудно
продолжать с ним спокойный разговор. Однако и молчать долго было бы опасно. В
любую минуту он мог приблизиться и проверить, крепко ли я привязан. Вдох -
выдох, вдох - выдох... Надо спросить еще что-нибудь, раз он пока расположен
поговорить. Ну, например...
- А зачем вам бомба эта, Юлий? - спросил я. Вместо ответа Партизан Маковкин
залез в карман, вытащил свернутую в несколько раз какую-то цветную бумажку,
развернул и издали показал мне.
- Вот она, красота, - торжественно произнес он. Я напряг зрение и увидел, что
Юлий держит в руках страницу из газеты, наподобие "Собеседника". А на ней -
несколько ярких картинок, исполненных в самой реалистической манере.
Фантазия живописца была небогатой. Ядерный гриб над американским Капитолием.
Ядерный гриб над Эйфелевой башней. Над Тауэром. Над Колизеем. И самая большая
репродукция - грибовидное облако, взметнувшееся над Красной площадью.
Подробности издали я не увидел, но все было понятно уже и так. Колизей и Тауэр
были далеко, а Красная площадь - вот она!
- Американский художник, - благоговейно прошептал Юлий. - Гений. Вот кто бы меня
понял. Одного он только не догадался: надо быть внутри. Свидетелей будет
миллионы, а внутри - только счастливцы. И из них мы двое, вырастившие этот
цветок...
От таких слов меня пробрал озноб.
- Юлий, - попытался я образумить впавшего в транс Партизана. - Если бомба
взорвется, мы ведь тоже погибнем, понимаете? И я, и вы сами...
- Прекрасная смерть, - торжественно сказал Юлий. - Не пугайтесь, это доли
секунды. Превратимся в пар. А наши души, воспарив над взрывом, увидят все
великолепие ядерного распада. Я прочитал в одной книжке...
Судя по дальнейшему пересказу, книжка сильно смахивала на Откровения Иоанна
Богослова. Дурдом, мрачно подумал я. Каждый лезет не в свое дело. Визажисты
готовят перевороты, официанты пролезают в Сияющие Лабриолы, а милицейские
капитаны толкуют "Апокалипсис", намереваясь под этим соусом взорвать пол-Москвы.
И только я, капитан Минбеза Макс Лаптев, занимаюсь своим прямым делом: лежу на
больничной каталке, слушаю бред и пытаюсь отвязаться. Видимо, и я тоже - псих.
Веселая компания, прими меня, прими.
- Юлий, - сделал я последнюю попытку воззвать к остаткам его разума. - Но что,
если никакой бессмертной души у человека нет? Что тогда?
Чего-чего, а религиозного фанатизма у моего напарничка вовсе не обнаружилось.
- Может, и нет души, - легко согласился он. - Но какая разница? Красота-то
останется. - Он бережно сложил свою вырезку из газеты и снова спрятал где-то на
груди. - И я, маленький ничтожный человек, сделаю это...
Он вдруг очень внимательно поглядел на меня. Радостная мина на его лице
показалась мне на мгновение приклеенной маской.
- Вы думаете, я псих, - полувопросительно-полуутвердительно сказал он. - Псих
вроде того, что мы поймали в восемьдесят втором, да?
Я не ответил. Рука моя была почти свободна, я берег силы.
- Это неправда, - сообщил мне Юлий. - Я не псих. У того типа ничего не было, он
все придумывал. А у меня - есть.
Он погладил стенку как-то особенно бережно.
- В школе меня дразнили малявкой, клопом, гномиком. Они у меня всегда все
отнимали... Мои бенгальские огни! Хлопушки! Я пошел в милицию, чтобы сам все у
всех отнимать... - Радостная улыбка то и дело превращалась в болезненную
гримасу. - И вот, наконец, я отнял у них. Очень Большую Хлопушку! И я сам дерну
за веревочку!
Он отошел от стенки и очень спокойно прикинул расстояние от полу до кнопки.
Потом он осмотрелся в поисках подставки. Я тем временем судорожно старался
высвободить руку. Осталось совсем немного.
- Пожалуй, я возьму вот это, - сам себе сказал Юлий и взялся за вторую каталку.
Пыхтя, он приподнял ее край, и старик Лебедев сполз на пол. - Молодец, - сам
себя похвалил Юлий и уже вознамерился подкатить свободную больничную каталку к
стене.
И тут он укоризненно проговорил:
- Ай-яй-яй!
Я и опомниться не успел, как Юлий снова ловко прикрутил к каталке мою руку,
которую мне только что удалось почти освободить. Заодно он проверил и остальные
путы и удовлетворенно кивнул: - Вот теперь полный порядок. Отвязаться хотел
капитан, надо же!
Вероятно, у меня стал такой смешной вид, что Юлий не преминул добавить:
- Не сердитесь, Максим Анатольевич. Я все сделаю как надо.
Надеюсь, что нет, подумал я про себя, наблюдая, как Юлий ловко встает на каталку
и, балансируя, подбирается к кнопке.
Подобрался, глубоко вздохнул и сказал:
- Поехали!
Юрием Гагариным он себя, что ли, в этот момент вообразил? Чужая душа - потемки,
как говорил Конфуций. Особенно если ее нет.
Палец Партизана коснулся кнопки.
Нажал.
Ничего не произошло.
- Развяжите меня, Юлий, - устало попросил я. - Видите, вы добились своего,
взорвали бомбу... мы уже на небесах. Развяжите мою бессмертную душу, раз все
кончено.
Юлий соскочил с каталки. Лицо его потемнело, он сердито погрозил мне кулаком.
- Какого черта? - крикнул он. Затем лицо его прояснилось и засияло ярче
прежнего. - Я вспомнил! - он радостно потер руки. - Ну, конечно, чтобы заработал
аварийный генератор, надо вырубить основное питание. Правильно?
- Понятия не имею, - откликнулся я. - Я вам не электромонтер.
- Не скромничайте, Максим Анатольевич, не скромничайте, - Юлий обнаружил,
наконец, два больших рубильника, попытался дотянуться, не смог и стал
подкатывать к ним свою лестницу-каталку. - Ваш ученый спор с товарищ
...Закладка в соц.сетях
