Жанр: Детектив
Опасность
...половины
третьего не скрежетать, как обычно, а нежно, по-голубиному, ворковать...
И вдруг ритуал был злодейски нарушен. Без десяти два на этаже показался
припорошенный снегом человек в тулупе, кроличьей шапке на два размера больше, в
невероятных альпинистских ботах на платформе и левисовских джинсах. Снежный
человек, наплевав на приличия, шумно пробежал вдоль по коридору, волоча за собой
огромную кожаную сумку. Боты, очевидно, были снабжены острыми металлическими
подковками или шипами из нержавейки, а потому производили отчетливый цокающий
звук, как будто по редакционному паркету мчался мустанг-иноходец. Шумный человек
был очкаст, очки запотели, и, прежде чем добраться до редакторской двери,
возмутитель спокойствия успел слепо ткнуться в посторонние двери, чертыхнуться,
поздороваться, извиниться и, в конце концов, попасть туда, куда надо. Сотрудники
отделов тем временем начали с ужасом выглядывать из кабинетов, предполагая, по
меньшей мере, увидеть роту пьяных хунвэйбинов, но, узнав снежного человека,
сочувственно переглядывались между собой: самоубийца, чистый самоубийца!
Сопротивление секретарши Главного человек с сумкой сломил, как тяжелый танк
"Леопард", легко сминающий на учениях декоративные проволочные заграждения, и
без семи минут два возник на пороге редакторского кабинета - заснеженный,
мокрый, счастливый плюс улыбка в тридцать два зуба (тридцать своих и два
искусственных).
Шумному человеку определенно повезло. Главный сегодня был донельзя благодушен.
Когда дверь распахнулась, он как раз допивал свой кофе с молоком, принесенный из
буфета, и одновременно дочитывал "Правду". Утром он ее просматривал навскидку, а
во время обеда, не торопясь, изучал с красным карандашом в руках, высчитывал
тенденции. Сегодня тенденции были более чем благоприятными, поэтому Главный не
испепелил пришельца взглядом и даже не приказал вывести его и шлепнуть у
ближайшей стенки. Мало того, он и не хряснул кулаком по бордовому тому
энциклопедического словаря на столе (предназначенному специально для надлежащих
распеканий нерадивых сотрудников) и не закричал, болезненно морщась: "Заявление
- на стол! И чтобы духу твоего..." Он просто поднял глаза от газеты и со вздохом
попросил:
- Через полчасика, а? Видишь же, обедаю. Снежный гость не пожелал ждать
полчасика. Он быстро приблизился к столу, бросил шапку на одно кресло, а кожаную
сумку - на другое. Затем пальцами наскоро протер очки и радостно выдохнул:
- Он! Возвращается!
Главный озадаченно отложил "Правду" вместе со всеми тенденциями и спросил с
удивлением:
- Кто возвращается?
Пришелец опешил. Он-то был уверен, что его поймут с полуслова и не потребуется
никому ничего объяснять. Тем более и времени не было для объяснений.
- Кто возвращается, Юра? - повторил Главный.
- Да академик же! - воскликнул пришелец Юра. - Сегодня, поездом. Умоляю,
выделите мне разворот! Или первую полосу... Нет, все-таки лучше разворот: я дам на
полосу снимков и на полосу очерк. Александр Борисыч, это ведь НАША сенсация. И
"Комсомолка", и "Известия" будут молчать в тряпочку или дадут тассовку в десять
строк. А мы - целый разворот! Грандиозно, правда?!
- Погоди-погоди, - начал было Главный. - Какой еще академик... - Тут вдруг до него
дошло. Он почему-то снял очки, тоже медленно протер их салфеткой, водрузил на
место и спросил, неожиданно перейдя на шепот: - На самом деле возвращается,
официально?
Юра обиженно развел руками, словно глупый вопрос оскорбил лично его.
- Нет, неофициально, - ядовито ответил он, наплевав на всяческую субординацию. -
В ящике под вагоном едет.
- Ладно, не петушись, - нахмурился Главный, бросая быстрый взгляд на телефонный
аппарат с гербом на диске.
- Информация надежная?
- Из первых рук! - гордо объявил Юра. - Я дозвонился до Горького и сам с НИМ
говорил.
- Ты дозвонился? - недоверчиво переспросил Александр Борисович. - Да ведь у НЕГО
там не было телефона, я точно знаю.
- Не было, - радостно согласился Юра. - А теперь стал. Как только Горбачев с ним
захотел поговорить, тут же и телефон провели. За два часа провели... Вру - за
полтора!
Главный вновь поглядел на телефон с гербом, задумался, потом решительно снял
трубку.
- Не доверяете? - понимающе усмехнулся Юра.
- Доверяю, - очень серьезно заявил Главный. - Если бы я тебе не верил, разве я
бы рискнул ТУДА соваться с ТАКИМ вопросом?
Юра с интересом следил за его лицом, пока тот осторожно наводил справки по
вертушке. Сперва лицо Главного было непроницаемым, потом поскучнело, пошло
множеством озабоченных морщинок.
- Какая там государственная тайна, - резко спросил Главный в трубку после долгой
паузы, - когда он уже сегодня приезжает. И если мы не пошлем корреспондента на
вокзал, то мы первые распишемся в собственной глупости. Почему? Да потому что
западники наверняка прибегут встречать, и их-то вы не остановите... Нет, я не
грублю. Просто надоело... Да, понял. Постараюсь... Да... Ну, бывайте здоровы.
Главный аккуратно положил трубку на рычаг и негромко, но с чувством выругался.
- Что вам ТАМ сказали? - с любопытством осведомился Юра.
- Намекнули, что я старый болван, - с сердцем отозвался Главный, машинально
допивая свой кофе, который уже остыл и подернулся светло-коричневой пенкой. -
Дали понять, что академик, может быть, и едет обратно, но вокруг этого нельзя-де
устраивать нездоровой шумихи... Как будто он не из ссылки, а с курорта
возвращается...
- Значит, не дадите разворота, - поник Юра. - Но ведь идиотизм же, полный
идиотизм молчать, делать вид, что ничего не произошло! Главный печально
вздохнул:
- Сам знаю. Ты мне вот, Юра, другое скажи. Зачем, по-твоему, они решили вдруг
академика вернуть, а?
Юра непонимающе уставился на редактора:
- То есть как зачем? Вы что, считаете его ссылку нормальным делом? Законным?
- Мало ли у нас чего ненормального и незаконного, - отмахнулся Главный, - и
ничего, небо не обвалилось, живем. А вот академика вдруг взяли - и в Москву
обратно вернули. Наверное, и звездочки Героя, и ордена теперь возвратят, которые
он за водородную бомбу получил...
- Само собой возвратят, - согласно кивнул Юра. - И что касается причины - нечего
мудрствовать. Международная общественность...
- Клали они на международную общественность, - спокойно перебил Главный. -
Раньше сколько ни кричали за бугром про права человека, академик твой отбывал
ссылку, как миленький. Поверь мне, Юра, все это неспроста.
- Вы что же, Александр Борисович, не верите в перестройку и новое мышление? - с
грустной ехидцей пробормотал Юра.
Главный вздрогнул, погрозил Юре пальцем, затем громко произнес в сторону
молчаливых телефонных аппаратов на своем рабочем столе:
- Я, Юра, верю и в перестройку, и в новое мышление, и в курс партии, намеченный
на последнем пленуме.
Произнеся эту фразу-заклинание, Главный отодвинулся подальше от телефонов и
добавил вполголоса:
- При Никите, милый Юрочка, тоже была перестройка. И фестиваль был, и
общественность твою международную в Москве с почетом принимали, и в президиум
усаживали... А потом ррраз - и наши баллистические ракеты оказались на Кубе.
Помнишь?
- Я вас не понимаю, - тихо отчеканил Юра, нахлобучивая шапку и взваливая на
плечо кожаную сумку с фотоаппаратами. - Но я понимаю, что вы мне отказываете.
- Верно подмечено, - проговорил Главный. - Не могу я тебе, Юра, дать под это
дело разворот. Полосу тоже не могу. Так что...
Пасмурный Юра, не дослушав, повернулся и пошел к двери.
- Да постой ты! - остановил его Главный. - И не дергайся тут, словно тебя током
бьет. На вокзал поезжай обязательно, фотографируй, очерк напиши строк на
пятьсот. Попробуем что-нибудь сделать, мне самому интересно. По крайней мере, я
тебя прикрою. Можешь всем говорить, что выполняешь мое задание. Идет?
- Идет, - удивленно произнес Юра. - Только я вас все равно не понимаю...
- И не надо, - объявил Главный. - Вот помру я, придет другой редактор... какойнибудь
прожектор перестройки... тогда и поймешь. Топай давай, ты и так здесь
наследил своими башмаками.
По дороге на Ярославский Юра в который раз попытался разобраться в логике шефа,
но так ничего и не придумал. Главный был журналистом старой закалки, а долгие
годы руководящей работы привили ему склонность говорить раз в десять меньше, чем
знаешь, и, по возможности, вообще изъясняться ребусами. Какое отношение к
сегодняшнему приезду академика могут иметь Никита, ракеты на Кубе и даже
звездочки Героев, полученные за водородную бомбу, так и осталось совершенной
загадкой. Будь у Юры времени чуть побольше, он бы докопался до решения этого
малопонятного ребуса, но тут подоспела нужная станция, и Юра почел нужным
отложить свои остроумные догадки на потом.
На Юрино счастье, милицейского кордона на платформе все-таки не было, а значит,
не пришлось судорожно раздумывать, как преодолеть оцепление, сделать снимки и
при этом не разбить камеру. Правда, в густой толпе на перроне мордоворотов в
шляпах было раза в три побольше, чем репортеров. Однако ведь репортеры все-таки
были, пусть и зарубежные. Опытным глазом Юра углядел двух коллег из "Штерна",
двух продрогших японцев из "Асахи" с потрясающей фототехникой, длинноногую
американку с "Си-Би-Эс", закутанную в искусственную норку, улыбчивого Тимоти из
"Гардиана" и Гришу с "Би-Би-Си". Были еще какие-то незнакомые журналисты,
которые, впрочем, могли оказаться тоже ШЛЯПАМИ, только работающими на Контору
внештатно. Все мордовороты, надо отдать им должное, рук пока не распускали, а
всего лишь стояли в шахматном порядке живыми телеграфными столбами и зыркали
вокруг глазами-лампочками из-под шляп. Мельком Юра подумал, что у рыцарей без
страха и упрека головные уборы не по сезону и кто-нибудь во славу Отечества
сегодня может заработать грипп или даже менингит. Впрочем, и эту интересную
мысль Юра не успел толком обдумать: где-то в отдалении загудело, заволновалась
толпа на платформе, вдали вспыхнули огоньки тепловоза, приближаясь все ближе,
ближе... Теперь Юра ни о чем больше не думал, а только работал. На грудь он быстро
повесил "Практику", на плечо - "Зенит-ТТЛ" с телеобъективом, а в руки взял
верный "Никон" с таким расчетом, чтобы успеть схватить академика в любом
ракурсе. Не для газеты, так для Истории. Для Истории-то ему снимать никто
запретить не может.
Сначала в видоискателе проплыли вагонные окна вместе с лицами, приклеенными к
окнам изнутри и даже чуть сплющенными о стекла. Затем в фокус попала дверь, и ее
Юра уже не выпустил из виду, продавливаясь сквозь толпу и глядя на мир только
через оптику фотоаппарата. Дверь еще немного проехала, потом все-таки
остановилась. Защелкали вспышки, на ступеньках вагона появился ополоумевший
дядька с узлом, дико поглядел на репортеров, на мордоворотов и стал стремительно
проталкиваться отсюда подальше. Снова фигура в дверях, снова вспышки блицев - и
опять не то: пышная дама с толстой дочкой увидела толпу, испугалась, заохала,
потом все-таки рискнула вылезти и завязла в толпе. Западники, презрев
галантность, и не подумали расступиться, дать ей дорогу, опасаясь потерять
удобную точку съемки. Правда, и отечественные мордовороты в шляпах не поспешили
продемонстрировать свои рыцарские качества: как стали столбами, так и стояли. В
конце концов Юрин фотоглаз потерял даму из виду. За дамой последовало еще трое
дядек с баулами, потом древняя бабуля, потом какой-то кавказец в папахе и бурке...
Академик показался в дверях одним из последних, когда многие репортеры зазря
отщелкали до трети своего боезапаса. Вспышки ослепили его, но, тем не менее, он
храбро спустился в толпу и, загребая одной рукой, как неопытный пловец, стал
протискиваться к зданию вокзала. Юра знал, что машина ждет академика неблизко, с
другой стороны вокзала, так что метров триста ему все равно придется пройти
вместе с толпой журналистов и мордоворотов, которые разом утратили телеграфностолбовую
неподвижность и теперь образовывали в толпе нечто вроде арматуры или
каркаса. Очаровашка с "Си-Би-Эс" оказалась предусмотрительнее всех своих коллег:
заботливо подхватив академика под руку, она одновременно что-то уже спрашивала
его на ходу, поднося микрофон на длинном штативе почти к самому облачку пара из
губ академика. Со своего места Юре не были слышны ни вопрос, ни ответ, однако
Юра и не старался пока прислушиваться. Его дело сейчас - снимать, все вопросы
можно задать уже потом.
Перед входом в здание вокзала стало чуть попросторнее, и Юра, втиснувшись в одну
из боковых дверей, обогнал толпу и заспешил к академиковой машине. С водителем,
тоже Юрой, было заранее договорено, академик еще во время телефонного разговора
с Горьким согласился на первое интервью, поэтому репортер Юра легко открыл
дверцу и плюхнулся на заднее сиденье.
- Идут? - спросил шофер Юра своего тезку.
- Сейчас будет, минуты через две, - переводя дыхание, сообщил Юра N 1. - Если
эта американка его не замучит своими вопросами...
Американка сжалилась, очевидно, только через десять минут, и именно тогда
усталый академик возник, наконец, возле машины, открыл дверцу и буквально упал
на переднее сиденье. Шофер выскочил из машины, принял из несколько поредевшей
толпы академиковы чемоданы и стал грузить их в багажник.
- Здравствуйте, - тем временем проговорил Юра академику. - Вы не думайте, я буду
молчать, отдыхайте.
- А-а, Юрочка, - узнал академик, поворачиваясь вполоборота. - Чертовски рад вас
видеть... - Говорил он тихим, но вполне бодрым голосом. - Наоборот, не молчите,
рассказывайте что-нибудь. Я, знаете, к Горькому толком не успел привыкнуть, а
вот от Москвы, похоже, отвык...
Тезка-шофер упаковал-таки чемоданы, влез в кабину, заботливо укрыл колени
академика клетчатым пледом и только тогда позволил себе стронуть автомобиль с
места. Вокзальная толпа вместе с мордоворотами и репортерами быстро скрылась из
виду.
- Да что рассказывать? - застенчиво проговорил Юра, складывая свою
фотоаппаратуру обратно в кожаную сумку. - Набокова вот разрешили...
- Неужто "Лолиту"? - поразился академик.
- Пока "Защиту Лужина", - виновато объяснил Юра. - До "Лолиты" мы еще не
дозрели... А у Марка Захарова в Ленинском комсомоле новый спектакль пошел,
"Диктатура совести", что ни спектакль - все митинг, и все о политике...
- Что-то название странное, - вежливо заметил академик. - Если уж диктатура -
так какая там, к дьяволу, совесть...
Объяснить смысл названия Юра не успел. Машина вильнула и резко затормозила.
Сквозь стекло было видно, что дорогу им перегородил большой длинный автомобиль.
Дверь автомобиля открылась, оттуда вылез грузный человек в штатском, приблизился
к академиковой машине, постучал в боковое стекло.
- Открыть? - почему-то вполголоса спросил Юра.
- Ну конечно, - ответил академик, не задумываясь. - Ему же холодно стоять там,
на дороге.
Юра отжал запирающее устройство и открыл заднюю дверцу. Грузный человек ловко
забрался на заднее сиденье и хлопнул дверцей.
- С приездом, - густым голосом сказал гость.
- Спасибо, - учтиво отозвался академик. - Слушаю вас.
- Ради бога извините, что мы вас перехватили прямо по дороге, -
предупредительным тоном произнес мужчина в штатском. - Но дело не терпит
отлагательств. - Он вытащил из внутреннего кармана запечатанный конверт, вскрыл
его и через спинку переднего сиденья передал академику. - Скажите только, да или
нет?
Академик близоруко взглянул на листок, прочитал и сказал:
- Нет. Первый раз об этом слышу.
Человек в штатском деликатно взял листок из рук академика, спрятал обратно во
внутренний карман, а потом устало спросил:
- Но теоретически такая возможность есть?
- Есть, - согласился академик. - И даже довольно высокая. Товарищ Сталин ведь
был не просто плохим человеком. Он был НЕПРЕДСКАЗУЕМО плохим человеком. Я
понятно выражаюсь?
Глава двенадцатая
ЭТО БУДЕТ БОМБА
- Игорь Васильевич... Гога Фролов... Володя Григоренко, - каждое имя Лебедев
произносил медленно, бережно, с оттенком какого-то почтительного удивления. -
Они ведь меня прикрыли от Сталина. Ничего не знали, но прикрыли... Спасли.
- Вам тогда было лет двадцать семь?
Лебедев кивнул головой:
- Около того. Двадцать шесть. Меньше, чем сегодня Петьке. Только я был худым и
все время хотел жрать... Потому, дурак, и полез в эту тридцатку. Там кормили, как
на убой... Хотя почему как? - На губах старика возникло нечто вроде грустной
усмешки. - Просто на убой. По окончании этой работы нас всех должны были
списать. Я тоже должен был умереть еще сорок три года назад. В феврале
пятидесятого, если не ошибаюсь.
Последнюю фразу старик произнес на редкость скучным тоном. Так буднично и
спокойно пожилые люди говорят о вещах давно надоевших, привычных, рутинных. Я
должен купить картошки. Я должен заплатить за квартиру. Я должен был с пулею в
затылке валяться в мерзлой февральской яме. Дело давно минувших дней. Обычное,
расстрельное. Сорок три года Валентин Лебедев продолжал существовать в природе
как исключение из правил. Вместо тридцати свидетелей в яму легло двадцать
девять. Один затерялся в бумагах самого дальнего из полигонов. Какой такой
Лебедев, товарищ майор? Может быть, Гусев? Так он помер давно, еще в сорок
восьмом...
- И вас больше тогда не искали? - осторожно спросил я, чувствуя вдруг в своем
голосе еле заметное дребезжание. То ли от волнения, то ли оттого, что старый
генераторный зал мавзолея обладал какими-то особыми акустическими свойствами. И
из-за них в человеческом голосе неожиданно начинало позвякивать ржавое железо.
Пропыленное, уже хрупкое, очень-очень опасное... Тьфу, чертовщина!
- Повезло мне, - задумчиво объяснил Лебедев. - Иосиф Виссарионович, отец родной,
очень вовремя коньки отбросил. А вот товарищ Берия на меня бы легко вышел... Но
он, на мое счастье, поверил акту. Нет человека - нет проблемы. Все они думали,
что меня нет. Потому что те, кто вместо тридцати в яму спустили на одного
меньше, тоже жить хотели... Арифметика простая, Максим Анатольевич.
- Понимаю, - проговорил я. И снова в зале мне послышалось легчайшее звяк-звякзвяк.
В прошлый раз, когда мы здесь беседовали с великим конспиратором
Селиверстовым и он нас упорно посылал в глушь, в Саратов, никаких акустических
эффектов я не замечал. Более того: и сам господин Селиверстов, дурача нас тогда
саратовскими сказками, вряд ли до конца чувствовал атмосферу этого помещения.
Потому что и он не догадывался о самом главном в этом зале.
Так было задумано сорок три года назад: один большой сюрприз на всех. Прощальный
подарочек от маленького человека с большими усами. Электрический фокус для
товарищей потомков.
Оскаленный череп, нарисованный на жестянке, был уже основательно попорчен
ржавчиной. Да и целиком вся эта старая табличка "Опасно!", намертво приклепанная
к серой панели аварийного генератора, успела хорошенько проржаветь. Только до
коричневой кнопки на самом верху ржавчина так и не сумела добраться. Пластмасса.
- Понимаю... - повторил я. Звяк-звяк-звяк. Нет, это у меня в ушах звенит. Старое
железо электрощитов и старая жесть устрашающей таблички были, разумеется, ни в
чем не виноваты. Настоящая опасность пряталась гораздо глубже, дальше, умело
маскировалась, мимикрировала. Лишь незрячий коричневый глаз кнопки выглядывал
наружу и подмигивал. Тем, кто знал. Тем, кто знал.
Десять минут назад знал один Лебедев. Теперь нас стало двое, и ни малейшей
радости по такому поводу я не испытывал. Больше всего мне теперь хотелось
выбежать из этого склепа, броситься к нашему генералу и тут же переложить
ответственность на него. Он начальник, ему и думать, что нам делать с этим
знанием. А я - всего лишь капитан, и ответственность моя капитанская.
Пара глубоких вдохов и выдохов уберегли меня от немедленной попытки к бегству. Я
остался на месте и только сказал старику:
- Да да, я это уже слышал. Вероятность, что установка случайно сработает,
уменьшилась. А злой умысел? Ведь она здесь осталась, и генератор остался, и все
механизмы. Ведь это атомная бомба, а не новогодняя хлопушка, черт возьми! В
самом центре Москвы, понимаете?!
Кажется, мне удалось вывести Лебедева из равновесия. Возможно, именно потому,
что те же самые вопросы он наверняка задавал себе сам.
- Я знаю, что такое атомная бомба, - проговорил старик уже несколько громче, чем
прежде. На его щеках заиграл лихорадочный румянец. - Я знаю это лучше вас,
извините уж. И именно я, мое молчание все эти годы были гарантией от злого
умысла. Это же очевидно!
Я невольно бросил взгляд на ржавую жестянку рядом с кнопкой:
- Но ведь кто-то мог догадаться... Лебедев пренебрежительно отмахнулся:
- Может быть, и ходили какие-то слухи... Даже наверное ходили. Но это было
чересчур невероятно, чтобы быть правдой.
- И все-таки...
- И все-таки любой мог строить догадки. Но точно знал место только я один! - на
последних словах Лебедев еще больше возвысил голос. И я вдруг понял, что спорить
со стариком бесполезно. За сорок три года Лебедев настолько уверил себя в своей
правоте, что разубедить его было бы невозможно. Проще убить, чем убедить.
- Допустим, вы правы, - примирительно произнес я. - Но теперь-то, согласитесь,
все изменилось. Убили Фролова и Григоренко. Ищут вас. Зачем? Выходит, кто-то
догадался?
- Нет! - воскликнул старик. - Никто не мог знать, что я знаю!... Хотя, если ищут
меня, то, значит... - продолжил он внезапно упавшим голосом... - И эта статья в
газете, после которой убили Георгия...
- В "Московском листке"?
- Ну да... - Лебедев устало потер лоб старческой ладошкой. - Я ведь не читаю
бульварных листков, возраст не тот. Но Георгий был очень встревожен, когда
позвонил. Там был какой-то намек на тридцатку, и Георгий испугался за меня... И
он, и Володя, и Игорь Васильевич, пока был жив, никогда ведь меня не спрашивали,
что мы, все тридцать добровольцев, делали в Москве в самом начале 50-го... Но они,
не спрашивая, прикрыли меня, когда я удрал на полигон...
- И дальше что было? - спросил я. Мне предстояло еще выяснить много деталей,
прежде чем общая картина для меня смогла бы проясниться. - Итак, Фролов позвонил
вам, что потом? После звонка?
- Да-да, - слабо кивнул Лебедев и ответил несколько невпопад: - Бедный Гога. Он
считал меня талантливым физиком... Ему всю жизнь казалось, что он за меня
отвечает... Он сказал мне тогда, по телефону насчет статьи: "Это неспроста,
Валентин. Может, тебе лучше уехать?..." Я сказал, чтобы он не беспокоился, а потом
позвонил ему, но в трубке был уже чужой голос. И я позорно бежал... Гарун бежал
быстрее лани. Мне стало страшно, Максим Анатольевич, поймите! И не осуждайте.
- Я вас не осуждаю, Валентин Дмитриевич, - проговорил я машинально. Думал же я о
том, сколько времени было потрачено впустую из-за лебедевской хитрости. - А,
кстати, трюк с якобы отъездом в Саратов и в Алма-Ату вы сами придумали? Вам
почти удалось меня обмануть, а мой напарник из МУРа - до сих пор в Алма-Ате.
Лебедев чуть заметно улыбнулся:
- Это все идея Кости. Он-то и придумал, чтобы в моей квартире, в случае обыска,
был найден номер его рабочего телефона... А уж он, Селиверстов, направит погоню
подальше от Москвы. И Ольга там, в Саратове, должна была сделать вид... Я их
отговаривал вначале, но они так хотели мне помочь!
Вот и помогли, подумал я. Дилетантский план чуть не сработал. Правда, они не
предусмотрели, что соседка мадам Полякова все-таки выболтает случайно про внука
и даже вспомнит про ВДНХ. И глазастая Санька, не обнаружившая дяди Вали во время
переезда бабы Оли, тоже не была принята в расчет. А в результате мы имеем то,
что имеем.
Я вновь обвел взглядом тронутую ржавчиной угрожающую табличку на панели рядом с
кнопкой. Возможно, и три другие таблички рядом тоже содержали предупреждения или
угрозы, однако надписи там были сделаны по-немецки, да еще готическим шрифтом -
потому-то слова я не опознал. Мне, по правде сказать, хватило выше головы и
текста на русском.
- Валентин Дмитриевич, - осторожно проговорил я, - у меня еще осталось к вам
несколько вопросов.
- Задавайте свои вопросы, - махнул рукой Лебедев. - Теперь, когда я сказал
главное, у меня больше никаких секретов нет...
Об этом главном я уже действительно все знал. Однако сейчас интересовали меня
вещи тоже довольно важные. К примеру, вот такая: почему Валентин Дмитриевич, не
доверяя никому раньше, вдруг решил довериться мне?
- Только не обижайтесь, Максим, - смутился Лебедев. - Я бы и вам ничего не
сказал, но... Под конец этой гонки я просто устал. И из двух зол предпочел выбрать
меньшее. Не дожидаться ведь мне, когда те...
- Добрые люди, - подсказал я.
- ...Вот-вот. Не дожидаться же мне, в конце концов, когда они найдут Петьку и
меня. А Лубянка - это все же зло знакомое...
- Как скажете, Валентин Дмитриевич, - не стал я спорить. Хоть горшком называйте,
только не медлите. Время - не только деньги. Если бы Лебедев меньше раздумывал и
быстрее выбрал бы нас, нескольких трупов в этом деле удалось бы, наверное,
избежать... С другой стороны, радуйся, Макс, что хоть сейчас старик перешел на
твою сторону. В принципе, воспоминания о Лаврентии Павловиче или Юрии
Владимировиче могли бы и вовсе удержать его от этого шага. Да что там Лаврентий
с Андроповым! Есть примерчики и посвежее...
- Поймите меня правильно, - все еще смущенно проговорил старик. Он вообразил,
будто я замолчал, потому что обиделся за свое ведомство.
- Не волнуйтесь, - обнадежил я Лебедева, - я и не думал обижаться на вас. Да и
за что, собственно? Просто я задумался... Убейте меня, Валентин Дмитриевич, но
только я по-прежнему не понимаю смысла того, что сделала ваша тридцатка эти
самые сорок три года назад.
Старик глянул на меня, как на бестолкового студента.
- Я же вам с самого начала все популярно объяснил. При включении аварийного
генератора электрический ток поступает...
- Нет-нет, - поспешно прервал я Лебедева, опасаясь, что сейчас мне будет
вторично прочитана уже знакомая лекция. - В технических деталях я более-менее
разобрался... Меня цель интересует. То есть зачем Иосиф
...Закладка в соц.сетях
