Жанр: Детектив
Миллионы стрэттон-парка
...л:
- Заткнитесь! Заткнитесь! Я пожалуюсь тете Марджори.
Его кулак чуть было не угодил мне в подбородок.
- Пожалуйста, пожалуйста, - подначивал я. Хоть я и пытался взять себя в руки, вернуть
самообладание, но даже для моих собственных ушей то, что я сказал, прозвучало грубо и
обидно.
- Какой же ты дурак, Форсайт, да еще наверняка мошенник. Марджори и без того уже
презирает тебя, а ты еще хочешь, чтобы она вытирала твои сопли. А видел бы ты, какая у
тебя от ненависти сделалась рожа, милю дул бы отсюда и спрятался, чтобы никто не
видел.
Моя по-детски незатейливая насмешка совсем доконала его. По-видимому, он был
очень высокого мнения о своей внешности. С лица у него сползла презрительная злобная
гримаса, губы разжались, обнажив зубы, нездоровая желтоватая кожа порозовела.
- Ах ты, дерьмо! - От пережитых только что унижений его била дрожь. Кулаки
разжались и безвольно упали. За какие-то несколько секунд он превратился в жалкую
фигуру, одни слова и поза, никакой воли.
Мне вдруг стало стыдно. "Молодец, - подумал я, - ударил из пушки по самому
ничтожному из Стрэттонов. Где были твои храбрые слова вчера, когда ты стоял перед
Китом?"
- Меня лучше иметь в союзниках, чем в числе врагов, - сказал я, остывая. - Может,
поговорим?
Совсем потерянный, он теперь еще и смутился, сделался мягче, пожалуй, был вполне в
состоянии, чтобы ответить на несколько вопросов.
Я начал:
- Это Кит сказал тебе, что я приехал сюда, чтобы выжать из вас деньги?
- А кто же еще, - безвольно кивнул он. - А с какой еще другой стати вам сюда было
приезжать?
Я не сказал: "Потому что твой дед дал денег на мое образование". Я не сказал: "Может
быть, чтобы отомстить за свою мать". Меня занимало другое:
- Он сказал это до или после того, как взорвались трибуны?
- Что?
Я не стал повторять вопрос. Помолчав с угрюмым видом, он наконец промямлил:
- Я думаю, после.
- Когда точно?
- В пятницу. Позавчера. Во второй половине дня. Многие из нас приехали сюда, когда
услышали о взрыве. Вас уже увезли в больницу. Кит сказал, что вы распишете свои
царапины как страшные раны.
- И вы, естественно, поверили?
- Конечно.
- Все до одного? Он пожал плечами.
- Конрад считал, что нужно приготовиться откупиться от вас, а Кит бесновался, мол,
мы не можем себе этого позволить, особенно после... - Он вдруг замолчал и еще больше
смутился.
- Особенно после чего? - спросил я. Он жалко затряс головой.
- Особенно после того, - догадался я, - как они вылетели в трубу, вытаскивая тебя из
беды?
- Я не слушаю, - промолвил он и по-детски закрыл уши ладонями. - Замолчите.
Ему двадцать с чем-то, подумал я. Неумный, неработающий, да еще, по всей
видимости, нелюбимый. К тому же - и главное - опозоривший фамилию. Откупаться от
людей сделалось обычным для Стрэттонов, но, судя по тому, как к нему относились
другие во время собрания Совета в среду, он обошелся им слишком дорого. Если у них и
были родственные чувства к нему раньше, то к нашему собранию от них не осталось и
следа, одна только неприязнь.
Внутри этой семьи действовала своя система наказаний - я видел, что она есть, но, что
это конкретно, не догадывался. Прегрешение Форсайта было для них, вероятно, не столь
важно само по себе, сколько потому, что они заплатили за него дорогой ценой. Они
приобрели над ним власть взамен своей помощи. Если угроза разоблачения все еще
висела над ним, он, по моему мнению, должен был сделать все, что от него потребуют.
Роджер говорил, что Марджори держала Конрада на крючке, что он всегда уступает,
стоит ей только нажать на него.
Я сам, по собственной воле, не осознав возможные последствия, дал согласие
попытаться выяснить, сколько и кому должен Кит, а также узнать, какое давление может
оказывать на Конрада предполагаемый архитектор новых трибун, оказавшийся Уилсоном
Ярроу, о котором мне что-то было известно, но что, никак не припоминалось.
Использует ли меня Марджори, гадал я, чтобы получить факты, которые усилили бы ее
хватку в управлении семейством? Настолько ли она хитра, чтобы догадаться, что может
заручиться моей помощью, если использует мою заинтересованность в процветании
ипподрома? Неужели она такая умница, а я такой уж простофиля? Возможно, так оно и
было.
Я все еще верил, что она искренне хочет, чтобы ипподром процветал, даже несмотря на
то, что вначале она пыталась использовать меня как инструмент в своей политике отказа
от перемен.
Сама Марджори не стала бы, да и не могла взрывать трибуны. Если с моей или коголибо
еще помощью она узнала бы, кто это сделал или нанял людей, чтобы сделать это, она
совершенно не обязательно, думал я теперь, стала бы требовать публичного или с
помощью закона воздаяния по заслугам. Не было бы ни суда, ни осуждения или
официального приговора. Стрэттоновское семейство, и прежде всего сама Марджори,
запрятали бы еще одну тайну в семейный архив и использовали бы ее для шантажа друг
друга. Я сказал Форсайту:
- Когда ты ходил в школу, ты записывался в кадеты ?
Он удивленно уставился на меня:
- Нет, конечно же, нет.
- Почему "конечно же"?
- Только круглому идиоту может нравиться маршировать в форме и слушать, как на
тебя орут.
- Так начинаются фельдмаршалы. Он презрительно фыркнул:
- Одержимые властью кретины.
Я от него устал. Мне было ясно, что вряд ли он в своей жизни брал в руку деткорд или
саму взрывчатку, - этим могли заниматься мальчики в кадетских отрядах. Форсайт, повидимому,
не улавливал даже хода моей мысли.
В кабинет вошли Кристофер, Тоби и Эдуард, они держались вместе, как будто
готовились к бою.
- Что случилось? - спросил я.
- Ничего, папочка. - Кристофер немного успокоился, взглянув на Форсайта. -
Полковник просил, чтобы ты подошел туда и показал, где установить краны для воды.
- Вот видите! - со злорадством произнес Форсайт.
Все еще опираясь на костыли, я прошел мимо Форсайта и вместе с ребятами вышел в
дверь, и, хотя я слышал, как за мной идет Форсайт, я уже не опасался - и совершенно
правильно - никакого нападения с этой стороны. Опасность подстерегала меня у входа в
большой шатер, откуда вывалила целая куча Стрэттонов, похожая на свору собак,
пытающуюся перехватить меня на полпути к шатру. Мои трое сыновей остановились, они
были слишком малы, слишком неопытны, чтобы не спасовать в подобной ситуации.
Я сделал еще один шаг и остановился. Прямо передо мной полукругом выстроились
Стрэттоны: слева от меня Конрад, затем женщина, которой я не знал, за ней Дарт, Айвэн,
Джек с расквашенным носом, потом Ханна и Кит. Кит стоял от меня справа, и я мог
видеть его краешком глаз, что мне очень не нравилось. Я отступил на полшага, чтобы
видеть, если он сделает угрожающее движение, и Стрэттоны восприняли это как общее
отступление. Они все шагнули вперед, скучившись еще ближе передо мной, и Кит опять
выпал из поля моего зрения, для того чтобы увидеть его, мне нужно было специально
крутить головой.
Кристофер, Тоби и Эдуард заколебались, дрогнули и расступились в стороны за спиной
у меня. Я чувствовал, как они напуганы и какой страх испытывают. Они отодвинулись
вбок, потом я увидел их за спиной у Стрэттонов, они припустились бежать и скрылись в
большом шатре. Я их не винил - если бы мог, я сам бы удрал вместе с ними.
- Марджори нет? - с невинным видом спросил я Дарта. И мог бы добавить: "Ну где же
мой телохранитель, когда она мне так нужна?"
- Мы ходили в церковь, - услышал я совершенно неожиданный ответ Дарта, -
Марджори отец, мама и я. Воскресенье, праздник. - Он чуть-чуть загадочно улыбнулся. -
Потом Марджори пригласила нас к ленчу. С нами приехать сюда она не захотела. Почему,
не сказала.
Никто не подумал представлять нас, но я понял, что стоявшая между Конрадом и
Дартом женщина была матерью Дарта, леди Стрэттон, Виктория. Этой сухопарой,
холодной, надменной и отлично вышколенной женщине совсем было неинтересно
находиться среди нас. Она окинула меня типично стрэттоновским высокомерным
взглядом, и я мимоходом подумал, вошли ли жена Айвэна, Долли, и четвертая жертва
Кита, Имоджин, в эту семью столь же органично, как она.
Форсайт встал слева от меня, рядом с Конрадом, не обратившим на него ни малейшего
внимания.
На миг в проходе в большой шатер показался Роджер, заметил строй Стрэттонов и тут
же повернул назад.
Я обозрел полукруг осуждающих лиц и свинцовых глаз и решил опередить
противников и самому перейти в наступление. "Уж лучше выстрелить хоть раз, чем
вообще не стрелять", - подумал я.
- Так кто же из вас, - брякнул я без обиняков, - взорвал трибуны?
Конрад возмутился:
- Не будьте смешным.
Заговорить с Конрадом означало повернуться спиной к Киту, и, хотя я шеей
чувствовал: опасность, я понимал, что именно Конрад мог бы остановить Кита, если ему
заблагорассудится снова наброситься на меня.
Обращаясь к нему, я сказал:
- Сделал это один из вас или по крайней мере организовал. Взрыв трибун - дело
стрэттоновских рук. Террористы со стороны ни при чем. Кто-то из своих.
- Чушь.
- Истинная причина того, что вы хотите избавиться от меня, в том, что вы боитесь, что
я это выясню. Вы боитесь, потому что я видел, как выглядели заряды взрывчатки перед
тем, как их взорвали.
- Нет! - Страстность, с которой Конрад произнес эти слова, говорила сама за себя и
выдала его мысли.
- И боязнь того, что, если я узнаю, кто это сделал, я потребую за молчание денег.
Ни один из них не раскрыл рта.
- Что вам нелегко сделать, - продолжил я, - после того, что выкинул Форсайт.
В Форсайта вперились убийственные взгляды.
- Я ему не говорил, - взмолился Форсайт, - я ему ничего не говорил. Он догадался. - И
со злорадством добавил: - Он догадался, потому что вы все так гадко обращаетесь со
мной, так вам и надо.
- Замолчи, Форсайт, - угрожающе проговорила Ханна.
Я обратился к Конраду:
- Как вам нравятся ваши палаточные трибуны? Полсекунды Конрад не мог скрыть
искренней радости, но Кит тут же проорал над моим правым ухом:
- Мы все равно продаем землю!
Конрад кинул на него взгляд, полный раздражения и неподдельной неприязни, и
сказал, что без этих палаток разочарованные любители скачек пачками станут покидать
ипподром, чтобы никогда не вернуться, и ипподром вылетит в трубу, оставив такие долги,
которые съедят почти все деньги, которые можно выручить за землю.
Кит кипел от злости. Дарт ликовал про себя. Айвэн рассудительно заключил:
- Тенты совершенно необходимы. Нам повезло, что мы их раздобыли.
Все, кроме Кита, согласно кивнули.
Совсем близко, прямо у меня за плечом, я услышал хриплое дыхание Кита. Его
намерение не оставляло сомнений.
С угрозой в голосе я сказал Конраду:
- Держите вашего младшего брата подальше от меня.
- Что?
- Если он, - предупредил я, - или вообще кто-либо из вас тронет меня хоть пальцем,
большого шатра не будет.
Конрад непонимающе уставился на меня. Я оперся на костыли и сказал:
- Ваш брат знает, что пока в состоянии сбить меня с ног. Предупреждаю, если он, или
Ханна, или Джек не оставили желания еще раз попробовать сделать со мной то, что им
помешали сделать вчера, завтра утром у вас тут будет пустое поле. - Я кивком указал на
брезентовые тенты.
Ханна издевательски ухмыльнулась:
- Так мы вам и поверили. Конрад возразил мне:
- Вы не можете этого сделать. Это от вас не зависит.
- Поспорим?
Из большого шатра вышел Генри, с ним все мои ребята. Они остановились у входа и
стали ждать развития событий. Конрад проследил направление моего взгляда и
вопросительно посмотрел на меня.
- Генри, - сказал я ему, - вон тот великан привез большой шатер, чтобы выручить вас
потому, что я попросил его. Это мой друг.
Конрад снова возразил:
- Шатер нашел полковник.
- Я сказал, где искать. Если я услышу еще одну угрозу или получу хоть одну царапину
от кого-нибудь из вашего семейства, Генри все отвезет домой.
Конрад легко узнавал правду, когда она гремела у него в ушах. Более того, он был
реалистом, когда дело доходило до угроз, которые, как он понимал, могли быть
выполнены. И на этот раз он быстро оценил ситуацию. Он повернулся и в сопровождении
жены и Дарта покинул полукруг. Оглянувшись на меня, Дарт широко улыбнулся, сверкнув
зубами. На голове у него сверкнула розовая проплешина, чуть прикрытая пушком, о чем
ему совсем не хотелось бы знать.
Я повернулся к Киту, который все еще стоял набычившись, выставив вперед голову, и
продолжал метать глазами молнии.
Сказать мне было нечего. Я просто стоял, я не бросал ему вызов, а только старался дать
ему понять, что мне не нужно ничего: ни еще одного нападения, ни его отступления, ни
унижения, его или моего, все равно.
Стоявший за моей спиной Форсайт с ехидством подначивал:
- Давай, Кит, давай, дай ему. Чего ты ждешь? Врежь ему, пока можно.
Подначивание неожиданно имело обратный эффект. Почти автоматически Кит
произнес:
- Не раскрывай своего глупого рта, Форсайт. - И от чувства бессилия затрясся, желание
наброситься на меня улетучилось, сменившись еще более усилившимся чувством
ненависти.
Я вдруг обнаружил, что рядом со мной стоит мой сын Элан, он держался за мой
костыль и с опасением поглядывал на Кита. Почти тут же появился Нил, вставший с
другой стороны и удивленно глядевший на Кита. Столько лет не привыкший сдерживаться
и не стеснявшийся показывать свой дурной нрав, Кит занервничал, увидев перед собой
детей.
- Пойдем, папочка, пойдем, - тянул меня за костыль Элан. - Генри зовет тебя.
Я проговорил:
- Ладно, - и решительно двинулся прямо на Ханну с Джеком, стоявших у меня на пути.
Они растерянно расступились - нельзя было сказать, чтобы их лица выражали
дружелюбие, но безудержной злобы, обуревавшей их в пятницу утром, не было.
- Ты, значит, выпроводил их, - сказал Генри.
- Последнюю точку поставил твой рост. Он рассмеялся.
- А еще я сказал им, что ты разберешь большой шатер и уедешь восвояси, если это
безобразие будет продолжаться, а это для них - нож острый.
Он кивнул:
- Полковник говорил мне об этом. Так какого черта ты взялся выручать их?
- Из упрямства.
Кристофер огорченно промолвил:
- Ведь мы бросили тебя, папа.
- Мы побежали за помощью, - заверил меня Эдуард, искренне в это веря.
Обращаясь к себе столько же, сколько ко мне, Тоби прошептал:
- Мы испугались. Взяли и убежали.
- Вы примчались в контору, чтобы вытащить меня оттуда, - не согласился я, - и это был
храбрый поступок.
- Ну, а потом... - не унимался Тоби.
- В настоящей жизни, - мягко произнес я, - никто не бывает героем с утра до вечера. И
ни от кого этого не ждут. Это просто невозможно.
- Но, папочка...
- Я обрадовался, что вы побежали за полковником, поэтому выбрось это из головы.
Кристофер с Эдуардом сочли благоразумным поверить мне, но Тоби определенно
сомневался. За эти пасхальные каникулы случилось столько вещей, что он никогда их не
забудет.
Из большого шатра вышли, мило болтая между собой, Роджер и Оливер. После того как
Оливер обошел утром воздвигаемые палатки, осмотрел большой шатер, бушевавший в нем
пожар пошел на убыль и затем погас. Ну кому какое дело до Гарольда Квеста, в конце
концов, резюмировал он. Генри сотворил чудо - все будет хорошо. Они с Роджером
продумали в деталях, как наилучшим образом распространять афишки с программой
скачек, чтобы они были у всех, как раздать значки для входа членам клуба. По настоянию
Оливера, для стюардов устроили отдельное помещение прямо за финишем внутри
скакового круга. Совершенно необходимо, сказал он, чтобы стюарды, поскольку больше
нет их комнаты на верхушке трибун, все-таки получили возможность видеть весь ход
скачек. Роджер раскопал художника, специалиста по надписям, который согласился
променять кресло перед телевизором в пасхальный день на "Только для стюардов",
"Помещение клуба", "Посторонним вход запрещен", "Жокейская для женщин" и "Бар для
членов клуба".
Роджер с Оливером сели в роджеровский джип и отправились по каким-то своим
делам. Они не отъехали и двадцати ярдов, как вдруг резко развернулись назад и
остановились рядом с нами.
Роджер высунул голову и руку со сжатым в ней моим мобильным телефоном.
- Эта штука зазвонила, - крикнул он мне, - я ответил. Кто-то, назвавшийся Картеретом,
хочет поговорить с вами. Вы дома?
- Картерет! Фантастика!
Роджер передал мне аппарат, и они уехали.
- Картерет? - спросил я в трубку. - Это ты? Ты в России?
- Нет, черт побери, - зазвучал у меня в ухе давно знакомый голос. - Я здесь, в Лондоне.
Ты сказал жене, что дело очень срочное. После того как годами ничего, даже открыточки
на Рождество, все, конечно, сверхсрочно! Так что тебе приспичило?
- Э... в общем, понимаешь, мне нужна твоя помощь, вернее, не от тебя, а от твоей
памяти о довольно далеком прошлом.
- Какой черт мучает тебя? - В его голосе послышалось нетерпение и что-то похожее на
досаду.
- Помнишь Бедфорд-сквер?
- Как его можно забыть?
- Я столкнулся со странной ситуацией и подумал... Ты случайно не помнишь студента,
которого звали Уилсон Ярроу?
- Кого?
- Уилсона Ярроу.
Пауза. Затем голос Картерета нерешительно произнес:
- Он был года на три старше нас?
- Точно.
- Он еще был замешан в какой-то громкой истории.
- Да. Ты не вспомнишь, что конкретно?
- Черт, это же было тысячу лет назад.
Я вздохнул. Я надеялся, что Картерет со своей цепкой памятью, что было доказано
множество раз, даст мне быстрый и подробный ответ.
- Это все? - спросил Картерет. - Послушай, ты меня извини, приятель, но у меня дел по
горло.
Уже ни на что не надеясь, я проговорил:
- Ты хранишь свои дневники, которые вел в колледже?
- Наверное, да, конечно, лежат где-то.
- А ты не мог бы заглянуть в них, может быть, ты что-нибудь писал о Уилсоне Ярроу?
- Ли, ты вообще-то представляешь, о чем просишь?
- Я снова встретился с ним, - сказал я. - Вчера. Я знаю, что должен что-то помнить о
нем. Честно говорю, это может оказаться очень важным для меня. Я хочу знать, не
следует ли мне... возможно... предупредить кое-кого.
После нескольких секунд молчания я услышал:
- Я приехал из Санкт-Петербурга только сегодня утром. Несколько раз я пробовал
застать тебя по телефону, который мне назвала жена, и все напрасно. Я почти сдался.
Завтра я отправляюсь с семьей в Евро-Дисней на шесть дней. Вернусь, покопаюсь в
дневниках. Или вот еще, если тебе нужно очень срочно, можешь сегодня вечером заехать
ко мне, быстренько посмотришь их сам. Подходит? Ты, полагаю, в Лондоне?
- Нет. Недалеко от Суиндона.
- Тогда извини.
Я ненадолго задумался и сказал:
- А если я доберусь до Паддингтона поездом? Ты будешь дома?
- Наверняка. Весь вечер. Буду разбирать и собирать вещи. Приедешь? Здорово будет
увидеть тебя после стольких лет, - голос у него потеплел, и слова прозвучали искренне.
- Да. Прекрасно. Мне бы тоже хотелось посмотреть на тебя.
- Тогда ладно, договорились. - Он объяснил мне, как добраться до него от станции
Паддингтон на автобусе, и отключился. Генри с детьми смотрели на меня с сомнением.
- Я не ослышался? - спросил Генри. - Ты цепляешься за костыль одной рукой, а хочешь
успеть на поезд в Лондон?
- Может быть, - рассудительно произнес я, - Роджер сумеет одолжить мне палку.
- А как же мы, папочка? - забеспокоился Тоби.
Я посмотрел на Генри, он безропотно кивнул:
- Не беспокойся, я за ними присмотрю, с ними ничего не случится.
- Я вернусь к тому времени, когда им будет пора отправляться в постель, конечно, если
немножко повезет.
Я позвонил на станцию Суиндона и справился о расписании. Если поспешить, то за
пять минут я мог успеть на поезд. Если не успею, то, да, смогу добраться до Лондона и
даже по сокращенному воскресному расписанию, чтобы успеть обратно к вечеру, когда
ребята лягут спать. Если повезет.
К нам присоединился освободившийся от дел Роджер и предложил мне не одну, а две
трости, плюс, после моих самых трогательных упрашиваний, изготовленные Ярроу планы
трибун ("Да меня в конце концов просто расстреляют, вы этого добьетесь!"), плюс место
в машине, чтобы добраться до станции, хотя, когда мы отъехали, он сказал, что
положительно сомневается, нормальный ли я.
- Вы хотите знать, можно ли доверять Уилсо-ну Ярроу? - спросил я.
- Я был бы рад узнать, что нельзя.
- Тогда в чем же дело?
- Да, но...
- Я уже почти выздоровел, - коротко заверил его я.
- Тогда молчу.
Заплатив за билет по моей кредитной карточке, я вскарабкался в вагон, взял от
Паддингтона такси и без всяких приключений добрался до дверей Картерета, где-то в
районе Шефердз-Буш.
Он сам открыл дверь, и мы стали рассматривать друг друга, стряхивая с себя годы,
когда мы не виделись. Он по-прежнему был невысокого роста, толстенький, в очках и
черноволосый, необычная помесь кельта с таи, хотя он родился и вырос в Англии. В
первый год учебы в архитектурной школе мы с ним держались друг друга, вместе
переносили все трудности новичков, а потом до конца курса продолжали помогать друг
другу, когда было необходимо.
- Ты ни капельки не изменился, - заметил я.
- И ты тоже, - он оценил мой рост, кучерявые волосы, карие глаза, поднял брови,
удивляясь не моему затрапезному одеянию, а трости, на которую я опирался.
- Ничего серьезного, - успокоил я его. - Я тебе расскажу.
- Как Аманда? - задал он вопрос, показывая дорогу в гостиную. - Вы все еще вместе?
- Да.
- Я никогда не думал, что вы уживетесь, - откровенно признался он. - А как
мальчишки? Трое, кажется?
- Теперь у нас шестеро.
- Шестеро! Ты никогда ничего не делал наполовину.
Я познакомился с его женой, занятой хлопотами по отъезду и двумя детьми,
взбудораженными предстоящей встречей с Микки Маусом. Сидя в его захламленной
гостиной, где, по-видимому, проходила основная жизнь семьи, я рассказал ему о
настоящем и будущем Стрэттон-Парка. И довольно подробно.
Мы пили пиво. Он признался, что ему так и не удалось ничего такого вспомнить о
Ярроу, если не считать того, что он принадлежал к избранной элите, предназначенной
для бессмертия.
- А потом... что произошло? - спросил он. - Слухи. Чего-то там заминали. Это нас
лично не касалось, нам было не до этого, мы были заняты своей работой. Я помню только
его имя. Если бы его звали Том Джонсон или как-нибудь еще, я бы все равно забыл.
Я кивнул. У меня было такое же чувство. Я спросил, могу ли посмотреть его дневники.
- Я все-таки нашел их для тебя, - сказал он. - Они были в ящике в чулане. Ты серьезно
думаешь, я записал там что-то о Уилсоне Ярроу?
- Надеюсь, записал, ты записывал почти все. Он улыбнулся.
- Пустое занятие, я думал, что жизнь будет идти и идти, и я все позабуду, если не буду
все записывать.
- Возможно, ты не ошибался. Он покачал головой.
- Запоминается все равно только прекрасное или, наоборот, отвратительное. Остальное
не имеет значения.
- Мои дневники - финансовые отчеты, - сказал я. - Я смотрю в старые записи и
вспоминаю, что я делал и когда.
- Все продолжаешь лечить развалины?
- Ага.
- Я бы не смог.
- А я не смог бы работать в конторе. Я пробовал.
Мы сокрушенно улыбнулись друг другу, такие разные старые друзья, ни в чем не
схожие, если не считать знаний.
- Я захватил с собой конверт, - сказал я. - Пока я читаю дневники, посмотри, как, по
мысли
Ярроу, следует строить трибуны для ипподрома. Скажешь, что ты думаешь.
- Ладно.
Идея моя была разумной, но осуществить ее было очень трудно. Я с ужасом посмотрел
на Картерета, когда он притащил дневники и вывалил передо мной. Там было штук
двадцать больших, сшитых металлической спиралью тетрадей, восемь дюймов на десять с
половиной, буквально тысячи страниц, заполненных его аккуратным, но неразборчивым
почерком. Для того чтобы прочитать их, понадобятся дни, а не жалкие полчаса.
- Я не представлял себе, - промямлил я. - Я не помнил...
- Я же сказал тебе, что ты не знаешь, чего просишь.
- А ты не мог бы... Я хочу сказать, ты бы не дал их мне?
- Ты хочешь сказать, с собой?
- Я верну.
- Клянешься? - с недоверием проговорил он.
- Дипломом. Он обрадовался.
- Идет.
Открыв конверт, который я передал ему, он просмотрел содержимое. Увидев
аксиометрический чертеж, он удивленно поднял брови.
- А это-то еще зачем?
Картерет просмотрел вертикальные разрезы и планы этажей. В отношении количества
стекла он ничего не сказал: сложное строительство с применением стекла составляло
часть доктрин Архитектурной ассоциации. Нас учили смотреть на стекло как на
проявление авангардизма, как на материал, раздвигающий горизонты архитектурной
мысли. Когда я вякнул, что ничего нового в стекле нет, что еще в 1851 году Джозеф
Пакстон построил Хрустальный дворец в Гайд-Парке, на меня обрушились как на
иконоборца и чуть не исключили за ересь. Во всяком случае, стекло воепринималось
Картеретом с позиций футуризма, который я находил затейливым ради затейливости, а не
ради красоты или практичности. Стекло ради стекла казалось мне бессмыслицей -
обычно значение придавалось тому, что сквозь него можно смотреть, и еще тому, что оно,
в свою очередь, пропускает свет.
- А где остальные планы? - спросил Карте-рет.
- Это все, что Ярроу показал Стрэттонам.
- А как он думает поднимать зрителей на пять этажей?
Я улыбнулся:
- Наверное, они будут подниматься на своих двоих, как делали это на старых трибунах,
которые взлетели в воздух...
- Никаких лифтов. На первом этаже никаких эскалаторов. - Он оторвался от чертежей.
- В наш век и в наше время не найти клиента, который согласился бы заплатить за это
деньги.
- У меня такое чувство, - промолвил я, - что Конрад Стрэттон уже связал себя и
ипподром со всем, что может предложить Ярроу.
- Ты имеешь в виду, подписал контракт?
- Это мне не известно. Если же подписал, то контракт не имеет силы, потому что на
это у него нет права.
Он нахмурился.
- Ну и ситуация, скажу я тебе.
- Ничего не было бы сложно, если бы оказалось, что Ярроу как-то замарал себя,
дисквалифицировался.
- В буквальном смысле? Ты имеешь в виду, исключение из списков лицензированных
архитекторов?
- Нет, я имею в виду, что он совершил бесчестный поступок.
- Ладно, желаю удачи с дневниками. Ничего интересного вспомнить не могу.
- Но... еще что
...Закладка в соц.сетях
