Жанр: Детектив
Моя кузина рейчел
...,
что находитесь здесь по праву, что, если бы Эмброз не был таким безумцем, ваш дом был бы
здесь?
- О Господи! - с внезапным гневом вырвалось у нее. - Зачем же еще, по-вашему, я
приехала?
Я снова коснулся запретной темы. Грубо, бестактно вновь сказал то, чего не следовало
говорить. Меня пронзило сознание собственной неполноценности. Я подошел к кровати,
раздернул полог и сверху вниз посмотрел на кузину Рейчел. Она лежала высоко на подушках.
На ней было что-то белое, украшенное рюшем, как стихарь мальчика из церковного хора;
волосы были распущены и перевязаны лентой, как, вспомнилось мне, у Луизы в детстве. Я был
удивлен и потрясен - так молодо она выглядела.
- Послушайте, - сказал я. - Я не знаю, почему вы приехали, не знаю, чем
руководствовались в своих поступках. Мне ничего не известно ни о вас, ни о других женщинах.
Я знаю только одно: я рад, что вы здесь. И я не хочу, чтобы вы уезжали. Разве это так сложно?
Она поднесла руки к лицу, будто хотела защититься от меня.
- Да, - сказала она, - очень.
- В таком случае вы сами все усложняете, - сказал я.
Я скрестил руки на груди и посмотрел на нее, изо всех сил стараясь казаться беззаботным,
хотя далеко не чувствовал себя таковым. Однако то обстоятельство, что я стоял, а она лежала в
постели, давало мне некоторое преимущество. Я не понимал, как может сердиться женщина с
распущенными волосами, женщина, вновь превратившаяся в девушку.
Я видел, как вздрагивают ее ресницы. Она старалась найти предлог, какую-нибудь новую
причину, которая объяснила бы ее отъезд. И вдруг меня озарило - я нашел ловкий
стратегический ход.
- Сегодня вечером вы говорили, что для разбивки сада мне надо пригласить художника
из Лондона. Эмброз так и собирался сделать. Но дело в том, что я не привык к обществу
художников и, если кто-нибудь из их братии окажется здесь, он будет безумно раздражать
меня. Если вы чувствуете хоть самую малую привязанность к этому месту, то, зная, что значило
оно для Эмброза, должны остаться на несколько месяцев и помочь мне.
Стрела попала в цель. Кузина Рейчел сосредоточенно смотрела перед собой, вертя кольцо
на пальце. Я поспешил укрепить свои позиции.
- Мне никогда не удавалось в точности следовать планам, которые часто строил
Эмброз, - сказал я. - Тамлину тоже - по его части. Я знаю, он творит чудеса, но только
тогда, когда им руководят. В прошлом году он то и дело приходил ко мне за советом, и я всегда
терялся, что ему ответить. Оставшись на осень, когда ведутся основные посадки, вы бы очень
помогли всем нам.
Кузина Рейчел водила кольцо вверх и вниз по пальцу.
- Наверное, мне надо спросить у вашего крестного, как он к этому отнесется.
- Крестный здесь ни при чем, - возразил я. - За кого вы меня принимаете - за
школяра-недоростка? Если вы действительно хотите уехать, я не могу задержать вас.
Она ответила на удивление спокойным, тихим голосом:
- К чему спрашивать? Вы же знаете, что я хочу остаться.
Боже милостивый, откуда мне было знать это? Она достаточно ясно намекнула на
противоположное.
- Значит, вы останетесь... ненадолго, - сказал я, - чтобы обустроить сад? Решено? И
вы не возьмете назад своего слова?
- Я останусь, - сказала она. - Ненадолго.
Я с трудом сдержал улыбку. Ее глаза были очень серьезны, и я почувствовал, что, если
улыбнусь, она изменит решение. В душе я ликовал.
- Прекрасно, - сказал я, - а теперь я пожелаю вам спокойной ночи и покину вас. А как
с вашим письмом крестному? Вы не хотите, чтобы я положил его в почтовую сумку?
- Его взял Сиком, - ответила она.
- Вы уснете спокойно и больше не будете на меня сердиться?
- Я не сердилась, Филипп.
- Нет, сердились. Я думал, вы меня ударите.
Она подняла на меня глаза:
- Иногда вы бываете таким глупым, что однажды я, пожалуй, вас ударю. Подойдите ко
мне.
Я приблизился к кровати, и мои колени коснулись одеяла.
- Наклонитесь, - попросила она.
Она взяла мое лицо в руки и поцеловала меня.
- А теперь отправляйтесь спать, как хороший мальчик, и спите спокойно.
Она слегка оттолкнула меня и задернула полог.
С подсвечником в руке я, спотыкаясь, вышел из голубой спальни. Голова у меня
кружилась, точно я выпил коньяку, и мне казалось, что преимущество, которое, как я думал, у
меня было перед кузиной Рейчел, когда я стоял над ней, а она лежала в кровати, теперь целиком
утрачено мною. Последнее слово и даже последний жест остались за ней. Внешность
маленькой девочки и стихарь мальчика из церковного хора ввели меня в заблуждение. Она не
переставала быть женщиной. Но, несмотря ни на что, я был счастлив. Досадная размолвка
уладилась, и она пообещала не уезжать. Слез больше не было.
Вместо того чтобы сразу отправиться спать, я спустился в библиотеку написать несколько
слов крестному и уверить его, что все прошло гладко. Ему было незачем знать, какой
беспокойный вечер мы провели. Я набросал письмо и пошел в холл, чтобы положить его в
почтовую сумку.
Сиком, как обычно, оставил сумку для меня на столе, рядом с ней лежал ключ. Когда я
открыл сумку, на стол выпали два письма, оба написанные кузиной Рейчел. Одно, как она и
говорила, было адресовано моему крестному Нику Кендаллу; другое - синьору Райнальди во
Флоренцию. Мгновение я разглядывал его, затем вместе с первым письмом положил обратно.
Возможно, с моей стороны это было глупо, бессмысленно, нелепо - он ее друг и почему бы ей
не написать ему? Тем не менее я шел в свою комнату, чтобы лечь спать, с таким чувством, что
она все-таки ударила меня.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Когда на следующее утро кузина Рейчел спустилась вниз и я присоединился к ней в саду,
она была весела и беззаботна, словно прошлым вечером между нами не пробегала кошка.
Однако ее обращение со мной несколько изменилось. Она казалась более нежной, более
ласковой, меньше подтрунивала, смеялась со мной, а не надо мной и постоянно спрашивала мое
мнение о местах, выбранных для высадки кустов и деревьев, правда не с целью расширить мои
познания, а для того, чтобы в будущем они доставили мне как можно большее удовольствие.
- Делайте что хотите, - говорил я, - прикажите вырубить мелколесье, валить деревья,
засадить склоны кустарником, делайте все, что подсказывает ваша фантазия. Что касается меня,
то я абсолютно лишен чувства линии.
- Но я хочу, чтобы вы остались довольны результатом, Филипп, - возразила она. - Все
это принадлежит вам, а когда-нибудь будет принадлежать вашим детям. Что, если я проведу
здесь изменения по своему вкусу и, когда все будет готово, вы останетесь недовольны?
- Я не останусь недоволен, - ответил я, - и перестаньте говорить о моих детях. Я
твердо решил остаться холостяком.
- Что крайне эгоистично и очень глупо, - сказала она.
- А по-моему нет. По-моему, оставаясь холостяком, я избавлю себя от многих
неприятностей и душевных переживаний.
- Вы когда-нибудь задумывались над тем, что вы потеряете?
- Если человек ищет тепла, покоя, простоты, которая радует глаз, то все это он может
получить от собственного дома, если по-настоящему его любит.
К моему удивлению, она так громко рассмеялась, что Тамлин и садовники, работавшие на
дальнем конце участка, подняли головы и посмотрели на нас.
- Когда-нибудь, когда вы влюбитесь, - сказала она, - я напомню вам об этих словах.
Тепло и покой каменных стен! И это в двадцать четыре года! Ах, Филипп!
И она снова залилась своим жемчужным смехом. Я не мог взять в толк, что смешного она
нашла в моих словах.
- Я отлично понимаю, что вы имеете в виду, - сказал я. - Так уж вышло, но эта
сторона меня никогда не привлекала.
- Это более чем очевидно. Должно быть, вы приводите в отчаяние всю округу. Бедная
Луиза...
Но я вовсе не собирался обсуждать достоинства Луизы или, того не легче, выслушивать
лекцию на тему любви и супружества. Мне было куда интереснее наблюдать за работой кузины
Рейчел в саду.
Октябрь стоял сухой и мягкий; первые три недели дождей почти не было, и Тамлин со
своими людьми на славу поработал под присмотром кузины Рейчел. Мы сумели по очереди
наведаться ко всем арендаторам, которым, как я полагал, наши визиты доставили огромное
удовольствие. Каждого из них я знал с детства и часто бывал на их фермах, что к тому же
входило в мои обязанности. Но кузине Рейчел, воспитанной в Италии для совсем иной жизни,
наши визиты принесли новые впечатления. В обращении с арендаторами она проявляла
удивительный такт и умение находить общий язык, и я с истинным наслаждением наблюдал за
их беседой. Сочетание в манерах гостьи доброжелательности и простоты сразу располагало к
ней людей, и, относясь к ней с особой почтительностью, они чувствовали себя спокойно и
непринужденно. Все ее вопросы были как нельзя более уместны, их ответы просты и не менее
уместны. Кроме того, и это привлекло к ней многие сердца, оказалось, что она разбирается во
всех их хворях и умеет приготовлять различные лекарства. . Она учила их, как делать tisana -
отвар от несварения желудка и бессонницы - по ее словам, лучший в мире ночной колпак, и
рассказывала, что соком некоторых фруктов можно излечить любую болезнь - от воспаления
горла до ячменя на глазу.
- Знаете, чем все это кончится? - как-то заметил я. - Вы станете местной повитухой.
За вами станут посылать по ночам, чтобы принимать роды, и у вас не будет ни минуты покоя.
- Для таких случаев тоже есть tisana - из листьев малины и крапивы. Если женщина
пьет ее в течение шести месяцев, она рожает без боли.
- Какое-то колдовство, - сказал я. - Едва ли они сочтут возможным прибегать к вашим
настоям.
- Что за вздор! Почему женщина должна страдать? - возразила кузина Рейчел.
Иногда после полудня, о чем я и предупреждал ее, кто-нибудь из местных дворян
приезжал к ней с визитом. На , как называл их Сиком, кузина Рейчел производила столь же
неотразимое впечатление, как и на простых людей.
Я довольно скоро понял, что Сиком на седьмом небе. Когда во вторник или в четверг
около трех часов пополудни к дому подкатывал экипаж, он неизменно ждал в холле. Старик
по-прежнему носил траур, но в дни визитов надевал новый сюртук, который берег специально
для таких случаев. В обязанности злополучного Джона входило открывать прибывшим двери и
отводить их к своему мэтру, который, важно вышагивая (о чем я незамедлительно узнавал от
Джона), препровождал гостей из холла в гостиную. Эффектно (это уже от кузины Рейчел)
распахнув дверь, он возглашал имена, совсем как председательствующий на банкете. Рейчел
рассказывала мне, что Сиком заблаговременно обсуждал с ней возможность появления того или
иного посетителя и представлял краткое изложение истории его семьи вплоть до последних
дней. Как правило, его предсказания сбывались, и нам оставалось только предположить, что
слуги соседствующих имений изобрели особый способ предупреждать друг друга о намерениях
своих господ, в чем-то схожий с тем, как дикари в джунглях общаются друг с другом
посредством ударов тамтама. Например, Сиком сообщает кузине Рейчел, будто ему доподлинно
известно, что миссис Тримейн распорядилась подать экипаж в четверг и что она привезет с
собой свою замужнюю дочь миссис Гау и незамужнюю дочь мисс Изабель; при разговоре с
мисс Изабель госпоже не следует упускать из виду, что юная леди страдает дефектом речи.
Или: вполне вероятно, что во вторник пожалует престарелая леди Тенрин, поскольку в этот
день она всегда навещает свою внучку, которая живет милях в десяти от нас; госпожа должна
хорошенько запомнить, что при леди Тенрин ни в коем случае нельзя упоминать про лис, так
как перед рождением старшего сына она испугалась лисы и бедный джентльмен по сю пору
носит на левом плече родимое пятно.
- И знаете, Филипп, - после отъезда гостьи сказала кузина Рейчел, - все время, пока
она сидела у меня, приходилось избегать разговора об охоте. Но тщетно, она постоянно
возвращалась к этой теме, словно мышь, почуявшая запах сыра. В конце концов, чтобы
угомонить ее, мне пришлось сочинить историю про охоту на диких кошек в Альпах, чем никто
никогда не занимался, поскольку это просто невозможно.
Когда последний экипаж благополучно выкатывал на подъездную аллею и я, украдкой
выйдя из парка, через заднюю дверь возвращался домой, кузина Рейчел всегда встречала меня
какой-нибудь историей о только что отбывших визитерах. Мы смеялись. Она поправляла перед
зеркалом волосы, укладывала на место подушки, а я тем временем разделывался с остатками
сладкого печенья, которым лакомились гости. Все это походило на игру, на молчаливый сговор,
и тем не менее, думаю, она была счастлива в минуты, когда, сидя в гостиной, непринужденно
беседовала со мной. Она не скрывала своего интереса к людям, к их жизни, мыслям, поступкам.
Я брал из сахарницы кусок сахара, раскалывал его и отрезал ломтик кекса с тмином.
- Не могу представить ничего более скучного, чем обсуждение банальностей - не
важно, во Флоренции или в Корнуолле.
- Ах, вы безнадежны и кончите свои дни ограниченным человеком, у которого в мыслях
только турнепс да капуста.
Я бросался в кресло и, чтобы испытать ее, клал ноги в грязных сапогах на скамеечку,
исподтишка наблюдая за ней. Она ни разу не сделала мне замечания, как будто ничего не
видела.
- Продолжайте, - говорил я, - поведайте мне о последних сплетнях в графстве.
- Зачем рассказывать, если вам это неинтересно?
- Затем, что мне приятно вас слушать.
Итак, прежде чем подняться к себе и переодеться к обеду, кузина Рейчел потчевала меня
новейшими сплетнями со всех концов графства: кто с кем обручился, кто за кого вышел замуж,
кто ожидает прибавления семейства. За двадцать минут беседы она могла получить гораздо
больше сведений от незнакомого человека, чем я от близкого знакомого за долгие годы.
- Как я и предполагала, - сказала мне кузина Рейчел, - на пятьдесят миль в округе нет
ни одной матери, которую вы не приводили бы в отчаяние.
- Интересно почему?
- Потому что ни разу не удосужились взглянуть ни на одну из дочерей. Такой высокий,
такой представительный, такой во всех отношениях подходящий жених. .
- И что вы ответили?
- Я ответила, что вам вполне достаточно тепла и развлечений в этих четырех стенах.
Правда, если подумать, такое объяснение могут превратно истолковать. Мне следовало быть
осмотрительнее.
- Говорите им все что угодно, - сказал я, - лишь бы мне не пришлось принимать от
них приглашения или приглашать их к себе. У меня нет ни малейшего желания смотреть ни на
чьих дочерей.
- Многие ставят на Луизу, - заметила кузина Рейчел. - Говорят, что в конце концов
она вас заполучит. Есть шанс и у третьей мисс Паско.
- Боже правый! - воскликнул я. - Белинда Паско! С таким же успехом я мог бы
жениться на Кейти Серл, нашей прачке. Право, кузина Рейчел, вам не мешало бы вступиться за
меня. Сказали бы этим сплетникам, что я затворник и трачу все свободное время на кропание
латинских стихов. Они были бы потрясены.
- Их ничем не потрясти, - возразила она. - Слух, что красивый молодой холостяк
любит уединение и стихи, придаст вам еще больше романтичности. Подобные веши только
возбуждают аппетит.
- Тогда пусть они удовлетворяют его в другом месте, - сказал я. - Просто
поразительно, с каким упорным постоянством мысли женщин в этой части света - хотя, может
быть, и в других тоже - обращаются к замужеству.
- Им больше не о чем думать, - сказала она. - Выбор невелик. Должна признаться, я и
сама не избегаю подобных разговоров. Мне представили целый список подходящих вдовцов.
Говорят, один пэр из Западного Корнуолла как раз то, что мне надо. Пятьдесят лет, наследник и
две дочери живут своими семьями.
- Уж не старик ли Сент-Айвз? - спросил я в негодовании.
- Да, кажется, так его и зовут. Говорят, он очарователен.
- Очарователен! Он-то! Вечно пьян к полудню и постоянно таскается по коридорам за
служанками. У него служила племянница Билли Роу из Бартона. Ей пришлось вернуться домой,
так он ее напугал.
- И кто же теперь сводит сплетни? - спросила кузина Рейчел. - Бедный лорд
Сент-Айвз... Возможно, будь у него жена, он бы не стал таскаться по коридорам. Хотя,
конечно, все зависит от того, какая жена.
- Не намерены ли вы выйти за него? - холодно спросил я.
- Во всяком случае, вы могли бы пригласить его к обеду, - предложила кузина Рейчел с
той серьезностью во взгляде, за которой, как я хорошо знал, всегда таился подвох. - Мы могли
бы устроить прием, Филипп. Самые прелестные молодые женщины - для вас, самые
привлекательные вдовцы - для меня. Но я, кажется, уже сделала выбор. Думаю, если до этого
дойдет, то я выйду за вашего крестного, мистера Кендалла. Прямота и откровенность его речей
приводят меня в восторг.
Возможно, она сказала это нарочно, но я попался на удочку и взорвался:
- Вы серьезно? Не может быть! Выйти замуж за моего крестного! Черт возьми, кузина
Рейчел, ему почти шестьдесят, он не вылезает из простуды и вечно жалуется на здоровье.
- Значит, в отличие от вас, он не находит в своем доме тепла и уюта, - заметила она.
Я понял, что она смеется, и тоже рассмеялся. Однако вскоре меня охватили сомнения.
Когда крестный приезжал к нам по воскресеньям, он действительно бывал очень обходителен,
и они прекрасно ладили. Два или три раза мы обедали у него, и я никогда раньше не видел
крестного таким оживленным. Но вот уже десять лет, как он овдовел. Разумеется, он не мог
лелеять столь невероятную надежду и попытать счастья с моей кузиной. Да и она не приняла
бы его предложение. При этой мысли меня бросило в жар. Кузина Рейчел в Пелине... Кузина
Рейчел, миссис Эшли, становится миссис Кендалл... Какой ужас! Если старик вынашивает
самонадеянные планы, то будь я проклят, если стану по-прежнему приглашать его на
воскресные обеды! Но отказаться от его общества значило отказаться от давно заведенной
традиции. Это было невозможно. Итак, все должно оставаться по-старому; но когда в
следующее воскресенье крестный, сидевший справа от кузины Рейчел, наклонил к ней
полуоглохшее ухо, и вдруг рассмеялся, и, воскликнув: - откинулся на спинку стула, я мрачно
задумался над тем, к чему относились его слова и что вызвало его смех. Как бы невзначай
бросить на ветер шутку, оставляющую занозу в сердце, подумал я, - еще один чисто женский
прием.
Обворожительная, в прекрасном настроении, кузина Рейчел сидела за столом с моим
крестным по правую и викарием по левую руку. Все трое без устали болтали, я же без видимой
причины был молчалив и угрюм, как Луиза в то первое воскресенье, и наш конец стола сильно
напоминал собрание квакеров. Луиза смотрела в свою тарелку, я - в свою. Вдруг я поднял
глаза и поймал на себе пристальный взгляд Белинды Паско. Вспомнив ходившие по округе
сплетни, я сделался еще мрачнее. Наше молчание побудило кузину Рейчел удвоить усилия,
видимо, с тем, чтобы хоть как-то сгладить его. Пока она, крестный и викарий старались
перещеголять друг друга в чтении стихов, я все больше мрачнел и в душе благодарил судьбу за
то, что миссис Паско по причине легкого недомогания не присутствует на обеде. Луиза была не
в счет. Я не считал себя обязанным разговаривать с ней.
После отъезда гостей кузина Рейчел сделала мне выговор.
- Когда я развлекаю ваших друзей, - сказала она, - то вправе рассчитывать на вашу
помощь. Чем вам не угодили, Филипп? Вы сидели с надутым видом, хмурились и ни словом не
обмолвились со своими соседками. Бедные девушки...
Она укоризненно покачала головой.
- На вашем конце стола царило такое веселье, - ответил я, - что мне не имело смысла
вносить свою лепту. Весь этот вздор про по-гречески. А викарий с его: !
- Он прав, - сказала она. - Меня поразило, с какой легкостью эта раскатистая фраза
слетела с его языка. Между прочим, ваш крестный хочет показать мне маяк при лунном свете.
Раз увидите, говорит он, и уже никогда не забудете.
- Ну так он вам его не покажет, - ответил я. - Маяк - моя собственность. В имении
крестного есть какие-то древние земляные сооружения. Пускай их и показывает. Они густо
заросли куманикой.
И я швырнул в огонь кусок сахара, надеясь, что шум выведет ее из равновесия.
- Не понимаю, что на вас нашло, - сказала кузина Рейчел. - Вам изменяет чувство
юмора.
Она потрепала меня по плечу и пошла наверх. Именно это и бесит в женщинах больше
всего. Последнее слово всегда за ними. Оставят вас сражаться с приступом дурного настроения,
а сами - воплощенная невозмутимость и спокойствие! Можно подумать, что женщина всегда
права. А если и нет, то она оборачивает свой промах к собственной выгоде и выдает черное за
белое. Да та же кузина Рейчел. Разбрасывает мелкие уколы - намеки на прогулки с моим
крестным под луной или другие вылазки, вроде посещения рынка в Лостуитиеле, и при этом
серьезно спрашивает меня, надеть ли ей новый капор, полученный по почте из Лондона, -
вуаль не такая густая, как у старого, меньше скрывает лицо и, как сказал крестный, очень идет
ей. А в ответ на мое угрюмое замечание, что я не стану возражать, даже если ей вздумается
скрыть лицо под маской, она воспаряет к высотам олимпийского спокойствия - разговор
происходил в понедельник за обедом - и, пока я хмуро сижу за столом, безмятежно
разговаривает с Сикомом, отчего я кажусь еще более мрачным, чем на самом деле.
Немного позднее, в библиотеке, где нас никто не видел, она смягчилась. Безмятежность
осталась, но появилось нечто похожее на нежность. Она больше не подшучивала надо мной за
недостаток чувства юмора, не упрекала за угрюмый вид и попросила меня подержать шелк,
чтобы выбрать цвета, которые мне больше нравятся, поскольку хотела вышить чехол для моего
кресла в конторе. Спокойно, без раздражения, без назойливости она расспрашивала меня, как я
провел день, кого видел, что делал. Моя угрюмость прошла, я почувствовал себя легко и
свободно. Глядя, как она разглаживает шелк, я спрашивал себя: отчего она не всегда такая, к
чему мелкие уколы, взрывы раздражительности, нарушающие согласие, а через некоторое
время - упорные старания восстановить его? Казалось, перепады моего настроения
доставляют ей удовольствие, но почему? Я знал только то, что ее насмешки причиняют мне
боль. И наоборот, видя ее расположение, я был счастлив и спокоен.
К концу месяца погода испортилась. Три дня не переставал лить дождь. Работы в саду
остановились, да и сам я, боясь промокнуть до нитки, не выходил из дома. Досужие визитеры
из окрестных поместий, как все мы, сидели по домам. Тогда-то Сиком и намекнул, что пришло
время разобрать вещи Эмброза; думаю, и я, и кузина Рейчел подсознательно откладывали это
дело со дня на день. Сиком заговорил о нем однажды утром, когда мы с ней стояли у окна в
библиотеке, глядя на проливной дождь.
- Для меня - контора, для вас - будуар, - только что заметил я. - А что в тех
коробках из Лондона? Новые наряды, которые вы собираетесь примерить и отослать обратно?
- Никаких нарядов, - ответила она. - Всего-навсего ткань для портьер. По-моему,
тетушка Феба не слишком хорошо различала цвета. Голубая спальня должна соответствовать
своему названию. Сейчас она серая, а не голубая. И покрывало на кровати побито молью.
Только не говорите Сикому. Моль давняя. Я выбрала для вас новые портьеры и покрывало.
Вошел Сиком и, видя, что мы просто разговариваем, сказал:
- На дворе такое ненастье, сэр, вот я и подумал, не занять ли слуг дополнительной
уборкой в доме. Ваша прежняя комната требует особого внимания. Но они не могут убрать ее,
пока весь пол заставлен коробками и чемоданами мистера Эшли.
Я взглянул на кузину Рейчел, опасаясь, что бестактность старика задела ее, но, к моему
удивлению, она спокойно приняла слова Сикома.
- Вы совершенно правы, Сиком, - сказала она. - Комнату не убрать, пока не
распакованы чемоданы. Мы слишком надолго забыли о них. А что скажете вы, Филипп?
- Раз вы согласны, то все в порядке, - ответил я. - Пусть затопят камин, и, когда
комната согреется, мы поднимемся наверх.
Думаю, оба мы старались скрыть друг от друга свои чувства под маской принужденной
беспечности. Ради меня она не показывала, что ей не по себе. И я, со своей стороны, желая
пощадить ее, напустил на себя самую искреннюю сердечность, абсолютно чуждую моей
природе.
Дождь барабанил в окна моей старой комнаты, и на потолке выступило сырое пятно.
Камин не топили с прошлой зимы; дрова дымили и громко потрескивали. На полу, в ожидании,
когда их откроют, стояли коробки и чемоданы; на одной из коробок лежал знакомый мне
дорожный плед темно - синей шерсти с желтой монограммой, выведенной в углу крупными
буквами. Я сразу вспомнил, как в тот последний день накрывал им колени Эмброза, когда он
уже сидел в экипаже, готовый к отъезду.
Молчание нарушила кузина Рейчел.
- Ну, - сказала она, - может быть, начнем с чемодана с одеждой?
Ее голос звучал нарочито жестко, по-деловому. Я протянул ей ключи, которые сразу же по
приезде она вверила заботам Сикома.
- Как вам будет угодно, - сказал я.
Она вставила ключ в замок, повернула его и открыла крышку. Сверху лежал старый халат
Эмброза. Я хорошо знал его. Халат тяжелого темно - синего шелка. Рядом с ним лежали
комнатные туфли, длинные, плоские. Я во все глаза смотрел на них, они словно вернули меня в
прошлое. Мне вспомнилось, как Эмброз утром, еще не закончив бриться, с мылом на лице,
бывало, входил в мою комнату. В эту самую комнату, где мы теперь стояли. В этом самом
халате, в этих самых туфлях. Кузина Рейчел вынула их из чемодана:
- Что мы будем делать с ними?
Ее голос, только что такой жесткий, звучал тихо, приглушенно.
- Не знаю, - ответил я, - решайте сами.
- Если я отдам их вам, вы будете носить? - спросила она.
Странное чувство овладело мною. Я взял себе его шляпу. Его трость, куртку с обшитыми
кожей рукавами, которую он оставил, уезжая в свое последнее путешествие, и которую с тех
пор я почти не снимал с плеч. Но эти вещи... халат и комнатные туфли... Казалось, мы открыли
гроб Эмброза и смотрим на него, мертвого.
- Нет, - ответил я, - не думаю.
Она ничего не сказала. Положила и то и другое на кровать. Затем перешла к костюмам.
Один, очень легки
...Закладка в соц.сетях
