Жанр: Детектив
Моя кузина рейчел
...- сказал он, - но нет подписи.
- Совершенно верно, - подтвердил я. - Но это рука Эмброза, не так ли?
- О да, - согласился он, - несомненно. Но я не понимаю, почему... почему он не
подписал его и не прислал мне? Я ожидал именно такого завещания с первых дней его
женитьбы и говорил тебе об этом.
- Эмброз подписал бы его, - сказал я, - если бы не болезнь и надежда вскоре
вернуться домой и отдать его вам лично. Это я знаю точно.
Крестный положил завещание на стол.
- Так-так, - сказал он. - Подобное случалось и в других семьях. Как это ни прискорбно
для вдовы, но мы не можем сделать для нее больше того, что уже сделали. Без подписи
завещание не имеет юридической силы.
- Знаю, - сказал я, - она и не ждала ничего другого. Как я только что сказал, лишь
после долгих уговоров мне удалось получить от нее эту бумагу. Я должен вернуть ее, но вот
копия.
Я положил завещание в карман и подал крестному снятую мною копию.
- В чем дело? - спросил он. - Обнаружилось еще что-нибудь?
- Нет, - ответил я, - но совесть говорит мне, что я пользуюсь тем, что мне не
принадлежит. Вот и все. Эмброз намеревался подписать завещание, но смерть, вернее, болезнь
помешала ему. Я хочу, чтобы вы прочли документ, который я подготовил.
И я протянул ему бумагу, составленную Треуином в Бодмине. Крестный читал медленно,
внимательно; лицо его делалось все серьезнее. Прошло некоторое время, прежде чем он снял
очки и посмотрел на меня.
- Твоей кузине Рейчел известно про этот документ? - спросил он.
- Ровным счетом ничего, - ответил я. - Никогда ни словом, ни намеком она не
обмолвилась о том, что я написал здесь и что намерен выполнить. Она и не подозревает о моем
плане. Ей неизвестно даже то, что я у вас и что я показал вам завещание Эмброза. Как
несколько недель назад вы слышали от нее самой, она намерена вскоре уехать в Лондон.
Не сводя с меня глаз, крестный сел за стол.
- Ты твердо решил поступить именно так? - спросил он.
- Я решил твердо, - ответил я.
- Ты отдаешь себе отчет в том, что подобный шаг может привести к злоупотреблениям с
ее стороны? У тебя нет никакой гарантии, что имущество, которое со временем должно перейти
к тебе и твоим наследникам, не будет растрачено.
- Да, я готов пойти на риск, - сказал я.
Он покачал головой и вздохнул. Затем встал со стула, выглянул в окно и снова сел.
- Ее советчик, синьор Райнальди, знает про этот документ? - спросил он.
- Разумеется, нет, - ответил я.
- Жаль, что ты не сказал мне о нем раньше, Филипп. Я мог бы обсудить его с Райнальди.
Он показался мне здравомыслящим человеком. В тот вечер я имел с ним продолжительную
беседу и даже поделился беспокойством по поводу превышения твоей кузиной кредита. Он
признал, что она всегда отличалась таким недостатком, как расточительность. Из - за этого у
нее были недоразумения не только с Эмброзом, но и с первым мужем. Он дал мне понять, что
он, синьор Райнальди, - единственный, кто знает, как с ней обходиться.
- Мне наплевать на то, что он считает правильным. Этот человек меня раздражает, и я
уверен, что он использовал приведенный вами аргумент в собственных целях. Он надеется
заманить ее обратно во Флоренцию.
Крестный все так же пристально смотрел на меня.
- Филипп, - сказал он, - извини, что я задаю тебе этот вопрос, он, конечно, очень
личный, но я знаю тебя с рождения. Ты совсем потерял голову из-за своей кузины Рейчел?
Я чувствовал, что у меня горят щеки, но взгляд не отвел.
- Не понимаю, что вы хотите сказать. - несерьезное и крайне некрасивое выражение. Я
уважаю и чту мою кузину Рейчел более, чем кого-либо другого.
- Я хотел поговорить с тобой раньше, - сказал крестный. - Видишь ли, ходит много
разговоров о том, что она слишком долго гостит в твоем доме. Скажу больше: во всем графстве
поговаривают еще кое о чем.
- Пусть поговаривают, - сказал я. - Послезавтра у них появится новая пища для
разговоров. Передача имения и состояния едва ли останется незамеченной.
- Если у твоей кузины Рейчел есть хоть капля здравого смысла, - сказал он, - и она не
желает утратить уважения к самой себе, то либо она уедет в Лондон, либо попросит тебя
переехать жить в другое место. Нынешнее положение более чем двусмысленно и не на пользу
ни ей, ни тебе.
Я промолчал. Для меня имело значение только одно: чтобы он заверил документ.
- В конце концов, - продолжал крестный, - есть только один способ избежать сплетен.
А заодно, согласно этому документу, и передачи собственности. Ей надо снова выйти замуж.
- Думаю, что это исключено, - сказал я.
- Полагаю, - сказал он, - ты не подумываешь о том, чтобы самому сделать ей
предложение?
Краска снова бросилась мне в лицо.
- Я не осмелился бы, - сказал я, - да и она не приняла бы моего предложения.
- Не нравится мне все это, Филипп, - сказал крестный. - Лучше бы ей было вовсе не
приезжать в Англию. Впрочем, жалеть поздно. Что ж, подписывай. И бери на себя последствия
своих действий.
Я схватил перо и поставил под документом свое имя.
- Есть женщины, Филипп, - сказал крестный, - возможно, вполне достойные, хорошие
женщины, которые не по своей воле творят беду. Чего бы они ни коснулись, все оборачивается
трагедией. Не знаю, зачем я тебе говорю это, но чувствую, что должен сказать.
И он засвидетельствовал мою подпись под длинным бумажным свитком.
- Полагаю, ты не станешь дожидаться Луизы? - спросил он.
- Думаю, что нет, - ответил я и, смягчившись, добавил: - Если завтра вы оба
свободны, почему бы вам не приехать к обеду и не выпить за мое здоровье по случаю дня
рождения?
Немного помолчав, он сказал:
- Не уверен, что мы будем свободны. Во всяком случае, к полудню я тебя извещу.
Я понял, что он не хочет приезжать к нам, но ему неудобно сразу отказаться от моего
приглашения. К передаче наследства он отнесся спокойнее, чем я ожидал. Не было упреков,
бесконечных лекций, увещеваний; наверное, он слишком хорошо знал меня, чтобы вообразить,
будто они возымеют хоть какое-нибудь действие. По сдержанности и серьезному виду
крестного я понял, насколько он огорчен и взволнован. Я был рад, что ни один из нас не
упомянул про драгоценности. Известие о том, что они спрятаны в овощной корзине у меня в
шкафу, могло бы послужить последней каплей.
Я возвращался домой, вспоминая, в каком отличном настроении я проделал этот же путь
после посещения стряпчего Треуина в Бодмине, чтобы по прибытии обнаружить в собственном
доме свалившегося мне на голову Райнальди. Теперь такая встреча мне не грозит.
За три последние недели в наши края пришла настоящая весна, и было тепло, как в конце
мая. Подобно всем предсказателям погоды, мои арендаторы покачивали головой и предрекали
беду: поздние заморозки побьют почки в цвету, погубят зерновые под поверхностью сохнущей
почвы. Но в тот последний мартовский день меня не потревожили бы ни голод, ни потоп, ни
землетрясение.
Солнце садилось за западной бухтой, зажигая пламенем безмятежное небо, погружая во
тьму водную гладь, и округлый лик почти полной луны вставал над восточными холмами.
Должно быть, подумал я, именно так сильно охмелевший человек ощущает свое абсолютное
слияние с быстротекущим временем. Я видел все не сквозь дымку, а предельно четко, как видят
все вокруг одурманенные люди. Парк встретил меня очарованием волшебной сказки; и даже
коровы, которые брели вниз по склону холма, чтобы напиться из своих корыт у пруда, казались
зачарованными зверьми и одушевляли окружающую меня красоту. Я видел голубоватый дым,
вьющийся из труб дома и конюшни, слышал стук ведер на дворе, смех людей, собачий лай; но
эти картины и звуки, давно знакомые и любимые, близкие с детства, обрели теперь новое
очарование.
В полдень я слишком плотно поел, чтобы проголодаться, но чувствовал сильную жажду и
напился холодной, прозрачной воды из колодца на заднем дворе дома. Я шутил с молодыми
слугами, пока они запирали дверь на засовы и закрывали ставни. Они знали, что завтра у меня
день рождения, и вполголоса сообщили мне, что Сиком в глубокой тайне заказал для меня свой
портрет, который, по его словам, я повешу в холле среди портретов моих предков. Я дал им
торжественное обещание, что так и сделаю. Все трое о чем-то пошептались в углу, скрылись в
людской и вскоре вернулись с небольшим пакетом. Молодой Джон подал его мне и сказал:
- Вот это, мистер Филипп, сэр, вам от нас. До завтра нам не утерпеть.
Это был ящичек с трубками. Наверное, он стоил месячного заработка всех троих. Я пожал
им руки, похлопал по спине и самым серьезным тоном заявил, что собирался купить именно
такой в Бодмине или в Труро. В их глазах зажегся восторг, и, глядя на них, я едва не
расплакался, как последний идиот. Я не курил никаких трубок, кроме той, что Эмброз подарил
мне на семнадцатилетие, но, чтобы не разочаровывать славных малых, решил в будущем
обязательно курить их трубки.
Я принял ванну и переоделся. Рейчел ждала меня в столовой.
- По-моему, вы что-то затеваете. Я предчувствую недоброе, - сразу сказала она. - Вас
целый день не было дома. Чем вы занимались?
- А вот это, миссис Эшли, вас не касается, - ответил я.
- Вас не видели с самого утра, - настаивала она. - Я пришла домой к ленчу и осталась
без компаньона.
- Надо было пойти к Тамлину, - заметил я. - Его жена отлично готовит и угостила бы
вас на славу.
- Вы ездили в город?
- О да, я ездил в город.
- Встретили кого-нибудь из наших знакомых?
- О да! - Я с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. - Я встретил миссис Паско и
ее девиц. Они были потрясены моим видом.
- Почему же?
- Потому что я нес на плече корзину и сказал им, что торгую овощами.
- Вы говорили правду или перед тем заглянули в выпить сидра?
- И правду не говорил, и в не заглядывал.
- Тогда в чем же дело?
Я не ответил. Просто сидел на стуле и улыбался.
- После обеда, - наконец сказал я, - когда взойдет луна, я, пожалуй, схожу искупаться.
Нынче вечером я ощущаю в себе всю энергию мира, все его безумие.
Она серьезно посмотрела на меня поверх бокала с вином:
- Если вы желаете провести свой день рождения в постели с припарками на груди, через
каждый час пить черносмородиновый отвар и иметь при себе сиделку, предупреждаю: ею буду
не я, а Сиком. Идите и купайтесь. Я не стану вас останавливать.
Я вытянул руки над головой и, блаженно вздохнув, попросил разрешения закурить
трубку, каковое и получил.
- Взгляните, - сказал я, доставая ящичек с трубками, - что подарили мне наши
молодцы. Они не могли дождаться утра.
- Вы такой же большой ребенок, как они, - сказала Рейчел и добавила полушепотом: -
Вы еще не знаете, что припас для вас Сиком!
- А вот и знаю! - прошептал я в ответ. - И польщен сверх меры. Вы его видели?
Она кивнула:
- Он великолепен! Лучший сюртук, зеленый, нижняя губа и все прочее. Писал зять
Сикома из Бата.
Отобедав, мы перешли в библиотеку. Я не преувеличивал, говоря, что ощущаю всю
энергию мира. Я не мог спокойно сидеть на стуле, все во мне ликовало, и я мечтал лишь об
одном: чтобы ночь поскорее прошла и наступил день.
- Филипп, - не выдержала Рейчел, - умоляю вас, пойдите прогуляйтесь. Пробегитесь
до маяка и обратно. Может быть, хоть это приведет вас в чувство. По-моему, вы просто
спятили.
- Если я спятил, - сказал я, - то мне бы хотелось остаться безумным навсегда. Я и не
подозревал, что помешательство способно доставлять такое наслаждение.
Я поцеловал ей руку и вышел из дома. Ночь, тихая, ясная, как нельзя более располагала к
прогулке. Я не побежал, как советовала мне Рейчел, и тем не менее вскоре добрался до
маячного холма. Над бухтой висела луна с опухшей щекой, ее лик был похож на лицо чародея,
который знал о моей тайне. Волы, на ночь укрывшиеся под каменной стеной, огораживающей
пастбище во впадине долины, при моем приближении тяжело поднялись и разошлись в разные
стороны.
Я видел свет на Бартонской ферме над лугом, а когда дошел до кромки мыса, на котором
стоял маяк, и по обеим сторонам от меня раскинулась темная гладь воды, различил вдали
мерцающие огни небольших городков, растянувшихся вдоль побережья, и огни нашего причала
на востоке. Но вскоре и они, и свечи за окнами Бартонской фермы померкли, и лишь свет луны
заливал все вокруг, прорезая на воде серебристую дорожку. Если эта ночь так и манила
прогуляться, то она манила и поплавать. Ни припарки, ни настойки не удержали меня. Я
спустился к своему излюбленному месту на выступающих в море скалах и, смеясь над своим
поистине возвышенным безумием, бросился в воду. Господи! Она была ледяной. Я, как собака,
встряхнулся и, стуча зубами от холода, отчаянно заработал руками и ногами и поплыл через
бухту. Не пробыв в воде и четырех минут, я вернулся на скалы, чтобы одеться.
Безумие. Хуже, чем безумие. Но мне было все нипочем.
Я, как мог, вытерся рубашкой, оделся и стал через лес подниматься к дому. Луна роняла
призрачный свет на тропу, за каждым деревом прятались мрачные фантастические тени. Там,
где тропа делилась на две - одна вела к кедровой дорожке, вторая - к новой террасе немного
выше по склону холма, - в густых зарослях деревьев я услышал шорох и в воздухе разлился
зловонный лисий запах; казалось, его источают даже листья под моими ногами. Но я никого не
увидел. Желтые нарциссы, усеявшие невысокие земляные насыпи с обеих сторон от меня,
замерли в сонном покое.
Наконец я подошел к дому и взглянул на окно Рейчел. Оно было распахнуто, но я не мог
определить, горит ли в спальне свеча или она уже задула ее. Я посмотрел на часы. До полуночи
оставалось всего пять минут. И вдруг я понял, что как наши молодцы не утерпели и раньше
времени вручили мне свой подарок, так и я не могу больше ждать и должен немедленно
поднести Рейчел свой. Я вспомнил про миссис Паско, про капусту, и ретивое взыграло во мне с
новой силой. Я подошел к дому, встал под окном голубой спальни и окликнул Рейчел.
Я три раза произнес ее имя, прежде чем услышал ответ. Она подошла к открытому окну в
своей белой монашеской рясе с длинными рукавами и кружевным воротником.
- Что вам надо? - спросила она. - Я уже на три четверти заснула, а вы разбудили меня.
- Прошу вас, постойте минутку у окна. Я хочу вам что-то дать. То, с чем меня встретила
миссис Паско.
- Я не так любопытна, как миссис Паско, - ответила она. - Подождите до утра.
- До утра никак нельзя. Это должно произойти сейчас.
Я вбежал в дом, поднялся в свою комнату и снова спустился с корзиной для овощей. К ее
ручкам я привязал длинную веревку. В кармане моей куртки лежал документ, составленный
мистером Треуином.
Она ждала у окна.
- Боже мой, - тихо проговорила она, - что вы принесли в этой корзине? Послушайте,
Филипп, если вы затеваете очередную мистификацию, то я в ней не участвую. Вы спрятали там
раков или омаров?
- Миссис Паско считает, что там капуста. Во всяком случае, в корзине нет ничего, что
кусалось бы. Даю вам слово. А теперь - ловите веревку.
И я бросил в окно конец веревки.
- Тяните, - сказал я. - Только обеими руками. Корзина кое-что весит.
Она стала тянуть веревку, как ей было сказано, и корзина поползла вверх, с сухим треском
ударяясь о стену, цепляясь за проволочную сетку, по которой вился плющ; я стоял под окном и,
глядя на Рейчел, трясся от беззвучного смеха.
Она втянула корзину на подоконник, и наступила тишина.
Мгновение, и она снова выглянула из окна.
- Филипп, я вам не верю, - сказала она. - У свертков очень странная форма. Они
кусаются. Я знаю.
Вместо ответа я стал взбираться по проволочной сетке, подтягиваясь на руках, пока не
добрался до окна.
- Осторожно! - крикнула она. - Вы упадете и свернете себе шею.
Через мгновение я был уже в ее комнате - одна нога на полу, другая на подоконнике.
- Почему у вас мокрые волосы? - спросила она. - Дождя ведь не было.
- Я купался, - ответил я. - Я же сказал вам, что искупаюсь. А теперь разворачивайте
свертки. Или мне самому это сделать?
В комнате горела одна свеча. Рейчел стояла босиком на полу и дрожала.
- Ради Бога, - сказал я, - накиньте что-нибудь на себя.
Я схватил покрывало, набросил на нее, поднял и усадил на кровати среди одеял и
подушек.
- По-моему, - сказала она, - вы все-таки спятили.
- Вовсе не спятил, - возразил я, - просто в эту минуту мне исполнилось двадцать пять
лет. Слушайте!
Я поднял руку. Часы били полночь. Я сунул руку в карман.
- Вот это вы прочтете на досуге, - сказал я и положил документ на столик рядом с
подсвечником, - но остальное я хочу отдать вам сейчас.
Я высыпал свертки на кровать и, бросив корзину на пол, принялся разрывать упаковки,
швыряя в разные стороны мягкую оберточную бумагу и рассыпая по постели небольшие
коробочки. Рубиновые диадема и кольцо, сапфиры и изумруды, жемчужное колье и браслеты
рассыпались в хаотическом беспорядке...
- Это ваше... и это... и это... - повторял я, в исступлении осыпая ее сверкающим
дождем, прижимая драгоценности к ее пальцам, рукам, к ее телу.
- Филипп, - крикнула она, - вы не в своем уме! Что вы наделали?
Я не ответил. Я взял колье и надел на нее.
- Мне двадцать пять лет, - сказал я, - вы слышали, как часы пробили двенадцать?
Остальное теперь не имеет значения. Все это ваше. Будь у меня целый мир, я и его отдал бы
вам.
Я никогда не видел более смущенных и более удивленных глаз. Она взглянула вверх - на
меня, вниз - на разбросанные повсюду ожерелья и браслеты, затем снова на меня, и, наверное,
потому, что я смеялся, она вдруг обняла меня и тоже рассмеялась. Мы держали друг друга в
объятиях; казалось, она заразилась моим безрассудством, разделила мой исступленный порыв,
и мы оба вкушали восторг, даруемый безумием.
- Этот план вы и вынашивали последние недели? - спросила она.
- Да, - ответил я. - Их должны были принести вам вместе с завтраком. Но, как и наши
молодцы с их трубками, я не вытерпел.
- А у меня для вас ничего нет, кроме золотой булавки для галстука, - сказала она. - В
свой день рождения вы заставляете меня сгореть со стыда. Может быть, вы хотите чего-нибудь
еще? Скажите мне, и вы это получите. Все, чего ни пожелаете.
Я посмотрел на нее, усыпанную рубинами и изумрудами, с жемчужным колье на шее, и,
вдруг вспомнив, что означало это колье, сразу сделался серьезным.
- Да, одного, - сказал я. - Но об этом бесполезно просить.
- Почему?
- Потому, - ответил я, - что вы дадите мне пощечину и прогоните спать.
Она внимательно посмотрела на меня и дотронулась рукой до моей щеки.
- Просите, - сказала она. И голос ее звучал ласково.
Я не знал, как мужчина просит женщину стать его женой. Как правило, прежде всего
необходимо получить согласие родителей. Если родителей нет, существуют ухаживание, обмен
любезностями, прощупывание почвы. Все это не относилось ни к ней, ни ко мне. Между нами
никогда не заходило разговоров о любви и супружестве. Была полночь. Я мог бы просто и
откровенно сказать ей: . Я вспомнил утро в саду, когда мы острили по поводу моей неприязни к
таким делам и я сказал ей, что для счастья и душевного покоя мне вполне достаточно
собственного дома. Интересно, подумал я, поймет ли она меня, вспомнит ли то утро?
- Однажды я сказал вам, что нахожу необходимое мне тепло и уют в стенах моего дома.
Вы не забыли?
- Нет, - сказала она, - я не забыла.
- Я заблуждался, - сказал я. - Теперь я знаю, чего мне не хватает.
Она коснулась пальцами моей головы, кончика уха, подбородка.
- Неужели? - спросила она. - Вы уверены?
- Больше, чем в чем бы то ни было, - ответил я.
Она взглянула на меня. При свечах ее глаза казались еще темнее.
- В то утро вы были очень уверены в себе, - сказала она, - и упрямы. Тепло домов...
Она протянула руку и, не переставая смеяться, потушила свечу.
На рассвете, до того как слуги проснулись и спустились вниз, чтобы открыть ставни и
впустить в дом свет дня, я стоял на траве и в недоумении спрашивал себя, существовал ли до
меня хоть один мужчина, чью любовь приняли бы так естественно и просто. Если бы так было
всегда, сколь многие были бы избавлены от утомительного ухаживания. Любовь со всеми ее
ухищрениями до сих пор не занимала меня; мужчинам и женщинам вольно развлекаться в свое
удовольствие - меня же это не волновало. Я был слеп и глух; я спал; но так было прежде.
То, что произошло в первые часы моего дня рождения, будет живо всегда. Если в них
была страсть, я забыл о ней. Если нежность - она по - прежнему со мной. Меня поразило -
и мне не забыть этого чувства, - как беззащитна женщина, принимающая любовь. Возможно,
женщины держат это в тайне, чтобы привязать нас к себе. И берегут свою тайну до последнего.
Этого я никогда не узнаю - мне не с кем сравнивать. Она была моей первой и последней.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Я помню, как круглый шар солнца появился над верхушками деревьев, окаймляющих
лужайку, и дом ожил. На серебристой, словно тронутой инеем траве лежали тяжелые капли
росы. Запел дрозд, его песню подхватил зяблик, и вскоре в воздухе звенел весенний хор
птичьих голосов. Флюгер на башне, первым поймав солнечный луч, блеснул золотом на фоне
голубого неба, повернулся на северо-запад и застыл. Серые стены дома, совсем недавно темные
и мрачные, в свете занимающегося утра теплели, радуя глаз новой красотой.
Я вошел в дом, поднялся в свою комнату, придвинул к открытому окну кресло, сел и стал
смотреть в сторону моря. Голова моя была пуста, без единой мысли. Тело спокойно,
неподвижно. Никакие проблемы не всплывали на поверхность, никакие тревоги не свербили в
потаенных уголках души, нарушая блаженный покой. Как будто все в моей жизни было решено
и предо мной лежала прямая, гладкая дорога. Годы, оставшиеся позади, не в счет. Годы,
ждущие впереди, - не более чем продолжение всего, что я уже знал, чем владел, чем обладал;
и так навсегда и неизменно, как в литании. В будущем только одно: Рейчел и я. Муж и жена,
которые живут друг другом в стенах своего дома, не обращая внимания на суетящийся за их
порогом мир. Изо дня в день, из ночи в ночь, пока оба мы живы. Это было все, что я помнил из
молитвенника.
Я закрыл глаза, но она по-прежнему была со мной. Затем я, должно быть, незаметно для
себя уснул, а когда проснулся, солнце лилось в открытое окно и молодой Джон уже разложил
на стуле мою одежду и принес горячую воду; я не слышал, как он вошел, как вышел. Я
побрился, оделся и спустился к завтраку, который успел остыть и стоял на буфете - Сиком
решил, что я давно спустился; но яйца вкрутую и ветчина - легкая пища. В тот день я бы съел
что угодно. Покончив с едой, я свистнул собак, пошел в сад, и, не заботясь о Тамлине и его
драгоценных цветах, сорвал все распустившиеся камелии, и, сложив их в ту самую корзину,
которая послужила мне накануне для переноски драгоценностей, вернулся в дом, поднялся по
лестнице и подошел к двери Рейчел.
Она завтракала, сидя в кровати, и, не дав ей времени возразить или задернуть полог, я
высыпал на нее камелии.
- Еще раз с добрым утром, - сказал я, - и напоминаю, что сегодня все-таки мой день
рождения.
- День рождения или нет, - сказала она, - но, прежде чем войти, принято стучать.
Уйдите.
Трудно держаться с достоинством, когда камелии покрывают вашу голову, плечи, падают
в чашку и на бутерброд, но я сделал серьезное лицо и отошел в конец спальни.
- Извините, - сказал я. - Однажды войдя через окно, я стал излишне вольно
обращаться с дверьми. И то правда, манеры подвели меня.
- Вам лучше уйти, пока Сиком не пришел за подносом. Думаю, застав вас здесь, он был
бы шокирован, несмотря ни на какой день рождения.
Холодный тон Рейчел обескуражил меня, но я подумал, что ее замечание не лишено
логики. Пожалуй, с моей стороны было чересчур смело врываться к женщине и мешать ей
завтракать, даже если эта женщина скоро станет моей женой, о чем Сиком пока не знал.
- Я уйду, - сказал я. - Простите меня. Я только хочу вам кое-что сказать. Я вас люблю.
Я повернулся к двери и вышел. Я заметил, что жемчужного колье на ней уже не было.
Наверное, она сняла его, как только я ушел от нее ранним утром. И драгоценности не валялись
на полу - все было убрано. Но на подносе с завтраком лежал документ, который я подписал
накануне.
Внизу меня ждал Сиком, держа в руках пакет, завернутый в бумагу.
- Мистер Филипп, сэр, - сказал он, - это поистине великое событие. Могу я позволить
себе поздравить вас с днем рождения и пожелать вам долгих лет?
- Можете, Сиком, - ответил я. - Благодарю вас.
- Это сущий пустяк, сэр, - продолжал он, - небольшой сувенир на память о
многолетней преданной службе вашему семейству. Надеюсь, вы не оскорбитесь и я не взял на
себя слишком большую смелость, предположив, что, может быль, вам будет приятно принять
его в качестве подарка.
Я развернул бумагу и увидел портрет самого Сикома в профиль, возможно не
польстивший оригиналу, но вполне узнаваемый.
- Он великолепен, - серьезно сказал я, - настолько великолепен, что он будет висеть
на почетном месте рядом с лестницей. Принесите мне гвоздь и молоток.
Сиком с величественным видом дернул сонетку, чтобы передать молодому Джону мое
поручение.
Мы вдвоем повесили портрет на панели около столовой.
- Как вы находите, сэр, портрет воздает мне должное? - спросил Сиком. - Или
художник придал излишнюю резкость чертам, особенно носу? Я не совсем доволен.
- В портрете невозможно добиться совершенства, Сиком, - ответил я. - - Но ваш
настолько к нему приближается, что лучшего нельзя и желать. Что касается меня, то я очень
доволен.
- Значит, все остальное не имеет значения, - заявил он.
Я не чуял под собой ног от восторга и счастья и тотчас хотел сказать ему, что Рейчел и я
собираемся обвенчаться, но сдержался; вопрос был слитком серьезным, слишком тонким, и,
наверное, нам вместе следовало поговорить со стариком.
Под предлогом работы я направился в контору, однако все мои занятия свелись к тому,
что я сидел за столом и с отсутствующим видом смотрел перед собой. Но в очах моей души я
видел только ее: она завтракает, откинувшись на подушки, и поднос, что лежит перед ней, весь
усыпан камелиями. Покой, сошедший на меня ранним утром, отлетел,
...Закладка в соц.сетях
