Жанр: Детектив
Моя кузина рейчел
...и сцепил их кольцом; теперь она не
могла пошевелиться и только смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Казалось, я держу
в руках испуганную птицу, которая, если я чуть сожму пальцы, немного побьется и умрет, а
если ослаблю - вырвется на волю и улетит.
- Не покидайте меня, - сказал я. - Поклянитесь, что не покинете... никогда...
никогда...
Она попыталась пошевелить губами в ответ, но не смогла. Я выпустил ее. Она
отшатнулась от меня, прижимая пальцы к горлу. По обеим сторонам жемчужного колье, там,
где только что были мои руки, проступили две красные полосы.
- Теперь вы выйдете за меня? - спросил я.
Вместо ответа она попятилась от меня по коридору; ее глаза не отрывались от моего лица,
пальцы по-прежнему закрывали горло. Я увидел на стене свою тень, чудовищную,
бесформенную, неузнаваемую. Я видел, как Рейчел скрылась под сводом. Слышал, как
захлопнулась дверь и ключ повернулся в замке. Я пошел в свою комнату и, случайно заметив в
зеркале собственное отражение, остановился и внимательно посмотрел на него. С каплями пота
на лбу, без кровинки в лице, передо мной стоял... Эмброз? Я пошевелился и снова стал самим
собой; я увидел сутулые плечи, слишком длинные, неуклюжие руки и ноги, увидел
нерешительного, простодушного Филиппа, позволившего себе мальчишескую выходку,
которую Рейчел просила Кендаллов простить и забыть.
Я распахнул окно, но луны в эту ночь не было. Лил дождь. Ветер откинул портьеру,
растрепал альманах, лежавший на каминной доске, и сбросил его на пол. Я наклонился, поднял
книгу, вырвал из нее лист и, скомкав, бросил в огонь. Конец моему дню рождения. Конец дню
всех дураков.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Утром, когда я сидел за завтраком, глядя невидящими глазами на ревущую за окном
непогоду, в столовую вошел Сиком с запиской на подносе. Я увидел ее, и сердце мое екнуло.
Может быть, она просит меня подняться в ее комнату... Но писала не Рейчел. Почерк был
крупнее и более округлый. Записка была от Луизы.
- Ее только что принес грум мистера Кендалла, сэр, - сказал Сиком, - - он ждет
ответа.
Я прочел записку.
Я положил записку в карман и попросил Сикома принести перо и бумагу. Кто бы ни
предлагал мне встретиться, моим первым побуждением всегда, а в то утро особенно, было
набросать слова благодарности и отказаться. Однако когда Сиком принес перо и бумагу, я
решил поступить иначе. Бессонная ночь, агония одиночества неожиданно пробудили во мне
стремление отвести с кем-нибудь душу. Луиза была мне ближе всех. Итак, я написал ей, что
приеду утром в город и отыщу ее в церкви.
- Отдайте это груму мистера Кендалла и скажите Веллингтону, чтобы он оседлал
Цыганку к одиннадцати часам, - сказал я.
После завтрака я пошел в контору, привел в порядок счета и написал письмо, начатое
накануне. Мозг мой работал вяло, как в тумане, и я, скорее в силу привычки, чем по
необходимости, отмечал факты, цифры и выписывал их на листок. Покончив с делами, я
прошел в конюшню, торопясь уехать из дома и оказаться подальше от всего, что было с ним
связано. Я не поехал по аллее через лес, полный вчерашних воспоминаний, а свернул в сторону
и напрямик через парк поскакал к большой дороге. Моя лошадь, резвая и нервная, как молодая
лань, испугавшись непонятно чего, насторожила уши, встала на дыбы и бросилась в кустарник.
Неистовый ветер на славу потрудился над нами обоими.
Ненастье, обычное для наших краев в феврале и марте, наконец наступило. Не было
больше мягкого тепла последних недель, гладкого моря, солнца. Огромные хвостатые тучи с
черными краями неслись с запада и время от времени с неожиданной яростью обрушивали на
землю потоки града. Море в западной бухте кипело и билось о берег. В полях по обеим
сторонам дороги кричали чайки, усеявшие свежевспаханную землю в поисках взлелеянных
ранней весной зеленых побегов. Нат Брей, которого я так быстро выставил прошлым утром,
стоял у своих ворот, укрывшись от града свисающим с плеч мокрым мешком; он поднял руку и
прокричал мне приветствие, но ветер отнес звук его голоса в сторону.
Даже на большой дороге я слышал шум моря. На западе, где мелкая вода едва покрывала
песок, оно отливало от берега, взбивая пушистую пену, на востоке, перед устьем, катились
огромные длинные валы; они обрушивались на скалы у входа в гавань, и рев бурунов сливался
с воем колючего ветра, который сносил живые изгороди и гнул долу покрытые почками
деревья.
Я спустился с холма и въехал в город. Людей на улицах почти не было, а те, кого я видел,
шли, согнувшись под ветром, с покрасневшими от холода носами. Я оставил Цыганку в и по
тропинке поднялся к церкви. Луиза пряталась от ветра на паперти между колоннами. Я открыл
тяжелую дверь, и мы вошли в церковь. После ненастья, бушующего за стенами, она казалась
особенно тихой; на нас дохнуло знакомой прохладой, гнетущей, тяжелой, и запахом тления,
какой бывает только в церквах. Мы сели у лежачей мраморной фигуры моего предка в
окружении фигур рыдающих сыновей и дочерей, и я подумал, сколько Эшли рассеяно по нашей
округе - одни лежат здесь, другие в моем собственном приходе, - как они любили, страдали,
как обрели последний приют.
В церкви стояла тишина, и мы инстинктивно заговорили шепотом.
- Я давно переживаю из-за тебя, - сказала Луиза, - с Рождества и даже раньше. Но я не
могла сказать тебе этого. Ты бы не стал слушать.
- Напрасно, - ответил я, - до вчерашнего вечера все шло очень хорошо. Я сам виноват,
что сказал лишнее.
- Ты бы и не сказал, - возразила она, - если бы не верил, что это правда. Она
притворялась с самого начала, и сперва, до ее приезда, ты был к этому готов.
- Она не притворялась, - сказал я, - до последних часов. Если я ошибся, то мне некого
винить, кроме самого себя.
Внезапный ливень с шумом обрушился на южные окна церкви, и в боковом приделе с
высокими колоннами стало еще темнее.
- Зачем она приехала сюда в сентябре? - спросила Луиза. - Зачем проделала весь этот
путь? Чтобы разыскать тебя? Она приехала в Англию, в Корнуолл, с определенной целью. И
добилась своего.
Я повернулся и взглянул на Луизу. Ее серые глаза смотрели открыто и прямо.
- Что ты имеешь в виду? - спросил я.
- Теперь у нее есть деньги, - сказала Луиза. - Ради этого она и отправилась в
путешествие.
Когда я учился в пятом классе в Харроу, мой классный наставник однажды сказал нам,
что истина - это нечто неуловимое, невидимое; иногда, сталкиваясь с ней, мы не узнаем ее, и
обрести и постичь ее дано только старикам на пороге смерти либо очень чистым душой и очень
молодым.
- Ты ошибаешься, - сказал я. - Ты ничего о ней не знаешь. Она - женщина
импульсивная, эмоциональная, ее настроения непредсказуемы и странны, но, видит Бог, не в ее
натуре быть иной. Порыв заставил ее покинуть Флоренцию. Чувство привело ее сюда. Она
осталась, потому что была счастлива и потому что имела право остаться.
Луиза с состраданием посмотрела на меня и положила руку мне на колено.
- Если бы ты не был так уязвим, - сказала она, - миссис Эшли не осталась бы. Она
посетила бы моего отца, заключила бы с ним сделку и уехала. Ты с самого начала неправильно
истолковал ее побуждения.
Я бы скорее смирился, подумал я, вставая, если бы Луиза ударила Рейчел, плюнула ей в
лицо, вцепилась в волосы или в платье. В этом было бы что-то примитивное, животное. Борьба
шла бы на равных. Но сейчас, в тишине церкви, слова ее звучали почти кощунственно, как
клевета.
- Я не могу сидеть здесь и слушать твои слова, - сказал я. - Я хотел найти у тебя
утешение и сочувствие. Если в тебе нет ни того ни другого, оставим этот разговор.
Она тоже встала и взяла меня за руку.
- Неужели ты не видишь, что я стараюсь помочь тебе? - взмолилась она. - Но это
бесполезно: ты слеп и глух ко всему. Если строить планы на несколько месяцев вперед не в
характере миссис Эшли, почему она всю зиму посылала деньги за границу - из недели в
неделю, из месяца в месяц?
- Откуда ты знаешь? - спросил я.
- Такие вещи нельзя скрыть, - ответила она. - Отец на правах твоего опекуна обо всем
узнал от мистера Куча.
- Ну и что из того? - сказал я. - У нее были долги во Флоренции, я всегда знал о них.
Кредиторы требовали уплаты.
- Из страны в страну? - спросила Луиза. - Разве такое возможно? Не думаю. Не
вероятнее ли, что миссис Эшли надеялась сколотить определенную сумму к своему
возвращению и провела здесь зиму лишь потому, что знала, что ты вступишь во владение
деньгами и имением в тот день, когда тебе исполнится двадцать пять лет? Отец уже не будет
твоим опекуном, и она сможет выманить у тебя все, что захочет. Но этого не понадобилось. Ты
подарил ей все, что имел.
Мне не верилось, что у девушки, которую я знал, которой доверял, такой дьявольский ум
и, самое ужасное, что своей логикой и простым здравым смыслом она способна изничтожить
такую же женщину, как она сама.
- Ты сама до этого додумалась или говоришь с голоса своего отца - законника? -
спросил я.
- Отец здесь ни при чем, - сказала она, - тебе известна его скрытность. Он почти
ничего не рассказывает мне. У меня есть собственное мнение.
- С первой вашей встречи ты настроила себя против нее, - сказал я. - - В
воскресенье, в церкви, разве не так? За обедом ты не произнесла ни слова и сидела с надутым
видом. Ты сразу невзлюбила ее.
- А ты? - спросила Луиза. - Помнишь, что ты сказал о ней перед самым ее приездом?
Не могу забыть твоей враждебности по отношению к ней. И не беспричинной.
Рядом с клиросом со скрипом отворилась боковая дверь, и в нее проскользнула маленькая,
похожая на мышь, Элис Табб с метлой в руке. Она украдкой взглянула на нас и скрылась за
кафедрой, но уединение было нарушено.
- Бесполезно, Луиза, - сказал я, - ты не можешь мне помочь.
Луиза посмотрела на меня и выпустила мою руку.
- Значит, ты так сильно любишь ее? - спросила она.
Я отвернулся. Она была девушка, и младше меня, она не могла понять. И никто не мог бы,
кроме Эмброза, который был мертв.
- Что ждет вас обоих в будущем? - спросила Луиза.
Мы шли по проходу между скамьями, и шаги наши глухо отдавались под сводами церкви.
Слабый луч солнца на мгновение осветил нимб над головой святого Петра и тут же погас.
- Я попросил ее выйти за меня замуж, - сказал я. - Просил раз, второй. Я буду просить
еще и еще. Вот мое будущее, если оно тебя интересует.
Я открыл дверь, и мы вышли на паперть. На дереве у церковной ограды, не обращая
внимания на дождь, пел дрозд, и проходивший мимо мальчишка - подручный мясника, с
подносом на плече и фартуком на голове - подсвистывал ему за компанию.
- Когда ты просил ее об этом последний раз? - спросила Луиза.
Я вновь почти физически ощутил знакомую теплоту, увидел зажженные свечи, услышал
дорогой мне смех. И никого рядом, только я и Рейчел. Будто в насмешку над полночью
церковные часы били полдень.
- Утром в мой день рождения, - сказал я Луизе.
Она дождалась последнего удара колокола, громко прозвучавшего над нашими головами.
- Что она тебе сказала?
- Между нами вышло недоразумение, - ответил я. - Я думал, она имеет в виду , тогда
как она имела в виду .
- К этому времени она уже прочла документ?
- Нет. Она прочла его позднее. Позднее в то же утро.
Вдалеке за воротами церкви я увидел грума и догкарт Кендаллов. При виде хозяйской
дочери грум поднял хлыст и спрыгнул на землю. Луиза надела на голову капюшон и застегнула
накидку.
- Значит, она не стала терять времени и, прочтя документ, поехала в Пелин повидаться с
моим отцом, - сказала Луиза.
- Она не совсем поняла его, - сказал я.
- Она поняла его, когда уезжала из Пелина, - сказала Луиза. - Я отлично помню, когда
ее уже ждал экипаж и мы стояли на ступенях, отец сказал ей: . Миссис Эшли улыбнулась ему и
ответила: .
Грум, неся в руках большой зонт, поднимался по тропе. Луиза застегнула перчатки. Еще
одна черная туча стремительно неслась по небу. Деревья гнулись под шквалистым ветром.
- Этот пункт внесли, чтобы гарантировать имение от посягательств постороннего
человека и не дать ему промотать состояние, - сказал я. - Если бы она стала моей женой, он
потерял бы силу.
- Ошибаешься, - сказала Луиза. - Если бы она вышла за тебя замуж, все снова
перешло бы к тебе. Ты не подумал об этом?
- Но даже если и так? Я бы делил с ней каждый пенни. Из-за одного этого пункта она не
отказалась бы выйти за меня, если ты это имеешь в виду.
Серые глаза Луизы внимательно смотрели на меня.
- Жена, - сказала Луиза, - не может пересылать деньги своего мужа за границу, не
может вернуться туда, откуда она родом. Я ничего не имею в виду.
Грум коснулся рукой шляпы и поднял зонт над ее головой. Я спустился за ней по тропе и
усадил в двуколку.
- Я не помогла тебе, - сказала она, - ты считаешь меня безжалостной и жестокой.
Иногда женщина бывает проницательнее мужчины. Прости, что я причинила тебе боль. Я хочу
только одного - чтобы ты снова стал самим собой. - Она наклонилась к груму: - Ну, Томас,
мы возвращаемся в Пелин.
Лошадь тронула, и они стали подниматься по склону холма к большой дороге.
Я пошел в и уселся там в небольшой комнатке. Луиза была права, она не помогла мне. Я
пришел за поддержкой и утешением, но не нашел их. Одни сухие, холодные факты,
искаженные до неузнаваемости. Все, что она говорила, имело бы смысл для того, в ком сильна
жилка законника. Я знал, как скрупулезно взвешивает подобные вещи крестный, не принимая
во внимание человеческое сердце. Не вина Луизы, если она унаследовала его рассудительность
и трезвость.
Я лучше ее знал, что встало между Рейчел и мною. Гранитная плита в лесу над долиной и
все те месяцы, что не я был рядом с Рейчел. . Под влиянием порыва позволила она мне
полюбить себя. Под влиянием порыва оттолкнула. Эмброз испытал это, Эмброз понимал. И ни
для него, ни для меня не могло быть другой женщины, другой жены.
Долго сидел я в холодной комнате . Хоть я и не был голоден, хозяин принес мне
холодную баранину и эль. Наконец я вышел из таверны и остановился у причала, глядя, как
поднявшаяся вода плещется на ступенях. Рыбацкие суденышки раскачивались у своих буев,
какой-то старик вычерпывал воду со дна лодки; он сидел спиной к ветру и не видел, что брызги,
летящие с каждым новым буруном, делают напрасными все его усилия.
Тучи опустились еще ниже, и плащ густого тумана окутал деревья на противоположном
берегу. Если я хотел вернуться домой, не промокнув до нитки и не простудив Цыганку,
следовало поспешить, пока погода не стала еще хуже. Вокруг никого не было видно, все
попрятались по домам. Я вскочил в седло, поднялся на холм, чтобы сократить путь, свернул к
перепутью Четырех Дорог и вскоре выехал на аллею, ведущую к дому. Здесь мы были более
или менее укрыты от ветра, но не успели преодолеть и сотни ярдов, как Цыганка вдруг
споткнулась и захромала. Из опасения лишних слухов я не заехал в сторожку, чтобы извлечь
камешек, застрявший между копытом и подковой, а спешился и осторожно повел лошадь к
дому.
Ураган разбросал по тропе обломанные ветви; деревья, еще вчера застывшие в сонном
покое, раскачивались из стороны в сторону, отрясая мелкие капли дождя. Из болотистой
долины поднималось белое облако тумана; я задрожал и только теперь понял, что весь день,
весь этот бесконечный день, меня трясло от холода - и в церкви, пока я сидел там с Луизой, и
в комнате с погасшим камином в . Со вчерашнего дня мир изменился.
Я вывел Цыганку на тропу, по которой шел вчера с Рейчел. Вокруг берез, там, где мы
собирали цветы, еще были видны наши следы. Пучки первоцвета, грустные, поникшие,
сиротливо лежали на мокром мху. Казалось, дороге не будет конца. Цыганка заметно хромала,
и я вел ее под уздцы. Моросящий дождь попадал за воротник моей куртки и холодил спину.
Подходя к дому, я чувствовал такую усталость, что, даже не поздоровавшись с
Веллингтоном, молча бросил ему поводья и ушел, оставив его смотреть мне вслед
вытаращенными от удивления глазами. Видит Бог, после вчерашнего вечера я не имел ни
малейшего желания пить ничего, кроме воды, но я слишком устал и промок и подумал, что
глоток коньяка, пусть и невыдержанного, может согреть меня. Когда я вошел в столовую,
молодой Джон накрывал стол к обеду. Он вышел в буфетную за рюмкой, и, ожидая его, я
заметил, что на столе стоят три прибора. Когда он вернулся, я показал на них рукой:
- Почему три?
- Мисс Паско, - ответил он, - она здесь с часу дня. Госпожа поехала навестить их
утром, вскоре после того как вы ушли. Она привезла с собой мисс Паско. Она приехала
погостить.
Ничего не понимая, я уставился на молодого Джона:
- Мисс Паско приехала погостить?
- Да, сэр, - ответил он. - Мисс Мэри Паско, та самая, которая преподает в воскресной
школе. Все утро мы занимались тем, что готовили для нее розовую комнату. Она сейчас с
госпожой в будуаре.
Он продолжал накрывать стол, а я, забыв про коньяк, поставил рюмку на буфет и
поднялся к себе. На столе в моей комнате лежала записка, написанная Рейчел. Я развернул ее.
Обращения не было, только дата:
Не может быть! Это неправда... Как часто мы вместе смеялись над девицами Паско,
особенно над не в меру болтливой Мэри, вечно занятой вышиванием и посещением бедняков,
которых лучше оставить в покое, Мэри - наиболее дородным и примитивным изданием своей
матери! Шутки ради - - да, Рейчел могла бы пригласить ее шутки ради, но не больше чем на
обед, чтобы с противоположного конца стола наблюдать за угрюмым выражением моего лица;
однако записка была отнюдь не шутливой.
Я вышел на площадку лестницы и увидел, что дверь розовой спальни открыта. Никакой
ошибки. В камине горел огонь, на стуле лежали туфли и оберточная бумага, по всей комнате
были разбросаны совершенно чужие расчески, книги и разные мелочи, а дверь в комнаты
Рейчел, обычно закрытая, была широко распахнута. Я даже слышал приглушенные голоса,
долетавшие из будуара. Так вот оно, мое наказание! Вот она, моя опала! Мэри Паско
приглашена, чтобы служить барьером между Рейчел и мной, чтобы мы больше не могли
оставаться наедине, как она и писала в записке.
Сперва меня захлестнул приступ гнева, я не знал, как удержаться от того, чтобы не войти
в будуар, не схватить Мэри Паско за плечи, не велеть немедленно собираться и тут же не
отправить ее с Веллингтоном к себе домой. Как Рейчел посмела пригласить ее в мой дом под
предлогом, будто она больше не может оставаться со мной вдвоем, предлогом надуманным,
жалким, оскорбительным? Неужели я обречен на общество Мэри Паско в столовой, Мэри
Паско в библиотеке и в гостиной, Мэри Паско в парке, в саду, Мэри Паско в будуаре Рейчел,
обречен всегда и везде слушать бесконечную женскую болтовню, которую я терпел только на
воскресных обедах, и то в силу давней привычки?
Я пошел по коридору; я не переоделся и был во всем мокром. Я открыл дверь будуара.
Рейчел сидела в своем кресле, Мэри Паско - на скамеечке, и они вместе разглядывали
огромный том с гравюрами итальянских садов.
- Так вы вернулись? - сказала Рейчел. - Ну и день вы выбрали для верховой прогулки!
Когда я ехала к дому викария, экипаж чуть не сдуло с дороги. Как видите, мы имеем
удовольствие принимать Мэри у себя в гостях. Она уже почти освоилась. Я очень рада.
Мэри Паско хихикнула.
- Это был такой сюрприз, мистер Эшли, - сказала она, - когда ваша кузина приехала
забрать меня! Остальные позеленели от зависти. Мне просто не верится, и все же я здесь. Как
приятно и уютно сидеть в будуаре... Даже приятней, чем внизу. Ваша кузина говорит, что вы
всегда сидите здесь по вечерам. Вы играете в крибидж? Я без ума от крибиджа. Если вы не
умеете играть, я с удовольствием научу вас обоих.
- Филипп не увлекается азартными играми, - сказала Рейчел. - Он предпочитает
сидеть и молча курить трубку. Мы будем играть с вами вдвоем, Мэри.
Она посмотрела на меня поверх головы мисс Паско. Нет, это не шутка. По ее серьезному
взгляду я понял, что она все как следует обдумала.
- Могу я поговорить с вами наедине? - резко спросил я.
- Не вижу в этом необходимости, - ответила она. - При Мэри вы можете спокойно
говорить все что угодно.
Дочь викария поспешно поднялась на ноги.
- Ах, прошу вас, - сказала она, - я совсем не хочу вам мешать. Мне нетрудно уйти в
свою комнату.
- Оставьте двери открытыми, Мэри, чтобы услышать, если я позову вас, - сказала
Рейчел, не сводя с меня пристального враждебного взгляда.
- Да, конечно, миссис Эшли, - сказала Мэри Паско. И прошмыгнула мимо меня,
оставив все двери открытыми.
- Зачем вы это сделали? - спросил я Рейчел.
- Вы отлично знаете, зачем, - ответила она. - В записке я вам все объяснила.
- Сколько времени она здесь пробудет?
- Столько, сколько я сочту нужным.
- Больше одного дня вы не выдержите ее компании. Вы доведете себя до безумия. И
меня тоже.
- Ошибаетесь. Мэри Паско - хорошая, безобидная девушка. Если я не буду
расположена к беседе, то не стану с ней разговаривать. Во всяком случае, ее присутствие в доме
позволит мне чувствовать себя в известной безопасности. Кроме того, пришло время поступить
так. По - старому продолжаться не могло бы, особенно после вашей выходки за столом. Об
этом сказал мне и ваш крестный перед отъездом.
- Что он сказал?
- Сказал, что мой затянувшийся визит породил немало сплетен, которые едва ли утихнут
после ваших хвастливых заявлений о нашем браке. Не знаю, с кем вы еще говорили о нем.
Мэри Паско заставит замолчать досужих болтунов. Я позабочусь об этом.
Неужели причиной такой перемены, такой жестокой враждебности было заявление,
которое я позволил себе накануне вечером?
- Рейчел, - сказал я. - Подобные дела не обсуждаются наспех при открытых дверях.
Молю вас, выслушайте меня, позвольте мне поговорить с вами наедине после обеда, когда
Мэри Паско уйдет спать.
- Вчера вечером вы угрожали мне, - сказала она. - Одного раза достаточно. Нам
нечего обсуждать. А теперь можете уйти, если хотите. Или оставайтесь играть в крибидж с
Мэри Паско.
И она снова склонилась над книгой о садах. Я вышел из будуара. Ничего другого мне не
оставалось. Вот оно, наказание за краткий миг, когда прошлым вечером я сжал пальцами ее
горло. Поступок, о котором я тут же пожалел, в котором раскаялся, был непростителен. И вот
она - расплата. Мой гнев угас так же быстро, как вспыхнул, и на смену ему пришли тяжелое
отупение и отчаяние. О Боже, что я наделал?!
Еще совсем недавно, всего несколько часов назад, мы были счастливы. Ликование, с
каким я встретил свой день рождения, прошло; я сам спугнул волшебный сон, приоткрывший
мне двери. Когда я сидел в холодной комнате , мне казалось, что через несколько недель я,
возможно, и сумею добиться согласия Рейчел стать моей женой. Если не сейчас, то
впоследствии; если не впоследствии, то какое это имеет значение, пока мы вместе, пока мы
любим друг друга, как в утро моего дня рождения. Ей решать, ей выбирать, но ведь она не
откажет? Когда я вернулся домой, надежда еще жила во мне. И вот посторонний, третье лицо, и
все то же непонимание. Стоя в своей комнате, я вскоре услышал приближение их голосов в
коридоре, затем шорох платьев по ступеням лестницы. Чуть позже я подумал, что они,
наверное, переоделись к обеду. Я знал, что сидеть с ними за столом свыше моих сил. Пусть
обедают одни. К тому же я не был голоден; я очень замерз, ноги и руки одеревенели. Видимо, я
простудился, и мне лучше остаться в своей комнате. Я позвонил и велел молодому Джону
передать мои извинения за то, что я не спущусь к обеду, а сразу лягу в постель. Как я и
опасался, внизу забеспокоились, и ко мне поднялся Сиком. Лицо его было встревожено.
- Вам нездоровится, мистер Филипп, сэр? - спросил он. - Могу я предложить
горчичную ванну и горячий грог? Вот что значит выезжать верхом в такую погоду!
- Ничего, Сиком, благодарю вас, - ответил я. - Просто я немного устал.
- И обедать не будете, мистер Филипп? Сегодня у нас дичь и яблочный пирог. Все уже
готово. Обе дамы сейчас в гостиной.
- Нет, Сиком. Я плохо спал эту ночь. Утром мне станет лучше.
- Я передам госпоже, - сказал он. - Она очень огорчится.
По крайней мере, оставаясь в своей комнате, я, возможно, увижусь с Рейчел наедине.
Может быть, после обеда она зайдет справиться о моем самочувствии...
Я разделся и лег в постель. Должно быть, я действительно простудился. Простыни
казались мне ледяными, я откинул их и забрался под одеяло. Я весь окоченел, в голове стучало
- никогда прежде я не испытывал ничего подобного. Я лежал и ждал, когда они кончат
обедать. Я слышал, как они прошли через холл в столовую, не переставая разговаривать - хотя
бы от этого я был избавлен, - затем, после долгого перерыва, вернулись в гостиную.
Где-то после восьми часов я услышал, как они поднимаются по лестнице. Я сел в кровати
и накинул на плечи куртку. Быть может, она выберет именно этот момент, чтобы зайти ко мне.
Несмотря на грубое шерстяное одеяло, мне все еще было холодно, ноги и шея ныли, голова
горела как в огне.
Я ждал, но она не пришла. Очевидно, они сидели в будуаре. Я слышал, как часы пробили
девять, затем десять, одиннадцать. После одиннадцати я понял, что она не намерена заходить ко
мне. Значит, пренебрежение - не что иное, как часть наказания, которому меня подвергли.
Я встал с кровати и вышел в коридор. Они уже разошлись по своим комнатам: я слышал,
как Мэри Паско ходит по розовой спальне, время от времени противно покашливая, чтобы
прочистить горло, - еще одна привычка, которую она переняла у матери.
Я прошел по коридору к комнате Рейчел. Я положил пальцы на ручку двери и повернул
ее. Но дверь не открылась. Она была заперта. Я осторожно постучал. Рейчел не ответила. Я
медленно вернулся в свою комнату, лег в постель и долго лежал без сна. Согреться мне так и не
удалось.
Помню, что утром я оделся, но совершенно не помню, как молодой Джон разбудил меня,
как я завтракал; запомнилась лишь страшная головная боль и прострелы в шее. Я пошел в
контору и сел за стол. Я не писал писем. Ни с кем не встречался. Вскоре после двенадцати ко
мне вошел Сиком сказать, что дамы ждут меня к ленчу. Я ответил, что не хочу никакого лен
...Закладка в соц.сетях
