Жанр: Детектив
Моя кузина рейчел
...аль, что я застал вас в постели, - сказал я. - В чем дело?
- Все тот же кашель, мистер Филипп, сэр, который одолевает меня каждую весну, -
ответил он. - До меня он мучил моего отца, и однажды весной он сведет меня в могилу, как
свел его.
- Чепуха, Сэм, - сказал я, - все это россказни, будто сын умрет от того же, от чего
отец.
Сэм покачал головой.
- В них есть доля истины, сэр, - возразил он. - Вам это тоже известно. А как же
мистер Эмброз и его отец, старый джентльмен, ваш дядя? Болезнь мозга обоих свела в могилу.
Супротив природы не пойдешь. И у скота я замечал то же самое.
Я промолчал, недоумевая, откуда Сэму известно, какая болезнь свела Эмброза в могилу. Я
никому не говорил об этом. Невероятно, с какой скоростью распространяются слухи в наших
краях.
- Вам надо послать дочь к миссис Эшли и попросить настоя от кашля. Она хорошо
разбирается в таких делах. Эвкалиптовое масло - одно из ее лекарств.
- Пошлю, мистер Филипп, обязательно пошлю, - сказал он, - но мне сдается, я
правильно сделал, попросив, чтобы сперва вы сами пришли по делу касательно письма.
Он понизил голос, и на его лице отразились соответствующие случаю важность и
озабоченность.
- Какого письма, Сэм? - спросил я.
- Мистер Филипп, на Рождество вы и миссис Эшли подарили некоторым из нас одежду и
прочие вещи покойного господина. И как же все мы гордимся, что получили поровну! Так вот,
сюртук, который вы видите на кровати, достался мне.
Он сделал паузу и прикоснулся к сюртуку с выражением такого же благоговения на лице,
с каким получил его.
- Так вот, - продолжал Сэм, - я и говорю дочке, что если бы у нас был стеклянный
сундук, мы положили бы его туда, но она ответила, чтобы я не болтал глупостей, что сюртук
для того и придуман, чтобы его носили. Ну уж носить-то я его не буду, мистер Филипп. Это
выглядело бы слишком самонадеянно с моей стороны, если вы понимаете меня, сэр. Так что я
убрал сюртук вон в тот шкаф и время от времени вынимал, чтобы поглядеть на него. Потом,
когда меня прихватил этот чертов кашель и я слег, не знаю, как оно вышло, но мне пришла
фантазия надеть его. Прямо так, сидя на кровати, как вы сейчас меня видите. Сюртук почти
ничего не весит, и в нем покойно спине. Вчера, мистер Филипп, я так и сделал. Тогда-то я и
нашел письмо.
Он замолчал и, порывшись под подушкой, вытащил небольшой пакет.
- А случилось вот что, мистер Филипп, - продолжал он. - Должно быть, письмо
провалилось за подкладку. Тот, кто складывал или заворачивал сюртук, ни за что бы не заметил
письма. Заметил бы только тот, кто стал бы, как я, разглаживать его руками, с трудом веря, что
он на моих плечах. Я почувствовал хруст под пальцами и отважился вспороть подкладку
ножом. И вот те на, сэр. Письмо, ясно как день, письмо. Запечатанное и адресованное вам
самим мистером Эмброзом. Я издавна знаю его руку. Я так и обомлел, наткнувшись на него.
Понимаете, сэр, мне почудилось, будто я получил весточку от покойника.
Сэм протянул мне письмо. Оно было надписано самим Эмброзом. Я смотрел на знакомый
почерк, и у меня щемило сердце.
- Вы правильно поступили, Сэм, - сказал я, - правильно, что послали за мной.
Благодарю вас.
- Какие там благодарности, мистер Филипп, - ответил он. - Вам не за что меня
благодарить. Но я вот подумал: может быть, письмо не просто так пролежало там все эти
месяцы и попало к вам с таким опозданием. И бедный господин уже мертвый пожелал, чтобы
оно нашлось. Может быть, читая его, вы подумаете о том же. Поэтому я и решил, что лучше
мне самому сказать вам о нем, чем посылать в замок дочку.
Я положил письмо в карман, еще раз поблагодарил Сэма и, прежде чем уйти, поговорил с
ним минут пять. Не знаю, что именно, возможно, интуиция заставила меня попросить его
никому ни о чем не рассказывать, даже дочери. Свою просьбу я объяснил так, как он сам
подсказал, - уважением к памяти покойного. Он пообещал, и я вышел.
Домой я вернулся не сразу; лесом поднялся к тропе, которая бежит над имением по
границе с Тренантскими акрами и лесной аллеей. Эту тропу Эмброз любил больше других. Не
считая маяка, расположенного южнее, она являлась самым высоким пунктом наших земель, и с
нее открывается прекрасный вид на море за сбегающим вниз лесом и долиной. Деревья,
посаженные Эмброзом и еще раньше его отцом, не мешали любоваться панорамой, а в мае
землю устилал ковер колокольчиков. Там, где тропа взлетает над лесом, прежде чем нырнуть к
спуску в долину и к дому лесничего, Эмброз поставил гранитную плиту. .
Велев установить ее, он и помыслить не мог, что будет лежать не в семейном склепе, а на
протестантском кладбище во Флоренции. На плите он витиеватыми буквами процарапал
названия стран, по которым путешествовал, а в самом низу - довольно нескладное
стихотворение, которое всякий раз, когда мы вместе смотрели на него, вызывало у нас смех.
Возможно, это и глупо, но я верю, что в глубине души Эмброз хотел покоиться здесь; в
последнюю зиму, проведенную им за границей, я часто поднимался сюда через лес, чтобы
постоять перед глыбой гранита и полюбоваться видом, который он так любил.
Я подошел к гранитной плите и немного постоял, положив на нее руки. Я не мог
решиться. Внизу, над трубой дома лесничего, вился легкий дымок, и собака, в отсутствие
хозяина сидевшая на цепи, время от времени лаяла в пустоту, может быть, для того, чтобы
звуками собственного голоса скрасить одиночество. Яркие краски дня померкли, повеяло
холодом. Тучи заволокли небо. Вдали по склону Ланклийских холмов стада спускались на
водопой к болотам под лесом; еще недавно искрящиеся в лучах солнца воды бухты потемненли
и сделались иссиня-серыми. Легкий ветерок с моря шелестел в ветвях деревьев у меня под
ногами. Я сел рядом с плитой и, вынув письмо, положил его на колено вниз адресом. Красная
печать, оттиснутая перстнем Эмброза с изображением головы альпийской вороны, приковывала
мой взгляд. Пакет был нетолстый. В нем лежало только письмо. Ничего, кроме письма, которое
я не хотел читать. Не могу сказать, какое дурное предчувствие удерживало меня, какой
трусливый инстинкт подсказывал, чтобы я, как страус, спрятал голову в песок. Эмброз был
мертв, и прошлое умерло вместе с ним. Мне предстояло строить собственную жизнь, следовать
собственной воле. В письме могли быть более подробные упоминания о том, что я решил
забыть. Эмброз уже называл Рейчел расточительной, он мог вновь употребить этот эпитет или
даже привести более убедительные для меня доводы. Должно быть, я и сам за несколько
месяцев истратил на дом больше, чем Эмброз за многие годы. И не считал это предательством.
Но не читать письмо... Что он сказал бы на это? Если бы я разорвал его на мелкие клочки,
развеял их по ветру и так и не узнал бы его содержания, стал ли бы Эмброз осуждать меня? Я
вертел письмо в руках, взвешивал на ладони. Читать или не читать? Боже, как я хотел, чтобы
передо мной не стоял такой выбор... Там, дома, моя преданность ей не подлежала сомнению. В
будуаре, где я не сводил глаз с ее лица, ловил каждое движение ее рук, ее улыбку, внимал ее
голосу, никакое письмо не нарушило бы моего покоя. Но здесь, в лесу, возле гранитной плиты,
где мы так часто стояли вместе, я и Эмброз, с той самой тростью в руке, с которой теперь ходил
я, в той самой куртке, которую я почти не снимал с плеч, - здесь его власть была гораздо
сильнее. Как маленький мальчик молится, чтобы на его день рождения выдалась хорошая
погода, так и я обратил к Богу молитву, чтобы в письме не оказалось ничего, способного
нарушить мой душевный покой, и... вскрыл его. Оно было датировано апрелем прошлого года
и, следовательно, написано за три месяца до смерти Эмброза.
по этой причине я не писал тебе, а когда писал - то, поверь, мне известно, сколь мало ты
мог понять из моих слов. Я был нездоров, меня мучила лихорадка, мучили головные боли.
Сейчас мне лучше. Не знаю, надолго ли. Лихорадка может возобновиться, головные боли тоже,
а когда я оказываюсь в их власти, то не отвечаю ни за свои слова, ни за поступки. Уж это я знаю
наверняка.
Но я не уверен в причине. Филипп, дорогой мальчик, я очень встревожен. И это мягко
сказано. Моя душа переживает агонию. Я писал тебе, кажется, зимой, но вскоре заболел и не
помню, что сталось с тем письмом. Вполне возможно, я уничтожил его, поддавшись
настроению. Кажется, я писал тебе о ее недостатке, который очень беспокоит меня. Не могу
сказать, наследственный он или нет, но полагаю, что да, а также думаю, что неудачная
беременность причинила ей непоправимый вред.
Кстати, в своих письмах я скрыл это от тебя - тогда мы были слишком потрясены. Что
касается меня, то у меня есть ты, и это приносит мне утешение. Но женщина чувствует глубже.
Как ты можешь догадаться, она думала о будущем, строила планы, но когда через четыре с
половиной месяца все рухнуло, да к тому же врач сказал ей, что у нее больше не будет детей,
горе ее было безмерно, гораздо глубже, чем мое. Могу поклясться, она изменилась именно с
той поры. Ее расточительность возрастала, и она начала отдаляться от меня. Вскоре я
почувствовал в ней склонность к различного рода уловкам, ко лжи. Все это было так не похоже
на ее теплоту и сердечность в первое время после замужества! Шел месяц за месяцем, и я все
чаще замечал, что за советами она предпочитает обращаться не ко мне, а к человеку, о котором
я уже писал в своих письмах, к синьору Райнальди, другу и, как я полагаю, поверенному
Сангаллетти. По-моему, этот человек оказывает на нее пагубное влияние. Я подозреваю, что он
влюблен в нее еще с той поры, когда Сангаллетти был жив, и хоть я до самого последнего,
недавнего времени ни на миг не допускал, что он ей интересен, сейчас я не так в этом уверен.
При упоминании его имени на ее глаза набегает тень, в голосе появляется особая интонация,
что пробуждает во мне самые ужасные подозрения.
Я часто замечал, что воспитание, данное ей незадачливыми родителями, образ жизни,
который она вела до и во время своего первого замужества и который мы оба обходили
молчанием, привили ей манеру поведения, весьма отличную от той, что принята у нас дома.
Узы брака не обязательно святы. Кажется, у меня даже есть доказательства того, что он дает ей
деньги. Деньги, да простит мне Господь такие слова, в настоящее время - единственный путь
к ее сердцу. Я уверен: если бы она не потеряла ребенка, ничего подобного не было бы, и всем
сердцем сожалею, что послушал врача, когда он отговаривал нас от путешествия, и не привез ее
домой. Мы были бы теперь с тобой и жили бы в полном согласии.
Иногда она снова становится собою прежней, и тогда все хорошо, настолько хорошо, что
у меня такое ощущение, будто после кошмарного сна я вновь пробудился к счастью первых
месяцев нашей совместной жизни. Затем слово, поступок - и вновь все потеряно. Я спускаюсь
на террасу и застаю там Райнальди. При виде меня они замолкают, и мне остается лишь
догадываться, о чем они беседовали. Однажды, когда она ушла в дом и я остался наедине с
Райнальди, он неожиданно резко спросил меня про завещание. Как-то раз он случайно видел
его перед нашей свадьбой. Он сказал мне, что при теперешнем положении вещей, если я умру,
то оставлю жену без наследства. Я знал об этом и даже сам составил завещание, исправляющее
ошибку; я поставил бы под ним свою подпись и засвидетельствовал бы ее, если бы мог быть
уверен в том, что ее расточительность - явление временное и не пустило глубоких корней.
Между прочим, по новому завещанию она получила бы дом и имение в пожизненное
пользование с условием, что управление ими полностью поручается тебе, а после ее смерти они
переходят в твое владение. Оно еще не подписано по причине, о которой я уже сказал тебе.
Заметь, именно Райнальди спросил меня про завещание. Райнальди обратил мое внимание
на упущение в том варианте, который сейчас имеет законную силу. Она не заговаривает со
мной на эту тему. Может быть, они обсуждали ее вдвоем? О чем они разговаривают, когда меня
нет поблизости?
Вопрос о завещании встал в марте. Признаться, я был тогда нездоров, почти ослеп от
головной боли, и, быть может, Райнальди, со свойственной ему холодной расчетливостью,
заговорил о нем, полагая, что я могу умереть. Возможно, так оно и есть. Возможно, они не
обсуждали его между собой. Я не могу это проверить. Я часто ловлю на себе ее взгляд,
настороженный, странный. А когда я обнимаю ее, у меня возникает чувство, будто она чего-то
боится. Но чего... кого?
Два дня назад, что, собственно, и побудило меня непременно написать тебе об этом, со
мной случился приступ той же лихорадки, что свалила меня в марте. Совершенно неожиданный
приступ. Начинаются резкие боли, тошнота, которые вскоре сменяются таким возбуждением,
что я впадаю в неистовство и едва держусь на ногах от слабости и головокружения. Это, в свою
очередь, проходит, на меня нападает неодолимая сонливость, и я падаю на пол или на кровать,
не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Не припомню, чтобы такое бывало с моим отцом.
Головные боли - да, некоторая неуравновешенность - да, но не остальные симптомы.
Филипп, мальчик мой, единственное существо в мире, которому я могу довериться,
скажи, что это значит, и, если можешь, приезжай ко мне. Ничего не говори Нику Кендаллу. Ни
слова не говори ни одной живой душе. Но главное - ничего не пиши в ответ, просто приезжай.
Одна мысль преследует меня и не дает мне покоя. Неужели они пытаются отравить меня?
Эмброз].
Я сложил письмо. Собака внизу перестала лаять. Я слышал, как лесничий отворил калитку
и пес заскулил, приветствуя хозяина; услышал голоса в доме, стук ведра, шум закрывшейся
двери. С деревьев на противоположном холме поднялись галки. Громко крича, они покружили
в воздухе, темной тучей перелетели к деревьям у болота и уселись на их верхушках.
Я не разорвал письмо. Под гранитной плитой я выкопал ямку, вложил письмо в записную
книжку и похоронил ее глубоко в темной земле. Я разровнял землю руками, спустился с холма,
миновал лес и вышел на нижнюю аллею. Окольным путем поднимаясь к дому, я слышал смех и
болтовню людей, возвращавшихся после работы домой. Я немного постоял, наблюдая, как они
устало бредут через парк. Леса на стене дома, где они работали весь день, выглядели
безжизненными и голыми. Я вошел в дом через черный ход со двора, и, как только мои шаги
застучали по каменным плитам, из комнаты дворецкого мне навстречу вышел Сиком. У него
было испуганное лицо.
- Как я рад, что вы наконец вернулись, сэр, - сказал он. - Госпожа давно спрашивает
вас. С беднягой Доном беда. Госпожа очень встревожена.
- Беда? - спросил я. - Что случилось?
- С крыши на него упала большая плита шифера. Вы ведь знаете, в последнее время он
почти оглох и все лежал на солнышке под окнами библиотеки. Шифер, должно быть, упал ему
на спину. Он не может двигаться.
Я пошел в библиотеку. Рейчел сидела на полу, держа на коленях голову Дона. Когда я
вошел, она подняла глаза.
- Они убили его, - сказала она. - Он умирает. Почему вы так задержались? Если бы вы
были здесь, этого не случилось бы.
Ее слова отозвались в моей душе эхом чего-то давно забытого. Но чего именно, я не мог
вспомнить.
Сиком вышел, и мы остались одни. По ее лицу текли слезы.
- Дон принадлежал вам, и только вам, - проговорила она. - Вы выросли вместе. Мне
невыносимо видеть, как он умирает.
Я подошел и опустился рядом с ней на колени. Я сознавал, что думаю не о письме,
погребенном глубоко под гранитной плитой, не о бедном умирающем Доне, чье обмякшее,
вытянувшееся тело неподвижно лежало между нами. Думал я только об одном. О том, что
впервые с тех пор, как Рейчел приехала в мой дом, она скорбит не об Эмброзе, а обо мне.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Мы просидели с Доном весь вечер. Я пообедал, Рейчел кусок не шел в горло. Дон умер
незадолго до полуночи. Я вынес его и накрыл труп: мы решили вместе похоронить его на
следующий день в саду. Когда я возвратился, библиотека была пуста - Рейчел поднялась
наверх. Я прошел по коридору в будуар. Она сидела, устремив взгляд в огонь, глаза ее были
влажны. Я сел рядом с ней и взял ее руки в свои.
- Я думаю, он не страдал, - сказал я. - Думаю, он не чувствовал боли.
- Пятнадцать долгих лет... - сказала она. - Маленький десятилетний мальчик в свой
день рождения открывает праздничный пирог, и он лежит в нем, положив голову на лапы. Эта
сцена часто стоит у меня перед глазами.
- Через три недели, - проговорил я, - снова день рождения. Мне исполнится двадцать
пять лет. Знаете, что произойдет в этот день?
- Сбудутся все желания, - ответила она. - Во всяком случае, так говорила мне мать,
когда я была молода. А чего желаете вы, Филипп?
Я ответил не сразу. Как и она, я уставился в огонь.
- Придет время - узнаете.
Ее рука, в кольцах, белая, неподвижная, лежала в моей.
- Когда мне исполнится двадцать пять лет, - заговорил я, - имение и имущество
семейства Эшли выйдут из-под опеки Ника Кендалла. Они станут моими, и я буду волен
распоряжаться ими по своему усмотрению. Жемчужное колье, другие драгоценности, которые
сейчас лежат в банке, - - все это я смогу отдать вам.
- Нет, Филипп, - сказала она, - я не приму их. Вы должны сохранить их для своей
жены. Я знаю, пока у вас нет желания жениться, но, возможно, вы передумаете.
Я отлично знал, что именно мне не терпится сказать ей, но не осмеливался. Вместо этого я
наклонился, поцеловал ей руку и отошел.
- Лишь по недоразумению, - сказал я, - драгоценности сегодня не ваши. И не только
драгоценности, а все. Дом, деньги, имение. Вы это прекрасно знаете.
По ее лицу пробежала тень. Она отвернулась от огня и откинулась на спинку кресла. Ее
пальцы начали нервно теребить кольца.
- Не будем об этом говорить. Если произошло недоразумение, то я с ним свыклась.
- Вы, может быть, и свыклись, но я не свыкся.
Я встал и, повернувшись спиной к камину, посмотрел на нее; теперь я знал, что делать.
- Что вы имеете ввиду? - спросила она, подняв на меня глаза, затуманенные горькими
воспоминаниями.
- Не важно, - ответил я, - узнаете через три недели.
- Через три недели, - сказала она, - сразу же после вашего дня рождения, я должна
буду вас покинуть.
Вот она и произнесла слова, которых я давно ждал и боялся. Но теперь, когда у меня в
голове созрел план, слова эти почти не имели значения.
- Почему? - спросил я.
- Я и так слишком надолго задержалась, - ответила она.
- Скажите, как бы вы поступили, - спросил я, - если бы Эмброз оставил завещание, по
которому все имущество переходило бы к вам в пожизненное владение при условии, что, пока
вы живы, я буду присматривать за имением и управлять им для вас?
Ее глаза вспыхнули, и она поспешно отвела их к огню.
- Как бы я поступила? - спросила она. - Что вы хотите этим сказать?
- Вы бы стали здесь жить? Вы бы выставили меня?
- Выставила вас? - воскликнула она. - Из вашего собственного дома? О, Филипп, как
вы можете задавать такие вопросы?
- Вы бы тогда остались? Вы жили бы здесь, в этом доме, и, в известном смысле, держали
бы меня у себя на службе? Мы жили бы здесь вместе, как живем сейчас?
- Да, - сказала она. - Да, пожалуй. Я об этом никогда не думала. Но тогда все было бы
иначе. Не надо сравнивать.
- В чем иначе?
Она всплеснула руками:
- Как мне вам объяснить? Неужели вы не понимаете, что при нынешних обстоятельствах
мое пребывание в вашем доме выглядит весьма двусмысленно просто потому, что я женщина.
Ваш крестный первый согласился бы со мной. Он ничего не говорил, но я уверена: он считает,
что мне пора уезжать. Если бы дом был моим, а вы, по вашему выражению, состояли бы у меня
на службе, все выглядело бы совершенно иначе. Я была бы миссис Эшли, а вы - моим
наследником. Но вышло так, что теперь вы - Филипп Эшли, а я - родственница, живущая
вашими щедротами. Между тем и другим огромная разница, дорогой.
- Совершенно верно, - согласился я.
- И значит, - сказала она, - не будем больше говорить об этом.
- Нет, будем говорить, - сказал я, - поскольку это дело чрезвычайной важности. Что
случилось с завещанием?
- Каким завещанием?
- Завещанием, которое Эмброз составил, но не подписал, в котором он оставляет все
имущество вам?
Я заметил в ее взгляде еще большую тревогу.
- Как вы узнали про это завещание? Я вам о нем не рассказывала.
Порою ложь бывает во спасение, и я прибег к ней.
- Я всегда знал, что оно должно существовать, - ответил я, - но, видимо, осталось
неподписанным и, следовательно, с точки зрения закона, лишено юридической силы. Зайду еще
дальше в своих предположениях и скажу, что завещание находится здесь, при вас.
То был выстрел наугад, но он попал в цель. Она инстинктивно бросила взгляд на
небольшое бюро, затем на стену и снова на меня.
- Чего вы добиваетесь? - спросила она.
- Ничего, кроме подтверждения, что оно существует.
После некоторого колебания она пожала плечами.
- Хорошо. Да, существует, - ответила она. - Но оно ничего не меняет. Завещание не
было подписано.
- Могу я его увидеть? - спросил я.
Она долго молча смотрела на меня. Было ясно, что она смущена и, пожалуй, встревожена.
Она встала с кресла, подошла к бюро и, помедлив в нерешительности, снова взглянула на меня.
- С чего вдруг все это? - спросила она. - Почему мы никак не можем оставить
прошлое в покое? В тот вечер в библиотеке вы обещали, что мы так и сделаем.
- Вы обещали тогда, что останетесь, - ответил я.
Давать мне завещание или нет - выбор был за ней. Я подумал о выборе, сделанном мною
днем у гранитной плиты. К добру или к беде, но я решил прочесть письмо Эмброза. Теперь ей
предстояло принять решение. Она достала ключ и открыла выдвижной ящик бюро. Из ящика
она вынула лист бумаги и протянула его мне.
- Если вам так хочется - читайте, - сказала она.
Бумага была исписана почерком Эмброза, более четким и разборчивым, чем письмо,
которое я прочел днем. На месте даты значился ноябрь позапрошлого года - к тому времени
они были женаты семь месяцев. Заголовок гласил: . Содержание было именно таким, как он
описал в письме ко мне. Имение и все имущество отходило к Рейчел в пожизненное владение с
условием, что я буду управлять ими при ее жизни, и после ее смерти переходило к старшему из
детей от их брака, а в случае отсутствия таковых - ко мне.
- Могу я снять с него копию? - спросил я.
- Делайте что хотите, - ответила Рейчел. Она была бледна, и по ее равнодушному тону
могло показаться, будто ей это совершенно безразлично. - С прошлым покончено, Филипп, и
нет смысла говорить о нем.
- Я пока оставлю завещание у себя и заодно сниму с него копию.
Я сел к бюро и, взяв перо и бумагу, принялся за дело. Она полулежала в кресле, подперев
голову рукой.
Я знал, что должен иметь подтверждение всему, о чем писал Эмброз, и хотя каждое слово,
которое мне пришлось произнести, вызывало у меня отвращение, я все-таки заставил себя
обратиться к ней с вопросом. Перо скрипело по бумаге; снятие копии с завещания было не
более чем предлог: я мог не смотреть на нее.
- Я вижу, что оно датировано ноябрем, - сказал я. - У вас есть какие-нибудь
соображения, почему Эмброз именно в этом месяце составил завещание? Ведь вы обвенчались
в апреле.
Она не спешила с ответом, и я вдруг подумал о том, что, должно быть, испытывает
хирург, зондируя едва затянувшуюся рану.
- Не знаю, почему он написал его в ноябре, - наконец проговорила Рейчел. - В то
время ни он, ни я не думали о смерти. Скорее, наоборот. Это было самое счастливое время из
всех полутора лет, что мы провели вместе.
- Да, - сказал я, беря чистый лист бумаги, - он писал мне.
- Эмброз писал вам? Но я просила его не делать этого. Я боялась, что вы неправильно
его поймете и почувствуете себя в некотором смысле ущемленным. С вашей стороны это было
бы вполне естественно. Он обещал сохранить завещание в тайне. Ну а потом случилось так, что
оно утратило всякое значение.
Ее голос звучал глухо, монотонно. В конце концов, когда хирург зондирует рану, то
страдалец, возможно, вяло говорит ему, что не чувствует боли. , - написал Эмброз в письме,
которое теперь погребено под гранитной плитой. Царапая пером на бумаге, я увидел, что
вывожу слова:
- В результате, - сказал я, - завещание так и не было подписано.
- Да. Эмброз оставил его таким, каким вы его видите.
Я кончил писать. Сложил завещание и снятую с него копию и положил их в нагрудный
карман, где днем лежало письмо Эмброза. Затем я подошел к Рейчел и, обняв ее, крепко прижал
к себе, не как женщину, а как ребенка.
- Рейчел, почему Эмброз не подписал завещание? - спросил я.
Она не шелохнулась, не попыталась отстраниться. Только рука, лежавшая на моем плече,
вдруг напряглась.
- Скажите, скажите мне, Рейчел...
В ответ, словно издалека, прозвучал слабый голос, едва уловимым шепотом коснувшийся
моего слуха:
- Не знаю и никогда не знала. Мы больше не говорили о нем. Наверное, поняв, что я не
смогу иметь детей, он разуверился во мне. В его душе угасла какая-то вера, хотя сам он и не
сознавал этого.
Стоя на коленях перед креслом Рейчел и обнимая ее, я думал о письме в записной книжке
под гранитной плитой, письме с теми же обвинениями, хоть и выраженными другими словами,
и задавал себе мучительный вопрос: как могли два любящих человека настолько не понимать
друг друга, что даже общее горе не помешало их взаимному отчуждению? Видимо, в самой
природе любви между мужчиной и женщиной есть нечто такое, что ввергает их в душевные
муки и подозрительность.
- Это вас огорчило? - спросил я.
- Огорчило? А как вы думаете? Я просто голову потеряла.
Я представил себе, как они сидят на террасе перед виллой, разделенные странной тенью,
сотканной из их собственных сомнений и страхов, и мне казалось, что эта тень вырастает из
такого далекого прошлого, которое разглядеть невозможно. Быть может, не сознавая своего
недовольства и размышляя о ее жизни с Сангаллетти и еще раньше, Эмброз обвинял ее за то,
что все эти годы она провела не с ним; а Рейчел с такой же обидой и негодованием думала, что
утрата ребенка неизбежно повлечет за со
...Закладка в соц.сетях
