Жанр: Детектив
Моя кузина рейчел
...В конце концов, это проще для нас обоих. Если позволите мне остаться до
понедельника, в понедельник я уеду, и вам больше никогда не придется вспоминать обо мне.
Хоть это и не входило в ваши намерения, вчера вечером и сегодня я была глубоко счастлива.
Благодарю вас, Филипп.
Я разворошил угли сапогом, и пепел рассыпался.
- Я не осуждаю вас, - сказал я. - Все вышло не так, как я думал и рассчитывал. Я не
могу ненавидеть женщину, которой не существует.
- Но я существую, существую!
- Вы не та женщина, которую я ненавидел. И этим все сказано.
Она продолжала гладить Дона по голове.
- Та женщина, - сказала она, - которую вы рисовали в своем воображении, обрела
конкретные черты, когда вы прочли письма или раньше?
Я на минуту задумался, а затем излил в потоке слов все, что было у меня на душе. К чему
копить злобу?
- Раньше, - медленно проговорил я. - В каком-то смысле я испытал облегчение, когда
пришли эти письма. Они дали причину ненавидеть вас. До этого у меня не было никаких
оснований, и мне было стыдно.
- Стыдно? Почему?
- Потому что нет ничего столь саморазрушительного, нет чувства столь же презренного,
как ревность.
- Вы ревновали...
- Да. Как ни странно, теперь я могу признаться. С самого начала, как только он сообщил
мне о своей женитьбе. Может быть, даже раньше возникла какая-то тень подозрения. Не знаю.
Все ждали, что я обрадуюсь также, как они, но это было невозможно. Должно быть, вы сочтете
мою ревность бурной и нелепой. Как ревность избалованного ребенка. Возможно, я таким и
был, да и сейчас такой. Беда моя в том, что в целом мире я никого не знал и не любил, кроме
Эмброза.
Теперь я размышлял вслух, не заботясь, что обо мне подумают. Я облекал в слова то, в
чем прежде не признавался даже самому себе.
- Не было ли это и его бедой? - сказала она.
- О чем вы?
Она сняла руку с головы Дона и, опершись локтями о колени, положила подбородок на
ладони.
- Вам только двадцать четыре года, - сказала она, - у вас вся жизнь впереди,
возможно, годы счастья, конечно, семейного счастья с любимой женой, с детьми. Ваша любовь
к Эмброзу не уменьшится, но постепенно займет надлежащее место. Как всякая любовь сына к
отцу. Ему это было не суждено. Он слишком поздно женился.
Я опустился на одно колено перед огнем и раскурил трубку. Я и не подумал просить
разрешения. Я знал, что она не будет возражать.
- Почему - слишком поздно? - спросил я.
- Ему было сорок три, когда два года назад он приехал во Флоренцию и я впервые
увидела его. Вы знаете, как он выглядел, как говорил, знаете его привычки, его улыбку. Вы
были с ним с младенчества. Но вам не дано знать, какое впечатление все это произвело на
женщину, которая не была счастлива, которая знала мужчин - мужчин, так не похожих на
него.
Я ничего не сказал, но, думаю, понял.
- Не знаю, что его привлекло во мне, но что-то, видимо, привлекло, - сказала она. -
Такие вещи необъяснимы. Кто может сказать, почему именно этот мужчина любит именно эту
женщину, какие причудливые химические соединения в крови влекут нас друг к другу? Мне,
одинокой, мятущейся, пережившей слишком много душевных потрясений, он явился как
спаситель, посланный в ответ на молитву. Такой сильный и такой нежный, чуждый малейшего
самомнения, - я никогда не встречала ничего подобного. Это было откровение. Я знаю, чем он
был для меня. Но чем была для него я...
Она замолчала и, слегка нахмурясь, смотрела в огонь. Пальцы ее вновь вертели кольцо на
левой руке.
- Он был похож на спящего, который неожиданно проснулся и увидел мир, -
продолжала она, - всю его красоту и всю печаль. Голод и жажду. Все, чего он никогда не знал,
о чем никогда не думал, предстало перед ним в преувеличенном виде, воплотилось в
одном-единственном человеке, которым случайно или по воле судьбы, если вам угодно,
оказалась я. Райнальди - которого он ненавидел, вероятно, так же, как вы, - однажды сказал
мне, что я открыла ему глаза, как иным открывает глаза религия. Его охватила такая же
одержимость. Но человек, приобщившийся к религии, может уйти в монастырь и целыми
днями молиться перед образом Богоматери в алтаре. Она сделана из гипса и не меняется. С
женщинами не так, Филипп. Их настроения меняются со сменой дня и ночи, иногда даже с часа
на час, как и настроение мужчины. Мы люди, и это наш недостаток.
Я не понял, что она имела в виду, говоря о религии. На память мне пришел только старик
Исайя из Сент-Блейзи, который заделался методистом и ходил босиком, проповедуя на улицах.
Он взывал к Иегове и говорил, что и сам он, и все остальные - жалкие грешники в глазах
Всевышнего и нам надо неустанно стучаться во врата Нового Иерусалима. Я не видел
решительно никакой связи между подобными действиями и Эмброзом. У католиков, конечно,
все по-другому. Наверное, она имеет в виду, что Эмброз относился к ней как к кумиру из
Десяти заповедей. .
- Вы хотели сказать, что он ждал от вас слишком многого? - спросил я. - Возвел вас
на некий пьедестал?
- Нет, - ответила она. - После моей горькой жизни я с радостью согласилась бы на
пьедестал. Нимб - прекрасная вещь, если его можно иногда снимать и становиться человеком.
- Но что же тогда?
Она вздохнула и уронила руки. Ее лицо неожиданно сделалось усталым. Она откинулась
на спинку кресла и, положив голову на подушку, закрыла глаза.
- Обретение религии не всегда способствует совершенствованию человека, - сказала
она. - То, что у Эмброза открылись глаза на мир, не помогло ему. Изменилась его сущность.
Ее голос звучал утомленно и непривычно глухо. Если я говорил с ней, как на исповеди, -
может быть, и она была не менее откровенна. Она полулежала в кресле, прикрыв глаза руками.
- Изменилась? - спросил я. - Но как?
Сердце у меня упало - такое мы испытываем в детстве, когда вдруг узнаем о смерти, зле
или жестокости.
- Позднее врачи говорили мне, - сказала она, - что из-за болезни он утратил контроль
над собой, что свойства характера, дремавшие на протяжении всей его жизни, под влиянием
боли и страха поднялись на поверхность. Встреча со мной принесла ему краткое мгновение
экстаза... и катастрофу. Вы были правы, что ненавидели меня. Если бы он не приехал в
Италию, то сейчас был бы здесь с вами. Он бы не умер.
Мне стало стыдно. Я смутился и не знал, что сказать.
- Точно так же он мог заболеть и здесь, - проговорил я, словно для того, чтобы помочь
ей. - И тогда не вы, а я был бы виновником всего случившегося.
Она отвела руки от лица, посмотрела на меня и улыбнулась.
- Он так сильно любил вас! - сказала она. - Можно было подумать, что вы его сын, так
он вами гордился. Всегда , . Ах, Филипп, раз вы все полтора года ревновали ко мне, думаю, мы
квиты. Бог свидетель, иногда мне хватило бы вас и в меньших дозах.
Я ответил на ее взгляд и медленно улыбнулся.
- Вы тоже рисовали себе картины? - спросил я.
- Без конца, - ответила она. - Этот избалованный мальчик, говорила я себе, постоянно
пишет ему письма, из которых он вечно читает отрывки, но целиком никогда не показывает.
Мальчик, у которого нет недостатков, одни сплошные достоинства. Мальчик, который
понимает его, а мне это никак не удается. Мальчик, который владеет тремя четвертями его
сердца и всем, что есть в нем лучшего. Мне же остается одна четверть и все худшее. Ах,
Филипп... - Она улыбнулась мне. - И вы говорите о ревности!.. Ревность мужчины
порывиста, глупа и лишена глубины, как ревность ребенка. Ревность женщины - ревность
взрослого человека, а это совсем другое.
Она вынула подушку из-под головы и взбила ее. Затем одернула платье и выпрямилась в
кресле.
- Пожалуй, для одного вечера мы достаточно наговорились.
Она наклонилась и подняла с пола рукоделие.
- Я не устал, - возразил я. - Я мог бы продолжать еще и еще. То есть не сам говорить,
а слушать вас.
- У нас есть завтра, - сказала она.
- Почему только завтра?
- Потому что в понедельник я уезжаю. Я приехала всего на два дня. Ваш крестный Ник
Кендалл пригласил меня в Пелин.
Мне показалось нелепым и совершенно бессмысленным, что она собирается уезжать.
- Вы не успели приехать и уже уезжаете, - сказал я. - У вас будет время для визита в
Пелин. Вы не видели еще и половины имения. Что подумают слуги, арендаторы? Они
почувствуют себя оскорбленными.
- Неужели?
- Кроме того, - сказал я, - из Плимута едет рассыльный с растениями и саженцами.
Вы должны обсудить с Тамлином, что с ними делать. А вещи Эмброза? Их надо разобрать.
- Я думала, вы сами сможете это сделать, - сказала она.
- Но ведь мы могли бы вместе заняться ими!
Я поднялся с кресла, потянулся и пнул Дона.
- Просыпайся, - сказал я. - Хватит сопеть, давно пора идти в конуру к приятелям.
Дон пошевелился и заворчал.
- Ленивая бестия, - сказал я и взглянул на кузину Рейчел.
Она смотрела на меня с таким странным выражением, будто сквозь меня вглядывалась в
кого-то другого.
- Что случилось? - спросил я.
- Ничего, - ответила она, - право, ничего... Не могли бы вы взять свечу и проводить
меня до моей комнаты?
- Хорошо, - сказал я, - а потом отведу Дона.
Свечи лежали на столике у двери. Она взяла одну из них, и я зажег ее. В холле было
темно, но на верхней площадке Сиком оставил свет.
- Благодарю вас, - сказала она, - дальше я сама найду дорогу.
На лестнице она помедлила. Ее лицо оставалось в тени, в одной руке она держала
подсвечник, другой придерживала подол платья.
- Вы все еще ненавидите меня? - спросила она.
- Нет, - ответил я. - Я же сказал вам, что это были не вы, а совсем другая женщина.
- Вы уверены, что другая?
- Абсолютно уверен.
- В таком случае, доброй ночи. И спите спокойно.
Она повернулась, чтобы уйти, но я удержал ее за руку.
- Подождите, - сказал я, - теперь моя очередь задать вопрос.
- Какой вопрос, Филипп?
- Вы все еще ревнуете ко мне, или это тоже другой человек, а вовсе не я?
Она рассмеялась и дала мне руку:
- Противный мальчишка, такой избалованный и чопорный? Ах, он перестал
существовать вчера, как только вы вошли в будуар тетушки Фебы.
Она вдруг наклонилась и поцеловала меня в щеку.
- Вот вам самый первый в жизни, - сказала она, - и, если он вам не нравится, можете
сделать вид, что получили его не от меня, а от той, другой, женщины. - Она стала медленно
подниматься по лестнице, и пламя свечи отбрасывало на стену темную, загадочную тень.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
По воскресеньям мы много лет придерживались раз и навсегда заведенного распорядка
дня. Завтракали позже обычного, в девять часов, а в четверть одиннадцатого экипаж вез
Эмброза и меня в церковь. Слуги следовали за нами в линейке. По окончании службы они
возвращались к обеду, который для них также накрывали позже - в час пополудни. Сами мы
обедали в четыре часа в обществе викария и миссис Паско, иногда одной или двух из их
незамужних дочерей и, как правило, моего крестного и Луизы. С тех пор как Эмброз уехал за
границу, я не пользовался экипажем и ездил в церковь верхом на Цыганке, чем, по - моему,
давал повод для толков, хотя и не знаю почему.
В то воскресенье в честь гостьи я решил вернуться к старому обычаю и распорядился
заложить экипаж. Кузина Рейчел, которую Сиком предупредил об этом событии, принеся ей
завтрак, спустилась в холл с десятым ударом часов. Я смотрел на нее, и мне казалось, что после
вчерашнего вечера я могу говорить ей все, что захочу. И меня не остановят ни страх, ни обида,
ни обыкновенная учтивость.
- Небольшое предостережение, - сказал я, поздоровавшись. - В церкви все взгляды
будут устремлены на вас. Даже лентяи, которые под разными предлогами остаются в постели,
сегодня не усидят дома. Они будут стоять в приделах и, чего доброго, на цыпочках.
- Вы меня пугаете, - сказала она. - Лучше я не поеду.
- И выкажете неуважение, - заметил я, - которого не простят ни вам, ни мне.
Она серьезно посмотрела на меня:
- Я не уверена, что знаю, как себя вести. Я воспитана в католической вере.
- Держите это при себе, - предупредил я. - В этой части света полагают, что папистам
уготовано адское пламя. По крайней мере, так говорят. Смотрите внимательно, что я буду
делать. Я вас не подведу.
К дому подкатил экипаж. Веллингтон, в вычищенной шляпе с кокардой, надулся от
важности, как зобатый голубь. Грум сидел от него по правую руку. Сиком - в накрахмаленном
галстуке, в воскресном сюртуке - стоял у главного входа с не менее величественным видом.
Такие события случаются раз в жизни.
Я помог кузине Рейчел войти в экипаж и сел рядом. На ней была темная накидка, лицо
скрывала вуаль, спадавшая со шляпки.
- Люди захотят увидеть ваше лицо, - сказал я.
- Что ж, им придется остаться при своем желании.
- Вы не понимаете, - сказал я. - В их жизни не случалось ничего подобного. Вот уже
почти тридцать лет. Старики, пожалуй, еще помнят мою тетушку и мою мать, но на памяти тех,
кто помоложе, ни одна миссис Эшли не приезжала в церковь. Кроме того, вы должны
просветить их невежество. Им приятно, что вы приехали из заморских краев. Откуда им знать,
что итальянцы не чернокожие!
- Прошу вас, успокойтесь, - прошептала она. - Судя по спине Веллингтона, на козлах
слышно все, что вы говорите.
- Не успокоюсь, - настаивал я, - дело очень серьезное. Я знаю, как быстро
распространяются слухи. Вся округа усядется за воскресный обед, качая головой и говоря, что
миссис Эшли - негритянка.
- Я подниму вуаль в церкви, и ни минутой раньше, - сказала она. - Когда опущусь на
колени. Пусть тогда смотрят, если им так хочется, но, право, им не следовало бы этого делать.
Они должны смотреть в молитвенник.
- Наше место отгорожено высокой скамьей с занавесями, - объяснил я. - Когда вы
опуститесь на колени, вас никто не увидит. Можете играть в шарики, если хотите. Ребенком я
так и делал.
- Ваше детство! - сказала она. - Не говорите о нем. Я знаю его во всех подробностях.
Как Эмброз рассчитал вашу няньку, когда вам было три года. Как он вынул вас из юбочки и
засунул в штаны. Каким чудовищным способом он обучил вас алфавиту. Меня ничуть не
удивляет, что в церкви вы играли в шарики. Странно, что вы не вытворяли чего - нибудь
похуже.
- Однажды натворил, - сказал я. - Принес в кармане белых мышей и пустил их бегать
по полу. Они вскарабкались по юбке одной старой дамы с соседней скамьи. С ней случилась
истерика, и ее пришлось вывести.
- Эмброз вас за это не высек?
- О нет! Он-то и выпустил мышей на пол.
Кузина Рейчел показала на спину Веллингтона. Его плечи напряглись, уши покраснели.
- Сегодня вы будете вести себя прилично, или я выйду из церкви, - сказала она.
- Тогда все решат, что у вас истерика, - сказал я, - и крестный с Луизой бросятся вам
на помощь. О Господи...
Я не закончил фразы и в ужасе хлопнул рукой по колену.
- В чем дело?
- Я только сейчас вспомнил, что обещал приехать вчера в Пелин повидаться с Луизой.
Совсем забыл об этом. Она, наверное, прождала меня целый день.
- Не слишком любезно с вашей стороны, - сказала кузина Рейчел. - Надеюсь, она вас
как следует отчитает.
- Я во всем обвиню вас, - сказал я, - и это будет сущей правдой. Скажу, что вы
потребовали показать вам Бартонские земли.
- Я бы не просила вас об этом, - заметила она, - если бы знала, что вам надо быть в
другом месте. Почему вы мне ничего не сказали?
- Потому что я совсем забыл.
- На месте Луизы, - сказала она, - я бы обиделась. Для женщины худшего объяснения
не придумаешь.
- Луиза не женщина, - сказал я. - Она моложе меня, и я знаю ее с тех пор, когда она
бегала в детской юбочке.
- Это не оправдание. Как бы то ни было, у нее есть самолюбие.
- Ничего страшного, она скоро отойдет. За обедом мы будем сидеть рядом, и я скажу ей,
как хорошо она расставила цветы.
- Какие цветы?
- Цветы в доме. Цветы в вашем будуаре, в спальне. Она специально приезжала
расставить их.
- Как трогательно.
- Она полагала, что Сиком не справится с этим.
- Я ее понимаю. Она проявила тонкость чувств и большой вкус. Особенно мне
понравилась ваза на камине в будуаре и осенние крокусы у окна.
- А разве на камине была ваза? - спросил я. - И у окна тоже? Я не заметил ни ту, ни
другую. Но я все равно похвалю ее. Надеюсь, она не попросит описать их.
Я взглянул на кузину Рейчел, рассмеялся и увидел, что ее глаза улыбаются мне сквозь
вуаль. Но она покачала головой.
Мы спустились по крутому склону холма, свернули на дорогу и, въехав в деревню,
приближались к церкви. Как я и думал, у ограды стояло довольно много народу. Я знал
большинство собравшихся, но там были и те, кто пришел только из любопытства. Когда экипаж
остановился у ворот и мы вышли, среди прихожан началась небольшая давка. Я снял шляпу и
подал кузине Рейчел руку. Мне не раз доводилось видеть, как крестный подает руку Луизе. Мы
пошли по дорожке к паперти. Все взгляды были устремлены на нас. До самой последней
минуты я ожидал, что в столь непривычной роли буду чувствовать себя дураком, но вышло
совсем наоборот. Я испытывал уверенность, гордость и какое-то непонятное удовольствие. Я
пристально смотрел прямо перед собой, не глядя ни вправо, ни влево, и при нашем
приближении мужчины снимали шляпы, а женщины приседали в реверансе. Я не помнил,
чтобы они хоть раз так же приветствовали меня, когда я приезжал один. В конце концов, для
них это было целое событие.
Когда мы входили в церковь, звонили колокола, и все, кто уже сидел на своих местах,
оборачивались посмотреть на нас. Скрипели сапоги мужчин, шуршали юбки женщин.
Направляясь через придел к нашему месту, мы прошли мимо скамьи Кендаллов. Краешком
глаза я взглянул на крестного: он сидел с задумчивым лицом, нахмурив густые брови. Его,
несомненно, занимал вопрос, как я вел себя последние двое суток. Хорошее воспитание не
позволяло ему смотреть ни на меня, ни на мою спутницу. Луиза сидела рядом с отцом,
чопорная, прямая как струна. По ее надменному виду я понял, что все-таки оскорбил ее. Но
когда я отступил на шаг, чтобы пропустить кузину Рейчел вперед, любопытство взяло свое.
Луиза подняла глаза и уставилась на мою гостью, затем поймала мой взгляд и вопросительно
вскинула брови. Я притворился, будто ничего не заметил, и закрыл за собой дверцу. Прихожане
склонились в молитве. Непривычно было ощущать рядом присутствие женщины. Память
перенесла меня в детство, в те дни, когда Эмброз стал брать меня в церковь и мне приходилось
стоять на табурете и смотреть поверх спинки передней скамьи. Следуя примеру Эмброза, я
держал в руках молитвенник - часто вверх ногами - и, когда наступало время произносить
слова ответствия, как эхо, повторял его бормотание, нисколько не задумываясь над смыслом.
Став повыше ростом, я всегда отдергивал занавеси и разглядывал собравшихся в церкви,
наблюдал за пастором и мальчиками - хористами, а еще позже, приезжая из Харроу на
каникулы, поглядывал на Эмброза, который, если проповедь затягивалась, дремал, скрестив
руки на груди. Теперь, когда я вступил в пору зрелости, церковь стала для меня местом
размышлений. Но - и я с сожалением признаюсь в этом - размышлений не над моими
слабостями и недостатками, а над планами на ближайшую неделю, над тем, что надо сделать на
полях или в лесу, что надо сказать племяннику Сикома, какие распоряжения я забыл отдать
Тамлину. Я сидел на нашей скамье в полном одиночестве, замкнувшись в себе; ничто не
нарушало течения моих мыслей, никто не претендовал на мое внимание. Я пел псалмы,
произносил ответствия, следуя давней привычке. Но в то воскресенье все было иначе. Я
постоянно ощущал близость кузины Рейчел. Не могло быть и речи, будто она не знает, что и
как ей следует делать. Казалось, она всю жизнь по воскресеньям посещала англиканскую
церковь. Она сидела, не сводя с викария серьезного взгляда, и, когда пришло время преклонить
колени, я заметил, что она действительно опустилась на колени, а не просто сделала вид,
оставаясь сидеть, как мы с Эмброзом. Она не шуршала платьем, не вертела головой, не глазела
по сторонам, как миссис Паско и ее дочери - их скамья находилась в боковом приделе, и
пастор не мог их видеть. Когда мы запели гимн, она откинула вуаль, и я видел, как шевелятся ее
губы, хоть и не слышал голоса. Мы сели, чтобы выслушать проповедь, и она снова опустила
вуаль.
Я принялся размышлять о том, какая женщина последней сидела на местах семейства
Эшли. Может быть, тетушка Феба, которая и здесь вздыхала о своем викарии, или жена дяди
Филиппа, отца Эмброза, которую я никогда не видел? Возможно, здесь сидел и мой отец,
прежде чем отправился воевать с французами и погиб, и моя молодая, болезненная мать,
пережившая отца, как рассказывал Эмброз, всего на пять месяцев. Я никогда не думал о них, не
ощущал их отсутствия - Эмброз заменил мне обоих. Но теперь, глядя на кузину Реичел, я
вдруг подумал о матери. Преклоняла ли она рядом с моим отцом колени, сидела ли во время
проповеди, устало откинувшись на спинку скамьи и сложив руки? Спешила ли после службы
домой, чтобы поскорее войти в детскую и вынуть меня из колыбели? Монотонный голос
мистера Паско гудел под сводами церкви, а я пытался представить себе свои детские ощущения
в те минуты, когда мать держала меня на руках. Гладила ли она меня по голове, целовала в
щеку и затем снова укладывала в колыбель? Мне вдруг стало жаль, что я не помню ее. Почему
память ребенка не может заглянуть глубже некоего предела? Я помнил себя маленьким
мальчиком, который ковыляет за Эмброзом и, истошно крича, просит подождать его. И ничего
из того, что было раньше. Совсем ничего...
Голос викария поднял меня на ноги. Из его проповеди я не услышал ни слова. Но и планов
на ближайшую неделю не строил. Все это время я просидел, погруженный в неясные мечты, не
сводя глаз с кузины Рейчел.
Я протянул руку за шляпой и коснулся ее руки.
- Вы отлично справились, - шепнул я, - но настоящее испытание для вас впереди.
- Благодарю, - так же шепотом ответила она, - ваше испытание тоже впереди. Вам
предстоит искупить вину за нарушенное обещание.
Когда мы вышли из церкви на солнце, нас поджидала небольшая толпа арендаторов,
знакомых и друзей; среди них - миссис Паско с дочерьми и крестный с Луизой. Один за
другим они подходили представиться. Совсем как при дворе. Кузина Рейчел откинула вуаль, и я
подумал, что, как только мы останемся наедине, непременно подразню ее этим.
Пока мы шли по дорожке к экипажам, она обратилась ко мне при всех, чтобы я не имел
возможности возразить:
- Филипп, может быть, вы проводите мисс Кендалл к своему экипажу, а я поеду с
мистером Кендаллом?
По ее тону я сразу понял, что она сделала это намеренно.
- О да, разумеется, если вам так угодно, - ответил я.
- По-моему, прекрасное сочетание, - улыбаясь, сказала она крестному, который, в свою
очередь, поклонился и предложил ей руку.
Они дружно свернули к экипажу Кендаллов, и мне ничего другого не оставалось, как
вместе с Луизой сесть в свой экипаж, стоявший ближе.
Я чувствовал себя школьником, которого отшлепали. Веллингтон взмахнул хлыстом, и
лошади тронули.
- Послушай, Луиза, извини меня, - сразу начал я. - Так ух вышло, что вчера я весь
день не мог отлучиться. Кузина Реичел пожелала осмотреть Бартонские акры, и мне пришлось
сопровождать ее. Сообщить тебе не было времени, иначе я послал бы мальчика с запиской.
- Ах, не извиняйся, - сказала Луиза. - Я прождала часа два, но это не важно. К
счастью, погода была хорошая, и я за это время набрала целую корзину черной смородины.
- Вышло крайне неловко, - сказал я. - Мне действительно очень жаль.
- Я догадалась, что тебя задержало нечто в этом роде. Ничего серьезного не произошло,
и слава Богу. Я ведь знаю твое отношение к ее визиту и не на шутку боялась, не натворил ли ты
чего-нибудь ужасного, не дай Бог затеял ссору, и мы вдруг увидим твою гостью у своих дверей.
Ну, так что же произошло? Неужели тебе пока удалось избежать столкновения? Расскажи,
расскажи мне обо всем.
Я надвинул шляпу на глаза и скрестил руки на груди:
- Обо всем? Что значит - обо всем?
- Ну, все... Что ты ей сказал, как она это приняла. Пришла в ужас или сделала вид, будто
ни в чем не виновата?
Луиза говорила тихо, и Веллингтон не мог ее слышать. Но я тем не менее почувствовал
раздражение, и настроение у меня окончательно испортилось. Нашла время для таких
разговоров! Да и кто дал ей право допрашивать меня?!
- Нам некогда особенно было разговаривать, - ответил я. - В первый вечер она очень
устала и рано легла спать. Весь вчерашний день занял обход имения. Утром - сад, днем -
Бартонские акры.
- Значит, серьезного разговора у вас так и не было?
- Все зависит от того, что ты считаешь серьезным разговором. Я знаю одно: она совсем
не та, за кого я ее принимал. Да ты и сама видела и могла догадаться.
Луиза молчала. Она не откинулась, как я, на спинку сиденья, а спрятала руки в муфту и
сидела, словно аршин проглотив.
- Она очень красивая, - наконец сказала она.
Я снял ноги с противоположной скамьи, повернул голову и уставился на нее.
- Красивая? - изумленно переспросил я. - Луиза, дорогая, да ты, верно, с ума сошла!
- Ах нет... Вовсе нет, - возразила она. - Спроси отца, спроси кого угодно. Ты не
заметил, как все глазели на нее, когда она подняла вуаль? Если нет, то только потому, что
ничего не понимаешь в женщинах.
- В жизни не слышал подобного вздора, - сказал я. - Возможно, у нее красивые глаза,
но в остальном она совершенно заурядная. Самая заурядная особа, какую я когда-либо
встречал. Еще бы, я могу сказать ей все, что захочу, могу говорить обо всем. При ней мне не
надо напускать на себя какие-то особые манеры; в целом свете нет ничего легче, как просто
сидеть напротив нее и курить трубку.
- Кажется, ты сказал, что у тебя не было времени поговорить с ней?
- Не придирайся к словам. Разумеется, мы разговаривали за обедом и в поле. Я хотел
сказать, что это было нетрудно.
- Вероятно.
- А что до красоты, надо будет сказать ей. То-то она посмеется! Естественно, люди
глазели на нее. Глазели, потому что она - миссис Эшли.
- И поэтому тоже. Но не только. Как бы то ни было, заурядна она или нет, на тебя она,
похоже, пр
...Закладка в соц.сетях
