Жанр: Детектив
Моя кузина рейчел
...я за то, что приехала, за цветы, за предложение остаться.
- Когда я теперь увижу тебя и услышу что-нибудь о миссис Эшли? - спросила она. -
Ты же знаешь, как мне не терпится обо всем узнать. Если папе станет лучше, мы, конечно,
приедем в воскресенье в церковь, но весь завтрашний день я только и буду думать... мне будет
интересно...
- Что - интересно? - спросил я. - Не швырнул ли я мою кузину Рейчел через мыс?
Очень возможно, если она уж слишком доведет меня. Послушай, ради того, чтобы
удовлетворить твое любопытство, я приеду завтра в Пелин и все изображу тебе в лицах. Ты
довольна?
- Это будет замечательно, - улыбаясь, сказала Луиза и вышла искать Сикома и вазы.
Я отсутствовал все утро и вернулся около двух пополудни. После нескольких часов,
проведенных в седле, меня мучили голод и жажда, и я утолил их куском холодного мяса и
кружкой эля. Луиза уже уехала. Сиком и слуги обедали на своей половине. Я стоял один в
библиотеке и жевал хлеб с мясом. В последний раз один, подумалось мне. Вечером она будет
здесь, в этой комнате, или в гостиной - неведомый, враждебный призрак - и наложит свой
отпечаток на мои комнаты, на мой дом. Она бесцеремонно вторглась в мою жизнь. Я не хотел
ее приезда. Не хотел, чтобы она или любая другая женщина с въедливыми глазами и цепкими
пальцами нарушала атмосферу, интимную и сугубо личную, близкую и понятную одному лишь
мне. Дом притих, все молчало, и я был его частичкой, был связан с ним, как некогда Эмброз, а
теперь его тень. Мы не хотели, чтобы кто-то чужой нарушал здесь тишину.
Я обвел взглядом комнату, как будто на прощание, затем вышел из дома и углубился в
лес.
Рассудив, что Веллингтон с экипажем будет дома не ранее пяти часов, я решил
возвратиться в начале седьмого. С обедом могут и подождать. Сиком получил распоряжение на
сей счет. Если она проголодается, ей придется потерпеть до возвращения хозяина дома. Я не
без удовольствия представил себе, как она в полном одиночестве сидит в гостиной,
расфуфыренная в пух и прах, надутая от важности, и никто не приходит к ней с поклоном.
Дул сильный ветер, лил дождь, но я шел все дальше и дальше. Вверх по аллее до
перепутья Четырех Дорог, на восток, к границе наших земель, затем снова через лес и на север,
к дальним фермам, где я еще немного потянул время в разговоре с арендаторами. Через парк,
Западные холмы и, когда уже начали сгущаться сумерки, наконец к дому по Бартонским акрам.
Я промок до костей, но мне было все равно.
Я открыл дверь и вошел в холл, ожидая увидеть следы приезда - коробки, чемоданы,
дорожные пледы, корзины, но все было как обычно, ничего лишнего.
В библиотеке ярко пылал камин, но она была пуста. В столовой на столе стоял один
прибор. Я позвонил. Появился Сиком.
- Ну? - спросил я.
На лице старика отражалось вновь обретенное сознание собственной значительности,
голос звучал приглушенно.
- Госпожа приехала, - сказал он.
- Я так и полагал, - ответил я, - сейчас, должно быть, около семи. Она привезла
какой-нибудь багаж? Куда вы его дели?
- Госпожа привезла совсем немного своих вещей, - сказал он. - Все коробки и
чемоданы принадлежали мистеру Эмброзу. Их отнесли в вашу прежнюю комнату, сэр.
- Вот как!
Я подошел к камину и пнул ногой полено. Ни за что на свете я не мог допустить, чтобы он
заметил, как у меня дрожат руки.
- А где сейчас миссис Эшли? - спросил я.
- Госпожа удалилась в свою комнату, - ответил он. - Госпожа устала и просит вас
извинить ее за то, что она не спустится к обеду. Около часа назад я распорядился отнести
поднос в ее комнату.
Я вздохнул с облегчением.
- Как она доехала? - спросил я.
- Веллингтон сказал, что после Лискерда дорога была очень скверная, сэр, - ответил
он. - Дул сильный ветер. Одна лошадь потеряла подкову, и, не доезжая до Лостуитиела, им
пришлось завернуть в кузницу.
- Хм-м...
Я повернулся спиной к огню и стал греть ноги.
- Вы совсем промокли, сэр, - сказал Сиком. - Неплохо бы вам переодеться, а то
простудитесь.
- Да-да, сейчас, - ответил я, оглядывая комнату. - А где собаки?
- По-моему, они отправились с госпожой наверх, - сказал он. - Во всяком случае,
старик Дон; правда, за остальных я не ручаюсь.
Я продолжал греть ноги у огня. Сиком топтался перед дверью, словно ожидал, что я
продолжу разговор.
- Прекрасно, - сказал я. - Я приму ванну и переоденусь. Скажите, чтобы принесли
горячей воды. Через полчаса я сяду обедать.
В тот вечер я сел обедать один - напротив до блеска начищенных канделябров и
серебряной вазы с розами. Сиком стоял за моим стулом, но мы не разговаривали. Именно в тот
вечер молчание, наверное, было для него истинной пыткой - я ведь знал, как он жаждет
высказать свое мнение о гостье. Ничего, он сможет потом наверстать упущенное и всласть
излить душу со слугами.
Едва я кончил обедать, как в столовую вошел Джон и что-то шепнул Сикому. Старик
склонился над моим плечом.
- Госпожа прислала сказать, что, если вы пожелаете увидеть ее, когда отобедаете, она с
удовольствием примет вас, - сказал он.
- Благодарю вас, Сиком.
Когда они вышли, я сделал нечто такое, что делал очень редко. Разве что в крайнем
изнеможении, пожалуй, после изнурительной поездки верхом, долгой, утомительной охоты или
схватки с волнами, когда мы с Эмброзом ходили на лодке под парусами. Я подошел к буфету и
налил себе коньяка. Затем поднялся наверх и постучал в дверь будуара.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Тихий, едва слышный голос пригласил меня войти. Несмотря на то, что уже стемнело и
горели свечи, портьеры были не задернуты; она сидела на диване у окна и смотрела в сад.
Сидела спиной ко мне, сжав руки на коленях. Наверное, она приняла меня за одного из слуг,
поскольку даже не шелохнулась, когда я вошел в комнату. Дон лежал у камина, положив голову
на передние лапы, две молодые собаки расположились рядом с ним. В комнате все стояло на
своих местах, ящики небольшого секретера были закрыты, одежда убрана - никаких
признаков беспорядка, связанного с приездом.
- Добрый вечер, - сказал я, и мой голос прозвучал напряженно и неестественно в этой
маленькой комнате.
Она обернулась, быстро встала и шагнула мне навстречу. Все произошло в один миг, и
мне некогда было оживить в памяти десятки образов, в которые мое воображение облекало ее
последние полтора года. Женщина, которая преследовала меня дни и ночи, лишала покоя в
часы бодрствования, кошмарным видением являлась во сне, стояла рядом. От изумления я едва
не оцепенел - настолько она была миниатюрна. Она едва доставала мне до плеча. Ни ростом,
ни фигурой она не походила на Луизу.
Она была в черном платье - отчего казалась особенно бледной, - по вороту и запястьям
отделанном кружевами. Ее каштановые волосы были расчесаны на прямой пробор и собраны
узлом на затылке; черты лица были правильны и изящны. Большими у нее были только глаза;
увидев меня, словно пораженные неожиданным сходством, они расширились, как глаза
испуганной лани. Испуг узнавания сменился замешательством, замешательство - болью, едва
ли не страхом. Я видел, как легкий румянец проступил на ее лице и тут же исчез. Думаю, я
вызвал у нее такое же потрясение, как и она у меня. Не рискну сказать, кто из нас испытывал
большее волнение, большую неловкость.
Я уставимся на нее с высоты своего роста, она смотрела на меня снизу вверх, и прошло
несколько мгновений, прежде чем хоть один из вас заговорил. Когда же мы заговорили, то
заговорили одновременно.
- Надеюсь, вы отдохнули, - моя лепта.
И ее:
- Я должна извиниться перед вами.
Она успешно воспользовалась моей подачей:
- О да, благодарю вас, Филипп, - и, подойдя к камину, опустилась на низкую скамеечку
и жестом указала мне на стул против себя.
Дон, старый ретривер, потянулся, зевнул, встал и положил голову ей на колени.
- Ведь это Дон, я не ошиблась? - спросила она, кладя руку ему на нос. - В прошлый
день рождения ему действительно исполнилось четырнадцать лет?
- Да, - сказал я, - его день рождения на неделю раньше моего.
- Вы нашли его в пироге за завтраком, - сказала она. - Эмброз прятался в столовой за
экраном и наблюдал, как вы снимаете корочку. Он рассказывал мне, что никогда не забудет
вашего изумленного лица, когда из пирога выполз Дон. В тот день вам исполнилось десять лет,
и это было первое апреля.
Она подняла глаза от блаженствующего Дона, улыбнулась мне, и, к своему полному
замешательству, я увидел на ее ресницах слезы; они блеснули и тут же высохли.
- Я приношу вам свои извинения за то, что не спустилась к обеду, - сказала она. -
Ради одной меня вы так хлопотали и, наверное, спешили вернуться домой гораздо раньше, чем
того требовали ваши дела. Но я очень устала и составила бы вам плохую компанию. Мне
казалось, вам будет гораздо спокойнее пообедать одному.
Я вспомнил, как бродил по имению из конца в конец, лишь бы заставить ее дожидаться
меня, и ничего не сказал. Одна из молодых собак проснулась и лизнула мне руку. Чтобы хоть
как-то занять себя, я потянул ее за уши.
- Сиком рассказал мне, как много у вас дел, - сказала она. - Я ни в коем случае не
хочу, чтобы мой неожиданный приезд в чем-то стеснил вас. Я найду чем заняться, не затрудняя
вас, и это мне будет более чем приятно. Из-за меня вам не следует вносить никаких изменений
в свои планы на завтра. Я хочу сказать только одно: я благодарна вам, Филипп, за то, что вы
разрешили мне приехать. Вам это было, конечно, нелегко.
Она встала и подошла к окну задернуть портьеры. Дождь громко стучал по стеклам.
Вероятно, мне самому следовало задернуть портьеры, не ей. Я не успел. Я попробовал
исправить свою оплошность и неловко поднялся со стула, но, так или иначе, было слишком
поздно. Она вернулась к камину, и мы снова сели.
- Когда я через парк подъезжала к дому и увидела в дверях Сикома, который вышел
навстречу, мною овладело странное чувство, - сказала она. - Вы знаете, я проделала этот
путь множество раз - в воображении. Все было именно так, как я себе представляла. Холл,
библиотека, картины на стенах. Корда экипаж подъехал к дому, на часах пробило четыре; даже
этот бой был знаком мне.
Я теребил собачьи уши. На нее я не смотрел.
- По вечерам во Флоренции, - говорила она, - в последнее лето и зиму перед болезнью
Эмброза, мы часто говорили о путешествии домой. Ничто не доставляло ему большей радости.
С каким увлечением он рассказывал мне про сад, парк, лес, тропинку к морю... Мы собирались
вернуться тем маршрутом, которым я приехала; именно поэтому я его и выбрала. Генуя, а из
нее - в Плимут. Там нас ждет Веллингтон с экипажем и везет домой. Как мило с вашей
стороны, что вы прислали его, что вы угадали мои чувства.
Я ощущал себя полным дураком, но все же обрел дар речи.
- Боюсь, дорога из Плимута была довольно скверной, - сказал я. - Сиком говорил, что
вам пришлось остановиться в кузнице и подковать одну из лошадей. Мне очень жаль, что так
случилось.
- Это меня нисколько не огорчило, - сказала она. - Я с удовольствием посидела у
огня, наблюдая за работой и болтая с Веллингтоном.
Теперь она держалась вполне свободно. Первое смущение прошло, если оно вообще было.
Зато я вдруг обнаружил, что из нас двоих неловкость испытываю именно я; я чувствовал себя
громоздким и нескладным в этой крошечной комнате, а стул, на котором я сидел, годился бы
только карлику. Неудобная поза - самое губительное для того, кто хочет выглядеть
раскованно и непринужденно, и меня мучило то, как я выгляжу, сидя на этом проклятом стуле,
неуклюже подобрав под него чересчур большие ноги и свесив по бокам длинные руки.
- Веллингтон хлыстом указал мне на подъездную аллею к дому мистера Кендалла, -
сказала она, - и я подумала, что из учтивости следовало бы засвидетельствовать ему свое
почтение. Но было уже поздно. Лошади промчались мимо ворот, и к тому же я очень хотела
поскорее оказаться... здесь.
Она помедлила, прежде чем произнести слово , и я догадался, что она чуть было не
сказала , но вовремя удержалась.
- Эмброз все так хорошо описал мне, - продолжала она, - от холла до последней
комнаты в доме. Он даже набросал для меня план, и я почти уверена, что сегодня с закрытыми
глазами нашла бы дорогу. - На мгновение она замолкла, затем сказала: - Вы проявили
редкую проницательность, отведя мне эти комнаты. Именно их мы и собирались занять, если
бы были вместе. Эмброз хотел, чтобы вы переехали в его комнату; Сиком сказал, что вы так и
сделали. Эмброз был бы рад.
- Надеюсь, вам будет удобно, - сказал я. - Кажется, здесь никто не жил после особы,
которую звали тетушка Феба.
- Тетушка Феба заболела от любви к некоему викарию и уехала залечивать раны сердца
в Тонбридж, - сказала она. - Но сердце оказалось упрямым, и тетушка Феба подхватила
простуду, которая длилась двадцать лет. Неужели вы не слышали об этой истории?
- Нет, - ответил я и украдкой взглянул на нее. Она смотрела на огонь и улыбалась,
скорее всего, воспоминанию о тетушке Фебе. Ее сжатые руки лежали на коленях. Никогда
прежде не видел я таких маленьких рук у взрослого человека. Они были очень тонкие, очень
узкие, как руки на незаконченных портретах старых мастеров.
- Итак, - сказал я, - какова же дальнейшая история тетушки Фебы?
- Простуда оставила ее через двадцать лет - после того, как взору тетушки явился
другой викарий. Но к тому времени тетушке Фебе исполнилось сорок пять, и сердце ее было
уже не таким хрупким. Она вышла замуж за второго викария.
- Брак был удачным?
- Нет, - ответила кузина Рейчел, - в первую брачную ночь она умерла от потрясения.
Она обернулась и посмотрела на меня, губы ее слегка подрагивали, однако глаза были все
так же серьезны. Я вдруг представил себе, как Эмброз рассказывает ей эту историю: он,
сгорбившись, сидит в кресле, плечи его трясутся, а она смотрит на него снизу вверх, совсем как
сейчас, едва сдерживая смех. Я не выдержал. Я улыбнулся кузине Рейчел... c ее глазами что-то
произошло, и она тоже улыбнулась мне.
- Думаю, что вы на ходу сочинили всю эту историю, - сказал я, сразу пожалев о своей
улыбке.
- Ничего подобного, - возразила она. - Сиком наверняка знает ее. Спросите его.
Я покачал головой:
- Он сочтет неуместным вспоминать о ней. И буцет глубоко потрясен, если решит, что
вы мне ее рассказали. Я забыл вас спросить: принес ли он вам что-нибудь на обед?
- Да. Чашку супа, крыло цыпленка и почки с пряностями. Все было восхитительно.
- Вы, конечно, уже поняли, что в доме нет женской прислуги? Прислуживать вам,
развешивать ваши платья у нас некому; только молодые Джон и Артур, которые наполнят для
вас ванну.
- Тем лучше. Женщины так болтливы. А что до платьев, то траур всегда одинаков. Я
привезла только то, которое сейчас на мне, и еще одно. У меня есть прочные туфли для
прогулок.
- Если завтра будет такой же день, вам придется не выходить из дома, - сказал я. - В
библиотеке много книг. Сам я не слишком охоч до чтения, но вы могли бы найти что-нибудь
себе по вкусу.
Ее губы снова дрогнули, и она серьезно посмотрела на меня:
- Я могла бы посвятить свое время чистке серебра. Никак не думала, что его у вас так
много. Эмброз не раз говорил мне, что оно темнеет от морского воздуха.
По выражению ее лица я был готов поклясться, что она догадалась, что вся эта масса
семейных реликвий извлечена из какого-нибудь забытого шкафа, и в глубине души смеется
надо мной.
Я отвел глаза. Однажды я уже улыбнулся ей, и будь я проклят, если улыбнусь еще раз.
- На вилле, - сказала она, - когда бывало очень жарко, мы любили сидеть во дворике с
фонтаном. Эмброз просил меня закрыть глаза и, слушая воду, вообразить, будто это дождь
стучит в окна нашего дома в Англии. Он полагал, что я вся съежусь и буду постоянно дрожать в
английском климате, особенно в сыром климате Корнуолла; он называл меня тепличным
растением, которое требует заботливого ухода и совершенно не приспособлено к обыкновенной
почве. Я выросла в городе, говорил он, и чересчур цивилизованна. Помню, как однажды я
вышла к обеду в новом платье и он сказал, что от меня веет ароматом Древнего Рима. Я не
забыла его совет и привезла с собой шаль.
- В Англии, - сказал я, - особенно здесь, на побережье, мы придаем большое значение
погоде. Должны придавать, ведь живем у моря. Видите ли, в наших краях условия для
сельского хозяйства не слишком благоприятные, не то что в центре страны. Почва тощая, из
семи дней в неделю четыре дня идет дождь, поэтому мы очень зависим от солнца, когда оно
появляется. Думаю, завтра прояснится и вы сможете совершить прогулку.
- Бове-таун и Боденский луг, - сказала она. - Кемпов тупик и Бычий сад, Килмурово
поле, мимо маяка, через Двадцать акров и Западные холмы.
Я с изумлением посмотрел на нее:
- Вам известны все названия Бартонских земель?
- Ну конечно, вот уже полтора года я знаю их наизусть.
Я молчал. Мне нечего было сказать. Затем:
- Это нелегкая прогулка для женщины, - угрюмо заметил я.
- У меня есть прочные туфли, - возразила она.
Черная бархатная туфелька на ноге, чуть высунутая из-под платья, показалась мне на
редкость не подходящей для пеших прогулок.
- Вот эти? - спросил я.
- Разумеется, нет; кое-что попрочнее.
Я не мог себе представить, как она бредет по камням, даже если сама она и верила в то,
что способна выдержать такую прогулку. А в моих рабочих сапогах она просто утонула бы.
- Вы ездите верхом? - спросил я.
- Нет.
- А сможете держаться в седле, если вашу лошадь поведут под уздцы?
- Пожалуй, да, - ответила она. - Только мне надо держаться обеими руками за седло.
А нет ли у вас... кажется, это называется лука, на которой балансируют?
Она задала вопрос самым невинным тоном, ее глаза смотрели серьезно, и тем не менее я
вновь не сомневался, что в них прячется смех и она хочет подразнить меня.
- Не уверен, - холодно сказал я, - есть ли у нас дамское седло. Надо спросить
Веллингтона, в конюшне оно мне ни разу не попадалось на глаза.
- Возможно, - сказала она, - тетушка Феба, потеряв своего викария, приохотилась к
верховой езде. Может быть, это стало ее единственным утешением.
Все мои усилия пошли прахом. В ее голосе послышалось нечто похожее на легкое
журчание, и я не выдержал. Она видела, что я смеюсь, и это было ужаснее всего.
- Хорошо, - сказал я, - утром я этим займусь. Как по-вашему, не попросить ли мне
Сикома обследовать чуланы и посмотреть, не осталось ли после тетушки Фебы еще и
амазонки?
- Амазонка мне не понадобится, - ответила она, - если, конечно, лошадь поведут
осторожно и я смогу балансировать на луке.
В эту минуту в дверь постучали, и в комнату вошел Сиком, неся на огромном подносе
серебряный чайник с кипятком, серебряный заварочный чайник и хлебницу - тоже
серебряную. Никогда раньше я не видел этих вещей и про себя полюбопытствовал, из каких
закромов комнаты дворецкого он их извлек. С какой целью принес? Кузина Рейчел заметила
мое изумление. Я отнюдь не хотел обидеть Сикома, который с важным видом поставил свое
приношение на стол, но меня так и подмывало расхохотаться. Я встал со стула и подошел к
окну, как будто хотел взглянуть на дождь.
- Чай подан, мадам, - объявил Сиком.
- Благодарю вас, Сиком, - торжественно ответила она.
Собаки встали и, принюхиваясь, потянулись к подносу. Они были изумлены не меньше
моего. Сиком цыкнул на них.
- Уходи, Дон, - сказал он, - все трое уходите. Я думаю, мадам, мне лучше убрать
собак. Чего доброго, перевернут поднос.
- Да, Сиком, - ответила она, - чего доброго.
И опять это журчание в голосе. Я был рад, что стою к ней спиной.
- Какие распоряжения относительно завтрака, мадам? - спросил Сиком. - Мистер
Филипп завтракает в девять часов в столовой.
- Я хотела бы завтракать в своей комнате, - сказала она. - Мистер Эшли говаривал,
что ни на одну женщину не следует смотреть до одиннадцати часов. Вас это не затруднит?
- Разумеется, нет, мадам.
- В таком случае - благодарю вас, Сиком, и спокойной ночи.
- Доброй ночи, мадам. Доброй ночи, сэр. Пошли, собаки!
Он щелкнул пальцами, и животные нехотя последовали за ним.
Несколько мгновений в комнате царило молчание, затем она тихо сказала:
- Хотите чаю? Насколько я понимаю, в Корнуолле так заведено.
Всю мою важность как рукой сняло. Сохранять ее и дальше было выше моих сил. Я
вернулся к камину и сел на табурет у стола.
- Я вам кое-чю скажу, - проговорил я. - Я никогда не видел ни этого чайника, ни этой
хлебницы.
- Я так и думала, - сказала она. - Я заметила ваш взгляд, когда Сиком принес их.
Полагаю, он их тоже раньше не видел. Они из тайного клада. Он раскопал их в каком-нибудь
погребе.
- А это действительно так принято - пить чай после обеда? - спросил я.
- Конечно, - ответила она, - в высшем обществе, когда присутствуют дамы.
- По воскресеньям, когда Кендаллы и Паско приезжают к обеду, - сказал я, - мы
никогда его не пьем.
- Вероятно, Сиком не считает, что они принадлежат к высшему обществу, - заметила
она. - Очень польщена. Чай мне нравится. Съешьте бутерброд.
Еще одно новшество. Тонкие кусочки хлеба, свернутые в виде маленьких колбасок.
- Удивительно, что на кухне знают, как их делать, - сказал я, проглотив несколько
штук. - Но это очень вкусно.
- Неожиданное вдохновение, - сказала кузина Рейчел. - И за завтраком вы, конечно,
съедите то, что останется. Масло тает, и я бы предложила вам облизать пальцы.
Она пила чай, глядя на меня поверх краешка чашки.
- Если хотите, можете закурить трубку, - продолжала она.
Я удивленно воззрился на нее.
- В будуаре? - спросил я. - Вы уверены? Но по воскресеньям, когда с викарием
приезжает миссис Паско, мы никогда не курим в гостиной.
- Здесь не гостиная, а я не миссис Паско, - возразила она.
Я пожал плечами и полез в карман за трубкой.
- Сиком подумает, что я поступаю крайне предосудительно. Утром он догадается по
запаху.
- Перед тем как лечь спать, я открою окно. На дожде запах выветрится.
- Дождь попадет в окно и намочит ковер, - сказал я, - а это еще хуже, чем запах дыма.
- Ковер можно вычистить тряпкой, - ответила она. - Какой вы привередливый, совсем
как старик.
- Я думал, женщины очень щепетильны в таких делах.
- Да, щепетильны, когда им больше нечего делать, - сказала она.
Сидя в будуаре тетушки Фебы и куря трубку, я вдруг вспомнил, что вовсе не так
намеревался провести этот вечер. Я заготовил несколько холодно - любезных фраз и сухое
прощание, долженствующие отбить у непрошеной гостьи всякую охоту задерживаться в моем
доме.
Я взглянул на нее. Она уже кончила пить чай и поставила чашку с блюдцем на поднос.
Мое внимание снова привлекли ее руки, узкие, маленькие и очень белые; интересно, подумал я,
считал ли их Эмброз руками горожанки? Она носила два кольца, оба с прекрасными камнями,
однако они нисколько не нарушали траура и очень гармонировала с ее обликом. Держа в руке
трубку и покусывая черенок, я чувствовал себя более уверенно и меньше напоминал
одурманенного сном. Надо было что-то делать, что-то говорить, но я, как дурак, сидел у огня,
не в силах разобраться в собственных мыслях и впечатлениях. Долгий, томительный день
закончился, а я никак не мог решить, что он принес мне - победу или поражение. Если бы в
ней было хоть отдаленное сходство с придуманными мною образами, я бы лучше знал, что
делать; но вот она здесь, рядом, во плоти, и созданные моим воображением картины, словно
бредовые фантастические видения, перемешались и растаяли в темноте.
Где-то далеко осталось злобное существо, старое, раздражительное, окруженное
адвокатами; где-то далеко была вторая миссис Паско - с громким голосом, надменная; истаяла
вдали взбалмошная, избалованная кукла с длинными локонами; исчезла змея, скользкая,
коварная. Гнев, казалось, утратил смысл, ненависть тоже, страх... Но мог ли я бояться той,
которая не доходила мне до плеча, в ком не было ничего особенного, кроме чувства юмора и
маленьких рук? Неужели ради этого один человек дрался на дуэли, а другой, умирая, написал: ?
Я походил на человека, который выпустил мыльный пузырь и следил за его полетом, но пузырь
вдруг лопнул.
Надо запомнить, подумал я, клюя носом перед мерцающим камином, и в следующий раз
не пить коньяка после десятимильной прогулки под дождем: это только притупляет чувства, а
вовсе не развязывает язык. Я пришел дать бой этой женщине, но так и не начал его. Что она там
говорила про седло тетушки Фебы?
- Филипп, - прозвучал тихий, спокойный голос, - Филипп, вы, кажется, спите. Прошу
вас, встаньте и отправляйтесь в кровать.
Я вздрогнул и открыл глаза. Она смотрела на меня, сложив руки на коленях. Я с трудом
поднялся на ноги и чуть не опрокинул поднос.
- Извините, - сказал я, - должно быть, меня стало клонить в сон из - за того, что я
скрючился на этом табурете. В библиотеке я обычно сижу, вытянув ноги.
- И к тому же вы изрядно находились сегодня пешком, не так ли? - спросила она.
Голос ее был сама невинность, и тем не менее... Что она имела в виду? Я нахмурился и
смотрел на нее сверху вниз, твердо решив не отвечать.
- Если завтра выдастся погожее утро, - сказала она, - вы действительно найдете для
меня надежную, смирную лошадь, на которую я смогу спокойно сесть, чтобы отправиться
осматривать Бартонские земли?
- Да, - ответил я, - если вы желаете совершить такую прогулку.
- Я не затрудню вас. Мою лошадь поведет Веллингтон.
- Нет, я сам пойду с вами. У меня нет особых дел.
- Подождите, - сказала она, - вы забыли, что завтра суббота. Утром вы выдаете
жалованье работникам. Мы подождем до полудня.
Я растерянно взглянул на нее:
- Боже мой, откуда вам известно, что я выплачиваю жалованье именно по субботам?
К моему полному замешательству и смятению, ее глаза вдруг заблестели и стали
влажными, как тогда, когда она говорила о моем давнем дне рождения.
- Если вы не догадываетесь, - в голосе ее зазвучали жесткие нотки, - - то вы не так
сообразительны, как я думала. Подождите минуту. У меня есть для вас подарок.
Она открыла дверь, прошла в голубую спальню и тут же вернулась с тростью в руке.
- Вот, - сказала она, - возьмите, она ваша. Все остальное вы осмотрите и раз
...Закладка в соц.сетях
