Жанр: Детектив
Моя кузина рейчел
...рошо, настроение было отличное, и он с
удовольствием предвкушал поездку в Италию. Он решил не прибегать к услугам дилижанса,
чтобы не ехать в глубь материка, и нанял экипаж с лошадьми, предполагая добраться до Италии
берегом, а затем повернуть к Флоренции. При этом известии Веллингтон покачал головой и
предрек какой-нибудь несчастный случай. По его глубокому убеждению, ни один француз не
умеет править лошадьми, а все итальянцы - разбойники. Однако Эмброз остался цел и
невредим, и следующее письмо пришло из Флоренции. Я сохранил все его письма, и сейчас они
лежат передо мной. Как часто читал я их в последние месяцы; подолгу держал в руках,
переворачивал, перечитывал вновь и вновь, словно прикосновением можно было извлечь нечто
большее, нежели то, что значили начертанные на бумаге слова.
В конце письма из Флоренции, где он, очевидно, провел Рождество, Эмброз впервые
заговорил о кузине Рейчел.
ее общество мне крайне приятно, и, кроме того, она взяла на себя труд показать мне сады
Флоренции, а затем и Рима, поскольку мы будем там в одно и то же время].
Я был рад, что Эмброз нашел друга, способного разделить его страсть к садам. Не зная,
что собой представляет флорентийское и римское общество, я опасался, что английских
знакомств у моего кузена будет немного, и вот появляется особа, чья семья родом из
Корнуолла, - значит, и здесь они найдут нечто общее.
Следующее письмо почти целиком сводилось к перечню садов, которые хоть и не стояли
в то время года во всей своей красе, произвели на Эмброза огромное впечатление. Такое же
впечатление они производили на нашу родственницу.
Я спросил моего крестного Ника Кендалла, помнит ли он Коринов. Он их помнил, но
мнения о них был весьма невысокого.
- Я тогда был мальчишкой. Никчемная компания, - сказал он. - Проиграли в карты все
свои деньги и имения. Их дом на Теймаре не лучше развалившейся фермы. Лет сорок как
пришел в полное запустение. Должно быть, отец этой женщины - Александр Корин; если не
ошибаюсь, он отправился на континент, и с тех пор о нем никто не слыхал. Он был вторым
сыном второго сына. Правда, не знаю, что с ним сталось потом. Эмброз пишет о возрасте
графини?
- Нет, - ответил я, - только то, что она очень молодой вышла замуж, но когда - не
пишет. Думаю, она средних лет.
- Должно быть, она очень хороша, раз мистер Эшли обратил на нее внимание, -
заметила Луиза. - Я никогда не слышала, чтобы он восхищался хоть одной женщиной.
- Вероятно, она некрасива и скромна, - сказал я, - и он не чувствует себя
вынужденным говорить ей комплименты. Я в восторге.
Пришло еще несколько писем, достаточно бессвязных, без особых новостей.
Он только что вернулся с обеда у нашей кузины Рейчел или отправлялся к ней на обед.
Как мало, писал он, среди ее друзей во Флоренции людей, которые могут помочь ей искренним,
незаинтересованным советом. Он тешил себя надеждой - и писал об этом, - что может
подать ей такой совет. И как же она была ему благодарна... У нее не было ничего общего с
Сангаллетти, и она признавалась, что всю жизнь мечтала иметь друзей - англичан. .
Прошло некоторое время. Он не написал, когда собирается вернуться; обычно это бывало
ближе к концу апреля. Зима, казалось, не спешила уходить, и морозы, редкие в наших западных
краях, были на удивление сильные. Они побили несколько молодых камелий Эмброза, и я
надеялся, что он вернется не слишком рано и не застанет пронизывающих ветров и затяжных
дождей.
Вскоре после Пасхи от него пришло письмо.
теперь, когда я чувствую себя счастливейшим из людей, я сумею сделать для тебя больше,
чем прежде, и Рейчел мне поможет. Поскорее напиши мне и, если можешь, прибавь несколько
слов привета для своей кузины Рейчел. Всегда преданный тебе
Эмброз].
Письмо пришло около половины шестого, я только что пообедал. Сиком принес почтовую
сумку и оставил ее мне. Я положил письмо в карман, вышел из дома и зашагал через поле к
морю. Племянник Сикома, державший на берегу небольшую коптильню, поздоровался со мной.
Он развесил рыболовные сети, и они сохли на каменной стене под последними лучами
заходящего солнца. Я едва ответил ему, и он, наверное, счел меня грубияном. Я перебрался
через скалы на узкий риф, выдававшийся в маленькую бухту, в которой я часто плавал летом.
Эмброз обычно бросал якорь ярдах в пятидесяти от берега, и я доплывал до его лодки. Я сел,
вынул письмо и перечитал его. Если бы я мог ощутить хоть малую толику, проблеск радости за
тех двоих, что делили общее счастье в далеком Неаполе, совесть моя была бы спокойна.
Стыдясь за самого себя, проклиная собственный эгоизм, я не мог пробудить в своем сердце
хоть сколько-нибудь теплого чувства. Оцепенев от горя, я сидел и не сводил глаз с гладкого,
спокойного моря. Недавно мне исполнилось двадцать три года, и тем не менее я чувствовал
себя таким же одиноким и растерянным, как в те давние дни, когда сидел на скамье четвертого
класса Харроу, без друзей, готовых утешить меня, а впереди открывался мир новых,
незнакомых переживаний, входить в который я не хотел и страшился.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Особенно стыдно мне было из-за восторга его друзей, их неподдельной радости и
искренней заботы о его благополучии. На меня обрушился целый поток поздравлений - с
явным расчетом, что они будут переданы Эмброзу; отвечая на них, я должен был улыбаться,
кивать головой и делать вид, будто давно знал, что это случится. Я чувствовал себя лицемером,
предателем. Эмброз воспитал во мне отвращение к притворству - как в человеке, так и в
животном, и сознание того, что сам я притворяюсь, доводило меня до исступления.
. Как часто слышал я эти слова и должен был вторить им! Я стал избегать соседей и, не
желая постоянно видеть любопытные лица и терпеть утомительную болтовню, отсиживался
дома или бродил по лесу. Но если я объезжал имение или отправлялся в город, спасения не
было. Стоило кому-нибудь из наших арендаторов или знакомых хотя бы издали заметить меня,
как я был обречен на бесконечные разговоры. Словно посредственный актер, я с усилием
изображал улыбку и, чувствуя, как напрягается кожа на лице, протестуя против насилия, был
вынужден отвечать на вопросы с той ненавистной мне сердечностью, какую в обществе
ожидают от нас, если речь заходит о свадьбе. . Ответ всегда был один: .
Высказывались всевозможные домыслы относительно внешности, фигуры, возраста
новобрачной, на что я неизменно отвечал: .
Все кивали головой - очень подходит, лучшего и желать нельзя, как раз для Эмброза.
Затем следовали шутки, остроты и бурное веселье по поводу того, что на такого убежденного
холостяка надели супружеский хомут.
Сварливая миссис Паско, жена викария, назойливо возвращалась к злосчастной теме,
будто брала реванш за прошлые оскорбления, нанесенные священному институту брака.
- Вот уж теперь-то, мастер Филипп, все изменится, - говорила она при каждом удобном
случае. - Теперь в вашем доме все будут ходить по струнке. И хорошо. Очень хорошо, скажу я
вам. Хоть слуг наконец приучат к порядку. Вряд ли Сикому это понравится, уж слишком долго
он делал все по-своему.
В этом она была права. Думаю, Сиком был моим единственным союзником, но я не
признавался в том и остановил старика, когда тот попробовал выведать мое отношение к
случившемуся.
- Не знаю что и сказать, мастер Филипп, - мрачно и как бы смиренно пробормотал
он. - Хозяйка все в доме перевернет вверх дном, и мы не будем знать, на каком мы свете.
Сперва одно, потом другое; чего доброго, ей и не угодишь. Пожалуй, пора мне уходить на
покой и уступить место кому-нибудь помоложе. Вам бы не мешало упомянуть об этом мистеру
Эмброзу, когда будете ему писать.
Я сказал, чтобы он не говорил глупостей, что Эмброз и я пропадем без него, но он покачал
головой и продолжал ходить по дому с вытянутым лицом, не упуская возможности намекнуть
на невеселое будущее: что и время завтрака, обеда и ужина обязательно поменяют, и мебель
заменят, и велят без конца убирать в доме, не давая никому ни минуты роздыха, и - как
последний удар - даже бедных собак прикажут уничтожить. Подобные предсказания,
произнесенные замогильным тоном, отчасти вернули мне утраченное было чувство юмора, и я
рассмеялся - впервые с тех пор, как прочел последнее письмо Эмброза.
Ну и картину изобразил Сиком! Я представил себе целый полк горничных, которые,
вооружась швабрами, обметают по всему дому паутину, а старый дворецкий, выпятив, по
своему обыкновению, нижнюю губу, с ледяной миной наблюдает за ними! Его уныние меня
забавляло, но когда нечто похожее предсказывали другие - даже Луиза Кендалл, которая, по
старой дружбе, могла бы проявить больше проницательности и придержать язык, - - то их
замечания вызывали во мне глухое раздражение.
- Слава Богу, теперь в вашей библиотеке сменят обивку, - весело сказала Луиза. - Она
совсем потускнела и протерлась от старости, но вы, смею сказать, этого и не замечали. А цветы
в доме - какая прелесть! Гостиная наконец приобретет нормальный вид. Я всегда считала, что
не пользоваться ею - настоящее расточительство. Миссис Эшли, конечно же, украсит ее
книгами и картинами со своей итальянской виллы.
Она все болтала и болтала, перечисляя бесконечные усовершенствования, пока я не
потерял терпение и не сказал ей довольно грубо:
- Ради Бога, Луиза, перестань. Надоело.
Она замолкла и проницательно взглянула на меня.
- Ты случайно не ревнуешь? - спросила она.
- Не говори глупостей, - ответил я.
Я поступил скверно, но мы настолько хорошо знали друг друга, что я смотрел на нее как
на младшую сестру и обращался с ней без особой почтительности.
Она умолкла, и с тех пор я стал замечать, что, когда во время общего разговора речь
заходила о женитьбе Эмброза, она бросала на меня быстрый взгляд и старалась сменить тему. Я
был благодарен Луизе, и мое отношение к ней стало еще теплее.
Последний удар, разумеется нечаянно, нанес мой крестный и ее отец - Ник Кендалл.
- У тебя уже есть какие-нибудь планы на будущее, Филипп? - спросил он однажды
вечером, когда я приехал к ним обедать.
- Планы, сэр? Нет, - ответил я, не совсем уловив смысл вопроса.
- Впрочем, еще рано, - сказал он. - К тому же, я полагаю, следует дождаться
возвращения Эмброза и его жены. Меня интересует, не решил ли ты присмотреть для себя
небольшой кусок земли в округе.
Я не сразу понял, что он имеет в виду.
- А зачем? - спросил я.
- Но ведь дела приняли несколько иной оборот, не правда ли? - заметил он, будто
говорил о чем-то решенном. - Вполне естественно, что Эмброз и его жена захотят быть
вместе. И если будут дети, сын, то это отразится на твоем положении. Я уверен, Эмброз не
допустит, чтобы ты пострадал из-за перемены в его жизни, и купит тебе любой участок.
Конечно, не исключено, что у них не будет детей, но, с другой стороны, для подобных
предположений нет никаких причин. Ты мог бы заняться строительством. Иногда
строительство собственного дома приносит гораздо большее удовлетворение, чем покупка
готового.
Он продолжал говорить, называя подходящие участки в радиусе миль двадцати от нашего
дома, и я был благодарен ему за то, что он, казалось, не ждал ответа. Не скрою, сердце мое
было переполнено, и я ничего не мог сказать крестному. То, что он предлагал, было так
неожиданно, что я не мог собраться с мыслями и вскоре извинился и уехал. Да, я ревновал.
Пожалуй, Луиза была права. Ревновал, как ребенок, который должен делить с посторонним
того единственного, кто есть у него в жизни. Подобно Сикому, я представлял себе, как изо всех
сил стараюсь освоиться с новым, стесняющим меня образом жизни. Как выбиваю трубку, встаю
со стула, предпринимаю неуклюжие попытки участвовать в разговоре, приучаю себя к
чопорности и скуке женского общества; как, видя что Эмброз, мой Бог, ведет себя, словно
последний простофиля, в отчаянии выхожу из комнаты. Но я никогда не представлял себя
отверженным, выставленным из дома и живущим на содержании, как отставной слуга.
Появится ребенок, который станет называть Эмброза отцом, и я стану лишним.
Если бы мое внимание на эту возможность обратила миссис Паско, я бы объяснил ее
слова злопыхательством и забыл о них. Иное дело, когда такое заявляет мой тихий, спокойный
крестный. Домой я возвращался в сомнениях и печали. Я не знал, что делать, как поступить.
Строить планы на будущее, как советовал крестный? Найти себе дом? Готовиться к отъезду? Я
хотел жить только там, где живу, владеть только той землей, какою владею. Эмброз вырастил
меня на ней и для нее. Она была моей. Она была его. Она принадлежала нам обоим. Теперь уже
нет. Все изменилось. Помню, как, вернувшись от Кендаллов, я бродил по дому, глядя на все
новыми глазами, и собаки, заразившись моим возбуждением, не отставали от меня ни на шаг.
Моя старая, заброшенная детская, куда лишь недавно каждую неделю стала приходить
племянница Сикома, чтобы разбирать и чинить белье, обрела для меня новое значение. Я
представил себе, что ее заново выкрасили, а маленькую биту для крикета, которая все еще
стояла, покрытая паутиной, на полке между стопками пыльных книг, выкинули на помойку.
Примерно раз в два месяца наведываясь туда забрать починенную рубашку или заштопанные
носки, я никогда не задумывался над тем, с какими воспоминаниями связана для меня эта
комната. Теперь же мне захотелось вернуть ее и уединиться там от всего мира. Но она станет
совершенно чуждой мне: душной, с запахом кипяченого молока и сохнущих одеял, как
комнаты в домах арендаторов, когда там есть маленькие дети. Я зримо представлял себе, как
они, вопя, ползают по полу, ударяясь обо все головой, расшибая локти, или, что еще хуже,
лезут к вам на колени и по-обезьяньи гримасничают, если им этого не разрешают. Боже,
неужели все это ждет Эмброза?!
До сих пор, думая о моей кузине Рейчел, что случалось довольно редко, ибо я гнал от себя
ее имя, как гонят неприятные мысли, я рисовал себе женщину, похожую на миссис Паско, но
еще менее симпатичную. С крупными чертами лица, костлявой фигурой, ястребиными глазами,
от которых, как предсказывал Сиком, не укроется ни пылинки, с чересчур громким и резким
смехом, настолько резким, что приглашенные к обеду вздрагивают и бросают на Эмброза
сочувственные взгляды. Теперь же ее облик изменился, и она представлялась мне то уродом,
вроде несчастной Молли Бейт из Уэст-Лоджа, при виде которой люди вежливо отводят глаза,
то калекой без кровинки в лице: она сидит под ворохом шалей, болезненно раздражительная и
вечно недовольная сиделкой, которая в нескольких шагах от нее помешивает ложечкой
лекарство. То средних лет, решительная, то жеманная и моложе Луизы - моя кузина Рейчел
имела множество обликов, один отвратительней другого. Я видел, как она заставляет Эмброза
опуститься на колени, чтобы играть в медведей, как дети забираются на него верхом и он,
покорно уступая, теряет все свое достоинство. Или как, вырядившись в кисейное платье, с
лентой в волосах, она капризно встряхивает локонами, а Эмброз, откинувшись на спинку стула,
рассматривает ее с идиотской улыбкой.
В середине мая пришло письмо, в котором сообщалось, что они все же решили остаться
на лето за границей. Я едва не вскрикнул от облегчения. Я больше прежнего чувствовал себя
предателем, но ничего не мог с собой поделать.
Далее он задавал вопросы о работах в имении, ко всему проявляя всегдашний горячий
интерес; и я подумал, что, должно быть, сошел с ума, если хоть на минуту предположил, будто
он может измениться.
Все соседи, конечно, были очень разочарованы, когда узнали, что лето молодые проведут
не дома.
- Возможно, - сказала миссис Паско с многозначительной улыбкой, - состояние
здоровья миссис Эшли не позволяет ей путешествовать?
- Ничего не могу вам сказать, - ответил я. - Эмброз упомянул в письме, что они
провели неделю в Венеции и оба вернулись с ревматизмом.
У миссис Паско вытянулось лицо.
- Ревматизм? И у нее тоже? - проговорила она. - Какое несчастье! - И задумчиво
добавила: - Видимо, она старше, чем я думала.
Простая женщина, ее мысли имели только одно направление. В двухлетнем возрасте у
меня были ревматические боли в коленях. От роста - говорили мне старшие. Иногда после
дождя я и сейчас их чувствую. И все же мы подумали об одном.
Моя кузина Рейчел постарела лет на двадцать. У нее снова были седые волосы, она даже
опиралась на палку. Я увидав ее не тогда, когда она ухаживала за розами в своем итальянском
саду, представить который у меня не хватало фантазии; постукивая палкой по полу, она сидела
за столом в окружении юристов, лопочущих по-итальянски, а мой бедный Эмброз терпеливо
сидел рядом с ней.
Почему он не приехал домой и не оставил ее заниматься делами? Однако настроение мое
улучшилось, как только желанная новобрачная уступила место стареющей матроне с
прострелами в наиболее чувствительных местах. Детская отступила на второй план; я видел
гостиную, превратившуюся в заставленный ширмами будуар, где даже в середине лета жарко
пылает камин, и слышал, как кто-то раздраженно велит Сикому принести угля - в комнате
страшные сквозняки. Я снова принялся петь в седле, травил собаками кроликов, купался перед
завтраком, ходил под парусом в лодчонке Эмброза, когда позволял ветер, и перед отъездом
Луизы в Лондон, где она собиралась провести сезон, доводил ее до слез шутками о столичных
модах. В двадцать три года для хорошего настроения надо не так уж много. Мой дом
принадлежал мне, никто его не отнимал.
Затем тон писем Эмброза изменился. Сперва я почти ничего не заметил, но, перечитывая
их, в каждом слове все явственней улавливал странное напряжение, в каждой фразе - скрытую
тревогу, мало-помалу проникающую в его душу. Я понимал, что в какой-то мере это
объясняется ностальгией по дому, тоской по родным местам и привычному укладу жизни, но
меня поражало ощущение одиночества, тем более непонятное в человеке, который женился
всего десять месяцев назад. Эмброз писал, что долгое лето и осень были очень утомительны,
зима наступила необычно душная. Несмотря на то, что на вилле высокие потолки, дышать
совершенно нечем, и он бродит из комнаты в комнату, словно собака перед грозой, но грозы все
нет и нет. Воздух не становится свежее, и он готов душу отдать за проливной дождь, хоть он и
вызывает новые приступы болезни. . Здесь он впервые употребил слова . Раньше он всегда
говорил или , поэтому слова показались мне слишком официальными и холодными.
В письмах, которые я получил от Эмброза в ту зиму, о возвращении домой речи не было,
но он очень хотел узнать последние новости; он отзывался на каждый пустяк в моих письмах,
словно ничто другое его не интересовало.
Прошла Пасха, Троица - никаких вестей, и я начал беспокоиться. Своими опасениями я
поделился с крестным, но тот сказал, что почта, конечно, задерживается из-за погоды.
Сообщали, что в Европе выпал поздний снег, и я мог ожидать писем из Флоренции не раньше
конца мая. Прошло больше года, как Эмброз женился, и полтора года, как уехал. Чувство
облегчения, которое я испытал, узнав, что его приезд с молодой женой откладывается,
сменилось страхом, что он вообще не вернется. Очевидно, первое лето, проведенное в Италии,
подвергло его здоровье серьезному испытанию. А как повлияет на него второе? Наконец в июле
пришло письмо - короткое, бессвязное, абсолютно на Эмброза не похожее. Даже буквы,
обычно такие четкие и разборчивые, расползались по странице, как будто писавший с трудом
держал перо. . Далее следовал пропуск и после неразборчивых каракулей, которые я так и не
сумел расшифровать, - подпись Эмброза.
Я велел груму оседлать коня и поскакал к крестному показать письмо. Он встревожился
не меньше меня.
- Похоже на нервное расстройство, - сказал он после довольно долгого молчания. -
Мне это совсем не нравится. Это не мог написать человек в здравом рассудке. Я очень
надеюсь...
Крестный замолк и поджал губы.
- Надеетесь... на что? - спросил я.
- Твой дядя Филипп, отец Эмброза, умер от опухоли мозга. Разве ты не знал? - коротко
сказал он.
Я ответил, что никогда не слышал, от чего умер мой дядя.
- Тебя, разумеется, тогда еще не было на свете, - заметил крестный. - В семье
избегали этой темы. Передаются такие вещи по наследству или нет - не могу сказать, да и
врачи не могут. Медицина еще недостаточно развита.
Он надел очки и перечитал письмо.
- Может быть, правда, и другая причина - крайне маловероятная, но я предпочел бы
именно ее, - сказал он.
- И какая же?
- Да та, что Эмброз был пьян, когда писал это письмо.
Не будь ему за шестьдесят и не будь он моим крестным, я бы ударил его за такое
предположение.
- Я ни разу в жизни не видел Эмброза пьяным, - сказал я.
- Я тоже, - сухо заметил он. - Но из двух зол я выбрал бы меньшее. Думаю, тебе
следует поехать в Италию.
- Я и сам так решил, - ответил я.
И я отправился домой, не имея ни малейшего представления, как все это будет. Из
Плимута не отплывало ни одно судно, услугами которого я мог бы воспользоваться. Мне
предстояло ехать в Лондон, оттуда в Дувр, там сесть на пакетбот до Булони, а затем через
Францию добираться до Италии дилижансом. Если поспешить с отъездом, можно попасть во
Флоренцию недели через три. Французский язык я знал довольно плохо, итальянского не знал
совсем, но ни то ни другое меня не тревожило, лишь бы добраться до Эмброза. Я наскоро
попрощался с Сикомом и слугами, объяснив, что решил срочно навестить их хозяина, но ни
словом не обмолвившись о его болезни, и прекрасным июльским утром выехал в Лондон, с
невеселыми мыслями о почти трехнедельном путешествии по незнакомой стране.
Экипаж уже свернул на бодминскую дорогу, когда я увидел грума, который ехал нам
навстречу с почтовой сумкой за поясом. Я велел Веллингтону придержать лошадей, и мальчик
протянул мне сумку. Вероятность найти в ней письмо от Эмброза равнялась одному шансу из
тысячи, но этот единственный шанс перевесил. Я достал конверт из сумки и отослал грума
домой. Веллингтон взмахнул кнутом, а я вынул из конверта клочок бумаги и поднес его к
окошку чтобы лучше видеть. Слова были настолько неразборчивы, что я с трудом прочел их.
И все. На письме не было даты, на конверте, запечатанном перстнем Эмброэа, - никаких
пометок, указывающих на время отправления.
С обрывком бумаги в руке я сидел в экипаже, сознавая, что никакая сила, земная или
небесная, не доставит меня к нему раньше середины августа.
Наконец почтовая карета привезла меня и еще нескольких пассажиров во Флоренцию, и
мы вышли у гостиницы на берегу Арно. У меня было такое чувство, будто я провел в дороге
целую вечность. Было пятнадцатое августа. Ни на одного путешественника, когда-либо
ступавшего на землю Европейского континента, он не произвел меньшего впечатления, чем на
меня. Дороги, по которым мы ехали, горы, долины, города, как французские, так и итальянские,
где мы останавливались на ночлег, казались мне похожими друг на друга. Везде была грязь,
гостиницы кишмя кишели насекомыми, и я едва не оглох от шума. Привыкнув к тишине
пустого дома - слуги спали в своих комнатах под часовой башней, - где по ночам слышался
только шум ветра в деревьях да стук дождя, когда с юго-запада нагоняло тучи, я не мог
освоиться с гомоном и суматохой иностранных городов, и они приводили меня в состояние,
близкое к отупению.
Я спал, да, - кто не спит в двадцать четыре года после долгой, утомительной дороги? -
но в мои сны вторгались чужие, непривычные звуки: хлопанье дверей, визг, шаги под окнами,
стук колес по булыжной мостовой и повторяющийся каждые четверть часа звон церковного
колокола. Возможно, окажись я за границей с другой целью, все было бы иначе. Тогда, может
быть, я с легким сердцем открывал бы рано утром окно, разглядывал бы босоногих детей,
играющих в сточной канаве, бросал бы им монеты, как зачарованный прислушивался бы к
новым для себя голосам и звукам, бродил бы ночами по узким улочкам и со временем полюбил
бы их. Теперь же я на все смотрел равнодушно, а то и враждебно. Меня привела сюда
необходимость найти Эмброза.
Он болен - болезнь сразила его в чужой стране; одного этого было достаточно, чтобы
тревога вызвала во мне отвращение ко всему, связанному с этой страной, к самой ее земле.
С каждым днем становилось все жарче. Лазурное небо слепило глаза; карета бесконечно
петляла по пыльным дорогам Тосканы, и мне казалось, что солнце выпило всю влагу из земли.
Долины побурели от зноя; маленькие, опаленные солнцем деревни желтыми пятнами лепились
по склонам холмов, плавающих в раскаленном мареве. Тощие, костлявые волы понуро бродили
в поисках воды, по обочинам дороги щипали траву облезлые козы, которых пасли ребятишки,
провожавшие дилижанс пронзительными криками, и мне, объятому тревогой и страхом за
Эмброза, казалось, что в этой стране все живое страдает от жажды и, если не найдет глотка
воды, погибает.
Выйдя из дилижанса во Флоренции, я, движимый природным инстинктом, не стал
дожидаться, пока сгрузят и отнесут в гостиницу мой пропыленный багаж, пересек мощенную
булыжником улицу и остановился у реки. Я был измучен долгим путешествием и с головы до
пят покрыт дорожной пылью. Два последних дня я сидел рядом с кучером, чтобы не
задохнуться внутри, и, как те несчастные животные у дороги, стремился к воде. И вот она
передо мной. Но не прозрачно-голубая бухта моих родных мест, подернутая зыбью,
солоновато-прохладная, искрящаяся брызгами под легкими порывами морского ветра, а
неторопливый, набухший поток, бурый, как речное дно; он медленно и будто с трудом
прокладывал себе путь под сводами моста, и время от времени его ровная, глянцевая
поверхность вздувалась пузырями. По реке плыли всевозможные отбросы, пучки соломы,
трава, листья, и тем не менее мое воспаленное от усталости и жажды воображение рисовало
нечто такое, что можно испробовать, проглотить, выпить залпом, как выпивают яд.
Словно зачарованный, смотрел я на текущую у моих ног воду; беспощадные лучи солнца
заливали мост, и вдруг у меня за спиной гулко, торжественно прозвучали четыре
...Закладка в соц.сетях
