Жанр: Детектив
Моя кузина рейчел
...крестный. - А раз так, то и говорить больше не о
чем. Но ради Эмброза, ради всех в имении и в графстве, кто знал и любил его, я должен просить
тебя ни с кем не делиться этими мыслями. Ты только огорчишь их, причинишь им боль; а если
хоть малейшие толки дойдут до вдовы, где бы она ни была, ты унизишь себя в ее глазах и она с
полным правом сможет подать на тебя в суд за клевету. Если бы я был ее поверенным,
каковым, похоже, является этот итальянец, я, конечно, так бы и поступил.
Я никогда не слышал, чтобы крестный говорил так резко. Он был прав, продолжать
разговор не имело смысла. Я получил урок и впредь не буду затрагивать эту тему.
- Не позвать ли нам Луизу? - подчеркнуто холодно спросил я. - По - моему, хватит
ей бродить по саду. Оставайтесь и пообедайте со мною.
За обедом крестный хранил молчание. Я видел, что он еще не опомнился от всего
сказанного мною. Луиза расспрашивала меня о путешествии, о том, что я думаю о Париже, о
французских селениях и городах, об Альпах, о самой Франции, и мои ответы, часто невпопад,
заполняли паузы в разговоре. Однако Луиза была сообразительна и чуяла что-то неладное.
После обеда крестный позвал Сикома и слуг объявить, что им оставил покойный, а мы с Луизой
ушли в гостиную.
- Крестный мною недоволен, - начал я и все рассказал Луизе.
Слегка склонив голову набок и приподняв подбородок, Луиза разглядывала меня со своим
всегдашним ироническим любопытством, к которому я давно привык.
- Знаешь, - сказала она, выслушав меня, - я думаю, что ты, пожалуй, прав. Боюсь,
бедный мистер Эшли и его жена не были счастливы, а он был слишком горд, чтобы писать тебе
об этом, пока не заболел, и тогда, наверное, они поссорились, и все произошло сразу, и он
написал тебе письмо. Что говорили о ней слуги? Она молодая? Она старая?
- Я не спрашивал, - ответил я. - По-моему, это не важно. Важно только то, что перед
смертью он не доверял ей.
Луиза кивнула.
- Ужасно, - согласилась ока. - Наверное, ему было очень одиноко.
В моем сердце проснулась нежность к Луизе. Возможно, благодаря своей молодости -
мы были почти ровесниками - Луиза оказалась проницательнее отца. Крестный стареет, думал
я про себя, и здравый смысл начинает изменять ему.
- Тебе нужно было спросить этого итальянца Райнальди, как она выглядит, -
продолжала Луиза. - Я бы спросила. Это был бы мой первый вопрос. И что случилось с
графом, ее первым мужем. По-моему, ты как-то говорил мне, что его убили на дуэли? Вот
видишь, это тоже не в ее пользу. Наверное, у нее были любовники.
Мне никогда не приходило в голову взглянуть на мою кузину Рейчел с этой точки зрения.
Она всегда представлялась мне воплощением злобы, только злобы, чем-то вроде паука. При
всей моей ненависти к этой женщине я не мог сдержать улыбку.
- Все девушки таковы, - сказал я Луизе. - Им повсюду видятся любовники. Кинжалы в
темных коридорах. Потайные лестницы. Мне надо было взять тебя с собой во Флоренцию. Ты
бы узнала гораздо больше, чем я.
Она густо покраснела. До чего же странные существа девушки, подумал я. Даже Луиза,
зная меня всю жизнь, не поняла шутки.
- Во всяком случае, - сказал я, - сотня у нее любовников или ни одного - меня это не
касается. Пусть себе пока прячется в Риме, Неаполе или где-нибудь еще. Со временем я разыщу
ее, и она пожалеет об этом.
Тут в гостиную вошел крестный, и я больше ничего не сказал. Его настроение как будто
улучшилось. Несомненно, Сиком, Веллингтон и остальные выразили благодарность за
отказанное им небольшое наследство, и крестный милостиво разделил ее с завещателем.
- Поскорее приезжай в гости, - сказал я Луизе. - Ты хорошо на меня действуешь. Мне
приятно твое общество.
И она, глупая девочка, опять покраснела и подняла глаза на отца, чтобы посмотреть, как
тот воспринимает эти слова, будто мы не ездили без конца взад и вперед в гости друг к другу.
Кажется, мое новое положение на Луизу тоже произвело впетатление, и не успею я глазом
моргнуть, как и для нее стану вместо . Я вернулся в дом, улыбаясь при мысли, что Луиза
Кендалл, которую всего несколько лет назад я частенько дергал за волосы, почтительно взираег
на меня, но уже через минуту забыл и о ней, и о крестном - за два месяца отсутствия у меня
накопилось немало дел по хозяйству.
Занятый уборкой пшеницы и прочими заботами, которые теперь лежали на мне, я
рассчитывал снова увидеться с крестным не раньше чем недели через две. Но не прошло и
недели, как однажды после полудня прискакал его грум и на словах передал мне просьбу своего
хозяина навестить его; сам он не может приехать, поскольку из-за легкой простуды не выходит
из дома, но у него есть новости для меня.
Я подумал, что крестный подождет - в тот день мы свозили с полей последнюю
пшеницу, - и отправился к нему на следующее утро.
Я застал его в кабинете. Он был один. Луиза куда-то уехала. У него был озабоченный и
смущенный вид. Я сразу заметил, что он взволнован.
- Ну, - сказал крестный, - теперь надо что-то делать. Тебе решать, что и как. Она
прибыла в Плимут пакетботом.
- Кто прибыл? - спросил я. Но, кажется, уже знал ответ.
Он показал мне лист бумаги:
- Вот письмо от твоей кузины Рейчел.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Крестный отдал мне письмо. Не разворачивая бумаги, я взглянул на почерк. Не знаю, что
я ожидал увидеть. Возможно, что-нибудь четкое, с завитками и росчерками, или, напротив,
неразборчивое и убогое. Но это был почерк как почерк, похожий на многие другие, только
окончания слов, будто истаивая, переходили в пунктир, отчего расшифровать слова было
непросто.
- Очевидно, она не знает, что нам все известно, - сказал крестный. - - Должно быть,
уехала из Флоренции, прежде чем синьор Райнальди написал мне. Ну, посмотрим, что ты
теперь скажешь. Свое мнение я выскажу позже.
Я развернул письмо. Оно было отправлено из Плимута тринадцатого сентября.
Я прочитал письмо один, два, может быть, три раза, затем вернул его крестному. Он ждал,
что я заговорю первым. Я не сказал ни слова.
- Видишь, - наконец проговорил он, - она все же ничего себе не оставила. Даже такой
мелочи, как книга или пара перчаток. Все достанется тебе.
Я не ответил.
- Она даже не просит разрешения взглянуть на дом, - продолжил крестный, - который
был бы ее домом, если бы Эмброз не умер. А это путешествие... ты, конечно, понимаешь, что
при других обстоятельствах они совершили бы его вместе. Она бы приехала к себе домой.
Чувствуешь разницу, а? В имении стар и млад радуются ее приезду, слуги вне себя от волнения,
соседи спешат с визитами, и вместо всего этого - одиночество в плимутской гостинице. Быть
может, она весьма мила, быть может - крайне неприятна; мне трудно судить, ведь я никогда с
ней не встречался. Но суть в том, что она ничего не просит, ничего не требует. И она - миссис
Эшли. Мне очень жаль, Филипп. Я знаю твое мнение, тебя ничто не заставит изменить его. Но,
как друг и душеприказчик Эмброза, я не могу спокойно сидеть здесь, когда его вдова
совершенно одна приехала в Англию, где у нее нет ни друзей, ни близких. В нашем доме есть
комната для гостей. Твоя кузина может пользоваться ею до тех пор, пока не примет
определенного решения относительно планов на будущее.
Я подошел к окну. Луиза, оказывается, вовсе не уезжала. С корзиной в руке, она срезала
увядшие головки цветов по бордюру клумбы. Она подняла голову и, увидев меня, помахала
рукой. Интересно, подумал я, прочел ей крестный письмо или нет?
- Так вот, Филипп, - сказал он, - можешь написать ей, можешь не писать - это уж
как тебе угодно. Не думаю, что ты хочешь видеть ее, и, если она примет мое приглашение, не
стану звать тебя к нам, пока она здесь. Но приличия ради ты по крайней мере должен передать
ей благодарность за привезенные вещи. Когда я буду писать ей, можно вставить в
постскриптуме несколько слов от тебя.
Я отвернулся от окна и взглянул на крестного.
- Почему вы решили, будто я не хочу ее видеть? - спросил я. - Напротив, я хочу
увидеть ее, очень хочу. Если она действительно импульсивная женщина, что следует из ее
письма, - припоминаю: Райнальди говорил мне о том же, - то ведь и я могу поддаться
порыву, что и намерен сделать. Разве не порыв привел меня во Флоренцию?
- Ну? - Крестный нахмурил брови и подозрительно посмотрел на меня.
- Когда будете писать в Плимут, - сказал я, - передайте, что Филипп Эшли уже
слышал о смерти Эмброза. Что по получении двух писем он отправился во Флоренцию,
побывал на вилле Сангаллетти, видел ее слуг, видел ее друга и советчика синьора Райнальди и
успел вернуться. Что он простой человек и ведет простой образ жизни. Что он не отличается
изысканными манерами, не мастер говорить и не привык к женскому обществу. Однако, если
она желает увидеть его и родные места своего покойного мужа, дом Филиппа Эшли к услугам
кузины Рейчел, когда бы она ни пожелала посетить его.
Я поднес руку к сердцу и поклонился.
- Никогда не ожидал от тебя такого ожесточения, - медленно проговорил крестный. -
Что с тобой случилось?
- Со мной ничего не случилось, - ответил я, - просто я, как молодой боевой конь,
почуял запах крови. Вы не забыли, что мой отец был солдатом?
И я вышел в сад к Луизе. Новость, которую я сообщил ей, взволновала ее еще больше
меня. Я взял Луизу за руку и повел к беседке возле лужайки, где мы и уселись, как два
заговорщика.
- В твоем доме не годится принимать гостей, - сразу сказала Луиза, - - тем более
такую женщину, как графиня... как миссис Эшли. Вот видишь, я тоже волей-неволей называю
ее графиней. Это выходит само собой. Ну да, Филипп, ведь целых двадцать лет в доме не было
женщины. Какую комнату ты отведешь ей? А пыль! Не только наверху, но и в гостиной тоже. Я
заметила на прошлой неделе.
- Все это не важно, - нетерпеливо сказал я. - Если ей так неприятна пыль, может
вытирать ее по всему дому. Чем меньше он ей понравится, тем лучше. Пусть наконец узнает,
как счастливо и беззаботно мы жили, Эмброз и я. Не то что на вилле...
- Ах, ты не прав! - воскликнула Луиза. - Ты же не хочешь показаться невежей и
грубияном, точно какой-нибудь работник с фермы. Ты выставишь себя в невыгодном свете,
прежде чем она заговорит с тобой. Ты должен помнить, что она всю жизнь прожила на
континенте, привыкла к удобствам, множеству слуг - говорят, заграничные слуги лучше
наших, - - и, конечно же, кроме вещей мистера Эшли она привезла массу нарядов и
драгоценностей. Она столько слышала от него про этот дом; она ожидает увидеть нечто не
менее прекрасное, чем ее вилла. И вдруг - беспорядок, пыль и запах, как в собачьей конуре.
Подумай, Филипп, ведь ты не хочешь, чтобы она увидела дом именно таким, ради мистера
Эшли - не хочешь?
Проклятие! Я рассердился.
- Что ты имеешь в виду, говоря, что в моем доме пахнет, как в собачьей конуре? Это дом
мужчины - простой, скромный и, слава Богу, всегда будет таким. Ни Эмброз, ни я никогда не
увлекались модной обстановкой и безделушками, которые летят со стола на пол и вдребезги
разбиваются, стоит задеть их коленом.
У Луизы хватило воспитанности изобразить если не стыд, то по крайней мере раскаяние.
- Извини, - сказала она, - я не хотела тебя обидеть. Ты знаешь, как я люблю ваш дом,
я очень привязана к нему и всегда буду привязана. Но я не могу не сказать тебе, что думаю о
том, как его содержат. За много лет в доме не появилось ни одной новой вещи, в нем нет
настоящего тепла, и прости меня, но в нем недостает уюта.
Я подумал о ярко освещенной, аккуратно прибранной гостиной, в которой Луиза
заставляла крестного сидеть по вечерам, и понял, чему я - да и он, по всей вероятности, тоже
- отдал бы предпочтение, доведись мне выбирать между их гостиной и моей библиотекой.
- Ладно, - сказал я, - Бог с ним, с уютом. Эмброза это устраивало, устраивает и меня, а
какие-то несколько дней - сколь долго она ни оказывала бы мне честь своим пребыванием -
потерпит и моя кузина Рейчел.
Луиза тряхнула головой.
- Ты неисправим, - сказала она. - Если миссис Эшли именно такая, какой я ее себе
представляю, то, едва взглянув на твой дом, она отправится искать приюта в Сент-Остелле или
у нас.
- Милости прошу ко мне, - сказал я, - после того, как я отделаюсь от нее.
Луиза с любопытством взглянула на меня:
- И ты действительно посмеешь задавать ей вопросы? С чего ты начнешь?
Я пожал плечами:
- Не знаю, пока не увижу ее. Не сомневаюсь, что она попробует вывернуться с помощью
угроз или сыграть на чувствах, устроить истерику. Но меня она не запугает и не разжалобит. Я
буду смотреть на нее и наслаждаться.
- Не думаю, чтобы она стала угрожать или устраивать истерику. Просто она величаво
войдет в дом и будет в нем распоряжаться. Не забудь, что она привыкла приказывать.
- В моем доме она не будет приказывать.
- Бедный Сиком! Я бы многое дала, чтобы видеть его лицо. Она будет швырять в него
всем, что подвернется под руку. Итальянцы очень вспыльчивы, ты же знаешь, очень горячи. Я
много об этом слышала.
- Она только наполовину итальянка, - напомнил я Луизе, - и думаю, Сиком вполне
сумеет постоять за себя. Может быть, все три дня будет идти дождь, и она сляжет с
ревматизмом.
Мы рассмеялись, как дети, но на сердце у меня было вовсе не легко. Приглашение, скорее
похожее на вызов, сорвалось у меня с языка, и, кажется, я уже жалел о нем, однако Луизе об
этом не сказал. Сожаления мои усилились, когда я приехал домой и огляделся. Боже мой, до
чего же безрассудно я поступил; и если бы не гордость, то, думаю, я вернулся бы к крестному и
попросил его не делать никакой приписки от меня в письме в Плимут.
Ума не приложу: зачем мне понадобилось приглашать эту женщину в мой дом? Что
сказать ей, как вести себя? Уж если Райнальди сумел придать убедительность своей версии, то
в ее устах она прозвучит еще более правдоподобно. Прямая атака не приведет к успеху. Что
имел в виду итальянец, говоря о женской цепкости, о том, как ожесточенно они борются за
себя? Если она окажется вульгарной крикуньей - я знаю, как заставить ее замолчать. Один из
наших арендаторов связался с подобной особой; она пригрозила подать на него иск за
нарушение обязательства жениться, и я быстро отправил ее в Девон, откуда она явилась. Но
сумею ли я дать достойный отпор хитрой интриганке с медоточивым языком, высокой грудью и
овечьими глазами? Я верил, что сумею. В Оксфорде мне такие встречались, я всегда находил
для них резкие, даже грубые слова и без церемоний прогонял обратно в грязные норы, из
которых они выползли. Нет, принимая во внимание все и , я был твердо уверен, что, когда
придет время разговаривать с моей кузиной Рейчел, я не проглочу язык. Но подготовка к ее
визиту - это уравнение счета, возведение фасада учтивости, салют перед началом военных
действий.
К моему немалому удивлению, Сиком встретил новость спокойно, будто ожидал ее. Я в
нескольких словах объяснил ему, что миссис Эшли в Англии, она привезла с собой вещи
мистера Эмброза и, возможно, прибудет к нам с кратким визитом - не позже чем через
неделю. Сиком слушал меня с важным видом, и его нижняя губа не выпячивалась вперед, что
обычно случалось, когда перед ним стояла трудная задача.
- Да, сэр, - сказал он, - очень правильно, так и положено. Мы все будем рады
приветствовать миссис Эшли.
Я взглянул на старика поверх трубки, удивленный его напыщенностью.
- Я думал, - заметил я, - что вы, как и я, не слишком-то жалуете женщин в доме.
Когда я сообщил вам, что мистер Эмброз женился и что скоро здесь появится хозяйка, вы пели
по-другому.
Казалось, мои слова потрясли Сикома. На этот раз его нижняя губа выпятилась вперед.
- Это не одно и то же, сэр, - сказал он. - С тех пор произошла трагедия. Бедная
женщина овдовела. Мистер Эмброз желал бы, чтобы мы сделали для нее все возможное, тем
более, - он осторожно кашлянул, - что она, похоже, не получила никакого наследства от
покойного.
Что за черт, подумал я, откуда он знает?
- В имении все говорят об этом, сэр, - объяснил Сиком, - все оставлено вам, мистер
Филипп, и ничего вдове. Видите ли, это не совсем обычно. В каждой семье, большой или
маленькой, вдове всегда выделяют определенное содержание.
- Меня удивляет, Сиком, - сказал я, - что вы слушаете разные сплетни.
- Не сплетни, сэр, - с достоинством возразил Сиком. - То, что касается семейства
Эшли, касается всех вас. О нас, слугах, не забыли.
Я представил себе Сикома в его комнате, комнате дворецкого, как ее всегда называли; к
нему заходят поболтать и выпить пива Веллингтон, старый кучер, Тамлин, главный садовник и
лесничий, - никто из молодых слуг, конечно, не допускается, - и они, поджав губы и
покачивая головой, вновь и вновь обсуждают завещание - озадаченные, смущенные.
- Забывчивость здесь ни при чем, - отрывисто проговорил я. - Мистер Эмброз был за
границей, не дома, и не имел возможности заняться делами. Он не собирался умирать там. Если
бы он вернулся, все было бы иначе.
- Да, сэр, - сказал Сиком, - так мы и думали.
Ну ладно, пусть себе чешут языком о завещании. Но я вдруг с горечью подумал о том, как
бы они стали относиться ко мне, если бы я не унаследовал имение. Почтительно? Терпимо?
Или смотрели бы на меня как на молодого мистера Филиппа, бедного родственника, который
живет в комнате на задворках? Сколько людей, размышлял я, любили меня и служили мне ради
меня самого?
- Пока все, Сиком, - сказал я. - Если миссис Эшли решит посетить нас, я сообщу вам.
Вот только не знаю, какую комнату ей отвести.
- Но, мастер Филипп, сэр, - сказал удивленный Сиком, - конечно, правильнее всего
будет предоставить ей комнату мистера Эшли.
Я онемел от неожиданности и молча уставился на Сикома. Затем, из опасения выдать свои
чувства, отвернулся.
- Нет, - сказал я, - это невозможно. Я сам перейду в комнату мистера Эшли. Я решил
сменить комнату несколько дней назад.
- Очень хорошо, сэр, - сказал он, - в таком случае больше всего миссис Эшли
подойдут голубая комната и гостиная.
И он вышел.
Боже мой, подумал я, пустить эту женщину в комнату Эмброза!.. Какое кощунство!..
Кусая черенок трубки, я бросился в кресло. Я был сердит, раздражен, меня буквально тошнило
от всего этого. Просить крестного приписать в письме к ней несколько слов от меня было
безумием; еще большее безумие - принимать ее в своем доме. Во что я впутался, черт
возьми?! А этот идиот Сиком с его представлениями о том, что правильно, что нет!
Приглашение было принято. Она написала крестному, не мне. Сиком, несомненно, счел
бы это вполне правильным и приличным. Приглашение пришло не лично от меня,
следовательно, и ответ на него надлежало отправить по соответствующему каналу. Она писала,
что будет готова, как только мы сочтем удобным прислать за ней; если же нам это неудобно, то
она приедет в почтовой карете. Я ответил, опять-таки через крестного, что пришлю за ней
экипаж в пятницу. Вот и все.
Пятница наступила слишком быстро. Унылый, пасмурный день со шквальным ветром. В
третью неделю сентября, когда прилив особенно высок, у нас часто выдаются такие дни. С
юго-запада по небу стремительно неслись низкие тучи, угрожая еще до наступления вечера
разразиться дождем. Один из наших ливней, может быть, с градом, который был бы очень
кстати. Приветствие западного края. И никакого неба Италии. Веллингтона с лошадьми я
послал еще накануне. Он должен был переночевать в Плимуте и вернуться с ней. С тех пор как
я сказал слугам, что ожидаю приезда миссис Эшли, весь дом охватило волнение. Даже собаки
почувствовали это и ходили за мной по пятам из комнаты в комнату. Сиком напоминал старого
жреца, который после многих лет отлучения от какой бы то ни было религиозной службы вдруг
вновь приспосабливается к отправлению забытого ритуала. Таинственный, торжественный,
едва слышными шагами ходил Сиком по дому - он специально купил себе туфли на мягкой
подошве, - и в столовой, на столе, на буфете, появилось серебро, которого я не видел ни разу в
жизни. Должно быть, реликвии времен моего дяди Филиппа. Огромные канделябры,
сахарницы, кубки и - Господи Иисусе! - посреди них серебряная ваза с розами.
- С каких пор, - спросил я, - вы заделались псаломщиком, Сиком? Как насчет ладана и
святой воды?
На лице Сикома не дрогнул ни один мускул. Он отошел на шаг и осмотрел свои реликвии.
- Я просил Тамлина принести срезанных цветов из цветника, - сказал он, - ребята
сейчас разбирают их. Цветы нам понадобятся. Для гостиной, голубой спальни, туалетной и
будуара.
И он нахмурился, глядя на юного Джона, поваренка, который поскользнулся и едва не
упал под тяжестью еще одной пары канделябров.
Собаки, понурые и притихшие, не сводили с меня глаз. Одна из них заползла под скамью
в холле и притаилась там. Бог знает, когда в последний раз я переступал порог голубой
комнаты. Гости у нас не останавливались, и она была связана для меня с воспоминаниями об
игре в прятки, когда крестный много лет назад привез к нам на Рождество Луизу. Я помнил, как
прокрался в окутанную тишиной комнату и спрятался под кроватью. Эмброз однажды сказал,
что в голубой комнате в свое время жила тетушка Феба, а потом она переехала в Кент и вскоре
умерла.
От прежней обитательницы в комнате не осталось и следа. Молодые слуги под
руководством Сикома поработали на славу и смели тетушку Фебу вместе с пылью десятилетней
давности. Окна, выходившие в поле, были распахнуты, и солнечные зайчики играли на
тщательно выбитых ковровых дорожках. Кровать застелили бельем такого качества, какое мне
и не снилось. Неужели этот умывальник с кувшином, подумал я, всегда стоял в смежной с
голубой комнатой туалетной? А это кресло, разве оно отсюда? Я не помнил ни того ни другого,
но ведь я не помнил и саму тетушку Фебу, которая переехала в Кент еще до моего появления на
свет. Впрочем, что годилось для нее, сойдет и для моей кузины Рейчел.
Анфиладу из трех комнат завершал будуар тетушки Фебы со сводчатым потолком. Там
тоже вытерли пыль и открыли окна. Пожалуй, я не ошибусь, если скажу, что и туда я не
заходил со времен той самой игры в прятки. Над камином висел портрет Эмброза в молодости.
Я даже не подозревал о его существовании, да и сам Эмброз, вероятно, забыл о нем. Если бы
портрет принадлежал кисти знаменитого художника, его поместили бы внизу, рядом с другими
семейными портретами, но его отправили сюда, в эту заброшенную комнату, и, значит, никто
не видел в нем особой ценности. Портрет был поясной. Художник изобразил Эмброза с ружьем
под мышкой и с убитой куропаткой в левой руке. Глаза Эмброза смотрели прямо в мои глаза,
губы слегка улыбались. Волосы были длиннее, чем мне помнилось. Ни в самом портрете, ни в
лице изображенного не было ничего особенного. Кроме одного. Поразительного сходства со
мной. Я посмотрел в зеркало и снова перевел взгляд на портрет; единственное различие
заключалось в разрезе глаз - у него они были чуть уже - и в более темном цвете волос. Мы
могли быть братьями-близнецами - молодой человек на портрете и я. Неожиданно открыв для
себя наше сходство, я пережил неведомое прежде душевное волнение. Казалось, молодой
Эмброз улыбается мне и говорит: . Но и другой, старший, Эмброз был рядом. Я всем существом
ощущал его близость.
Я вышел из будуара, закрыл за собой дверь и, пройдя через голубую комнату и туалетную,
спустился вниз.
У подъезда послышался шум колес. Это был догкарт . От dog (собака) и cart (повозка).}
Луизы; на сиденье рядом с ней лежали огромные охапки сентябрьских маргариток и делий.
- Для гостиной! - крикнула она, увидев меня. - Я подумала, что Сиком будет рад им.
Сиком, который в эту минуту с ватагой своих фаворитов проходил через холл, счел себя
оскорбленным и не стал этого скрывать. Он застыл на месте и, когда Луиза с цветами вошла в
дом, обратился к ней:
- Вам не следовало беспокоиться, мисс Луиза. Я обо всем договорился с Тамлином.
Первым делом из цветника принесли достаточно цветов.
- В таком случае я могу их расставить, - сказала Луиза, - вы, мужчины, только вазы
перебьете. Полагаю, у вас есть вазы? Или цветы распихали в банки для варенья?
По лицу Сикома можно было изучать все оттенки выражения уязвленного достоинства. Я
поспешно втолкнул Луизу в библиотеку и захлопнул дверь.
- Я подумала, - сказала Луиза вполголоса, - не захочешь ли ты, чтобы я осталась
присмотреть за порядком и была здесь, когда приедет миссис Эшли? Папа тоже приехал бы со
мной, но он все еще нездоров, а того и гляди, начнется дождь, поэтому я решила, что ему лучше
остаться дома. Ну, так как? Мне остаться? Цветы - только предлог.
Я почувствовал легкое раздражение оттого, что она и крестный считают таким недотепой
меня, да и бедного старика Сикома, который последние три дня работал, как надсмотрщик на
плантации.
- Очень мило с твоей стороны, - сказал я. - Но в этом нет никакой необходимости. Мы
прекрасно справимся сами.
По лицу Луизы было видно, что она разочарована. Она, разумеется, горела любопытством
увидеть мою гостью. Я не сказал ей, что и сам не намерен быть дома, когда та приедет.
Луиза придирчиво оглядела комнату, но удержалась от комментариев. Конечно, она
заметила много огрехов, но у нее хватило такта не давать воли языку.
- Если хочешь, сходи наверх и посмотри голубую комнату, - предложил я подачку за
причиненное разочарование.
- Голубую комнату? - переспросила Луиза. - Ту, что выходит на восток, над
гостиной? Значит, ты не отвел ей комнату мистера Эшли?
- Нет, - ответил я. - Комнату Эмброза я заберу себе. Я не успел сказать вам об этом.
Вот уже несколько дней, как я решил переехать туда. Если ты действительно хочешь расставить
цветы, попроси у Сикома вазы, - сказал я, направляясь к дверям. - У меня полно дел в
имении, и почти весь день меня не будет дома.
Не сводя с меня глаз, она собрала цветы.
- Кажется, ты расстроен, - сказала она.
- Я не расстроен, - ответил я. - Просто мне надо побыть одному.
Луиза покраснела и отвернулась, а я почувствовал угрызения совести, которые сразу
просыпаются, стоит мне кого-нибудь обидеть.
- Извини, Луиза, - сказал я, гладя ее по плечу. - Не обращай на меня внимания. Я
благодарю теб
...Закладка в соц.сетях
