Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ербург".
Черная грязь.
Радищев в последней главе своей книги говорит о браках поневоле - и горько
порицает самовластие господ и потворство градодержателей (городничих?). Вообще
несчастие жизни семейственной есть отличительная черта во нравах нашего народа.
Шлюсь на русские песни; обыкновенное их содержание: или жалобы красавицы,
выданной замуж насильно, или упреки молодого мужа постылой жене; свадебные песни
наши унылы, как вой похоронный. Спрашивали однажды у старой крестьянки, по
страсти ли вышла она замуж. - По страсти, - отвечала старушка. - Я долго
упрямилась, да приказчик погрозился меня высечь. - Неволя браков давнее зло.
Недавно правительство обратило внимание на лета вступающих в супружество. Это
уже шаг к улучшению, но и предлог к притеснению. 18-тилетний возраст,
назначенный женскому полу зак."онным" сроком для вступления "в" брак, мог быть
уменьшен двумя годами. 16-летняя девка и в нашем климате уже на выдании, а
кр."естьянские" семейства нуждаются в работницах.
В конце книги своей Р."адищев" поместил слово о Ломоносове. Оно писано
слогом надутым и тяжелым. Сочинитель имел тайное намерение нанести удар
неприкосновенной славе нашего Пиндара. Достойно замечания и то, что Рад."ищев"
тщательно прикрыл это намерение уловками уважения и обошелся со славою
Ломоносова гораздо осторожнее, нежели с Верховной властию, на которую напал с
такой безумной дерзостию. Он посвятил более 30 страниц, наполненных пошлыми
похвалами стихотворцу, ритору и грамматику, чтоб в конце своего слова поместить
следующие мятежные строки:
"Мы желаем показать, "что в отношении российской словесности, тот, кто путь
ко храму славы проложил, есть первой виновник в приобретении славы, хотя бы он
войти во храм не мог. Бакон Веруламский недостоин разве напоминовения, что мог
токмо сказать, как можно размножать науки? Недостойны разве признательности
мужественные писатели, восстающие на губительство и всесилие, для того, что не
могли избавить человечества из оков и пленения? И мы не почтем Ломоносова, для
того, что не разумел правил позорищного стихотворения и томился в эпопеи, что
чужд был в стихах чувствительности, что не всегда проницателен в суждениях, и
что в самых одах своих вмещал иногда более слов," нежели мыслей".
Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II он один
является самобытным сподвижником просвещения. Он первый наш университет. Но в
сем университете профессор поэзии и красноречия ничто иное, как исправный
чиновник, а не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекательный... В нем
нет ни воображения, ни чувства. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких
стихотворцев, утомительны и надуты; подражания псалмам и книге Иова - лучше, но
отличаются только хорошим слогом, и то не всегда точным. Их поэзия принадлежит
не Ломоносову. Его влияние было вредное, и до сих пор отзывается в тощей нашей
литературе. Изысканность, высокопарность, отвращение от простоты и точности -
вот следы, оставленные Ломоносовым. Давно ли стали мы писать языком
общепонятным? Убедились ли мы, что славенский язык не есть язык русской и что мы
не можем смешивать их своенравно, что если многие слова, многие обороты
счастливо могут быть заимствованы из церковных книг, то из сего еще не следует,
чтобы мы могли писать да лобжет мя лобзанием вместо цалуй меня etc. [Знаю,
что] Ломоносов того не думал и что он предлогал изучение славенского языка, как
необходимое средство к основательному знанию языка русского. [Знаю, что
Рассуждение о Старом и Новом Слоге так же походит на Слово о "пользе книг
церковных в российском языке" - как псалом Шатрова на Размышление о
вели"честве" божием. Но тем не менее должно укорить Ломоносова в заблуждениях
бездарных его последователей.]
Ломоносов сам не дорожил своею поэзией - и гораздо более заботился о своих
физических опытах, нежели о должностных одах на высокоторжественный день
Тезоименитства etc. С каким презрением говорит он о Сумарокове, страстном к
своему искусству (выписка из письма к Шув."алову".) Зато с каким жаром говорит
он о науках, о просвещении (выписка: "Я думал, что вы позвали меня").
Сумароков был шутом у всех вельмож тогдашних: у Шув."алова", у Пан."ина".
Его дразнили, подстрекали, и забавлялись его выходками. Ф."он" В."изин",
характер коего также не очень достоин уважения, забавлял знатных, передразнивая
Ал."ександра" Петр."овича" в совершенстве. Державин исподтишка писал сатиры на
Сумарокова, и приезжал к нему наслаждаться его бешенством. Ломоносов был иного
покроя: (выписка из письма к Шув."алову"). С Ломоносовым шутить было накладно.
Он был везде тот же - дома, где все его трепетали, во дворце, где он дирал за
уши пажей, в Академии, которая, по словам Шле"цера", не смела при нем пикнуть.
Со всем тем он был добродушен и деятельно сострадателен. Как хорошо его письмо о
семействе несчастного Рихмана! В отношении к самому себе он был беспечен, и,
кажется, жена его, хоть была и немка, но мало смыслила в хозяйстве. Бабушка Н.
И. Гр."еча" "?", вдова профессора, услыша, что говорили о Лом."оносове",
спросила: "О каком Лом."оносове" говорите вы, не о Ми"хайле-ли" В."асильевиче"?
Это был пустой человек - бывало всегда бегал ко мне за кофейником. Вот
Тредь."яковский" В."асилий" Тр."офимович" "?" - вот этот был почтенный и
порядочный человек!"
Тредьяк."овский" был конечно почтенный и порядочный человек. Его
грамматические и филологические изыскания очень замечательны. Он имел о русском
стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. В его
Телемахиде находятся много хороших стихов и счастливых оборотов.
Радищев написал о них целую статью, Дельвиг часто приводил следующий стих в
пример прекрасного гекзаметра:
Корабль Одиссеев
Бегом волны деля, из очей ушел и сокрылся.
Мысль перевести Тел."емака" стихами, выбор книги и самого метра - все доказывает
удивительную смелость. Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы
нежели изучение прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не
стоят Тредьяковского, но habent sua fata libelli.
Радищев укоряет Лом."оносова" в лести, и тут же извиняет его (вып."иска").
(1) Ломоносов наполнял свои строфы высокопарною хвалою; он, без обиняков,
называет гр. Шувалова своим благодетелем и покровителем. Он воспевает гр. К. А.
Разумовского под именем Полидора, он стихами поздравляет гр. Орлова с
возвращением его из Финляндии; он пишет: его сият."ельство" гр."аф" Мих."аил"
Лар."ионович" Вор."онцов" по своей высокой ко мне милости изволил взять от меня
пробы моз."аичных" составов для показания е."я" В."еличеству". Ныне все это
вывелось из обыкновения. Что из этого заключить? Что нынешние литераторы
благороднее мыслят и чувствуют, нежели мыслил и чувствовал Ломоносов? Позвольте
в том усумниться. Расстояние от одного сословия до другого в то время еще
существовало. Ломоносов, рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя
наглостью ни запанибратством с людьми высшего состояния; но за то умел за себя
постоять, и не дорожил ни их покровительством, ни своим благосостоянием, когда
дело шло о его чести, или о торжестве его любимых идей... Послушайте, что пишет
он этому самому Шувалову, предстателю Муз, высокому своему патрону: (выписка).
Однажды (анекдот). Вот каков был Ломоносов!
У нас писатель, который "краснеет" при мысли посвятить свою книгу
порядочному человеку, который двумя или 3 чинами выше его, не стыдится
изгибаться перед каким нибудь журналистом, ошельмованным в общ."ем" мнении, но
который площадными ругательствами может повредить продаже книги или в хвалебном
объявлении заманить покупщиков. Ныне последний писака, готовый на всякое
плутовство литературное, на всякую приватную подлость, на всякий безымянный
пасквиль, проповедует в своем журнале независимость души. (7)
Еще одно замечание. В России, как заметила M-de de Stалl, словесностью
занимались большею частию дворяне (выписка). (2) Это дало особую физиономию
нашей литературе. У нас писатели не могли без явного унижения изыскивать
покровительства у людей, которых почитали себе равными; сношения их между собою
не имели признаков холопства, котор."ое" затмевает большую часть иностранных
словесностей. Что почиталось в Англии и во Франции честию, то было бы у нас
унижением. У нас нельзя писателю поднести свою книгу графу такому-то, генералу
такому-то в надежде получить от него 500 руб"лей" или перстень богато
украшенный. Patronage (покровительство) до сей поры в обычаях англ."ийской"
литературы. Кребб, один из самых почт."енных" людей, умерший в прошлом году,
поднес все свои поэмы to his grace the Duke, или the Du"chess" "?" etc. В своих
смиренных посвящениях он почтительно упоминает о милостях и о высоком
покровительстве, коих он удостоился. Со всем тем Кребб был человек нравственный,
независимый и благородный.
Во Франции вся блестящая литература века Людов."ига" XIV была в передней.
Анекдот о Бенсераде дает понятие о тогдашних нравах (из Беля), (3) и заметьте,
что Бель приводит эту черту безо всякого замечания, как дело весьма
обыкновенное! Ныне фр."анцузские" нравы уже не те; но сословие писателей потому
только не ползает перед министрами, потому что публика в состоянии дать больше
денег. За то как бесстыдно ползают они перед господствующими модами! Какой
талант ныне во Франции не запачкал себя грязью и кровью в угоду толпы, требующей
грязи и крови? - Можно ли J. Janin сравнить с Краббом?
Даже теперь наши писатели, не принадлежащие к дворянскому сословию, весьма
малочисленны. Несмотря на то их деятельность овладела всеми отраслями
литературы, у нас существующими. Это есть важный признак и непременно будет
иметь важные последствия. Писатели-дворяне (или те, которые почитают себя а tort
ou а raison членами высшего общества) постепенно начинают от них удаляться под
предлогом какого-то неприличия. Странно, что в то время, когда во всей Европе
готический предрассудок [противу наук и словесности, будто бы не совместимых с
благородством и знатностью], почти совершенно исчез, у нас он только что
начинает показываться. Уже один из самых плодовитых наших писателей
провозгласил, что литературой заниматься он более не намерен, потому что она
дело не дворянское. Жаль! Конечно, не слишком лестное товарищество некоторых
новичков отчасти тому причиною, но разве бесчестное поведение двух или трех
выслужившихся проходимцев может быть достаточным предлогом для всех офицеров
оставить шпагу и отречься от честного звания воинов!
Радищев говорит, что Ломоносов ни в какой отрасли наук не проложил новых
следов (выписка) (4) и тут же сравнивает его - с лордом Беконом! (выписка) (5)
Таковое странное понятие имел 18-й век о величайшем уме новейших времен, о
человеке, произведшем в науках сильнейший переворот и давшем им то направление,
по которому текут они ныне.
Если Ломоносова можно назвать русским Беконом, то это разве в таком же
смысле, как Хераск."ова" называли русским Гомером. К чему эти прозвища?
Ломоносов есть русский Ломоносов - этого с него, право, довольно.
Подсолнечная.
На второй станции от Москвы Радищев ест кусок жареной говядины и выпил
чашку кофию. Он пользуется сим случаем, дабы упомянуть о несчастных африканских
невольниках, - и тужит о судьбе русского крестьянина, не употребляющего сахара.
Все это ныне приторно и смешно, а было некогда в моде - Но замечательно описание
русской избы (стр. 412-13). Четыре стены etc. - Вот в чем
Наружный вид русской избы мало переменился со времен Мейерберга. Посмотрите
на рисунки, присовокупленные к его путешествию. Ничто так не похоже на русскую
деревню в 16..., как русская деревня в 1833 году. Изба, мельница, забор, даже
эта елка - это печальное тавро северной природы... Ничто снаружи не изменилось.
Внутри, думаю, произошли улучшения - по крайней мере на больших дорогах. Труба в
каждой избе; стекла заменили натянутый пузырь - вообще более чистоты, удобства,
того, что англ."ичане" называют comfort; очевидно, что Рад."ищев" начертал
каррикатуру - но заметьте: он упоминает о квасе и о бане, как о необходимом
строении в крестьянском быту. Это знаки довольства. Забавно и то, что
Рад."ищев", заставя свою хозяйку жаловаться на голод и неурожай, окончивает
картину нужды и бедствия следующими словами - и начала сажать хлебы в печь.
Ф."он" Виз."ин", лет за 15 пред тем путешествуя по Франции, говорит, что по
чистой совести судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы
французского земледельца. Верно. Labruуиre говорит (выписка). Слова г-жи
Севинье еще сильнее тем, что она говорит без негодования и горечи, а просто
рассказывает, что видит и "к" чему привыкла. Судьба франц. "узского" крестьянина
не улучшилась в царствования Людов."ига" XV и его преемника. Все это, конечно,
переменилось [и я пологаю, что французский земледелец ныне счастливее русского
крестьянина.]
Однако строки Рад."ищева" навели на меня уныние. Я думал о судьбе
русск."ого" крестьянина.
К тому ж подушное, боярщина, оброк,
И выдался "ль" когда на свете
Хотя один мне радостный денек?..
Подле меня в карете сидел англичанин, человек лет 36. Я обратился к нему с
вопросом: что может быть несчастнее русского крестьянина?
Англ."ичанин". Английский крестьянин.
Я. Как? Свободный англ."ичанин", по вашему мнению, несчастнее русского
раба?
Он. Что такое свобода?
Я. Свобода есть возможность поступать по своей воле.
Он. Следственно, свободы нет нигде - ибо везде есть или законы, или
естественные препятствия.
Я. Так, но разница покоряться предписанным нами самими законам, или
повиноваться чужой воле.
Он. Ваша правда. [Но разве народ англ."ийский" участвует в
законодательстве? разве власть не в руках малого числа? разве требования народа
могут быть исполнены его поверенными?]
Я. В чем вы полагаете народное благополучие?
Он. В умеренности и соразмерности податей.
Я. Как?
Он. Вообще повинности в России не очень тягостны для народа. Подушная
платится миром. Оброк не разорителен (кроме в близости Москвы и Петербурга, где
разнообразие оборотов промышленности умножает корыстолюбие владельцев). Во всей
России помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своему крестьянину
доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет чем вздумает, и уходит
иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу. [И это называете вы рабством? Я
не знаю во всей Европе народа, которому было бы дано более простору
действовать.]
Я. Но злоупотребления...
Он. Злоупотреблений везде много. Прочтите жалобы англ."ийских" фабричных
работников - волоса встанут дыбом. Сколько отвратительных истязаний, непонятных
мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная
бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид - о евреях,
работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет об сукнах г-на Шмидта или
об иголках г-на Томпсона. В России нет ничего подобного.
Я. Вы не читали наших уголовных дел.
Он. Уголовные дела везде ужасны; я говорю вам о том, что в Англии
происходит в строгих пределах закона, не о злоупотреблениях, не о преступлениях.
Кажется, нет в мире несчастнее английского работника - что хуже его жребия? - но
посмотрите, что делается у нас при изобретении новой машины, вдруг избавляющей
от каторжной работы тысяч пять или десять народу и лишающей их последнего
средства к пропитанию?..
Я. Живали вы в наших деревнях?
Он. Я видал их проездом, и жалею, что не успел изучить нравы любопытного
вашего народа.
Я. Что поразило вас более всего в русском крестьянине?
Он. Его опрятность, смышленность и свобода.
Я. Как это?
Он. Ваш крестьянин каждую субботу ходит в баню; умывается каждое утро,
сверхь того несколько раз в день моет себе руки. О его смышлености говорить
нечего. Путешественники ездят из края в край по России, не зная ни одного слова
вашего языка, и везде их понимают, исполняют их требования, заключают условия;
никогда не встречал я между ими ни то, что соседи наши называют un badaud,
никогда не замечал в них ни грубого удивления, ни невежественного презрения к
чужому. Переимчивость их всем известна; проворство и ловкость удивительны...
Я. Справедливо; но свобода? неужто вы русского крестьянина почитаете
свободным?
Он. Взгляните на него: что может быть свободнее его обращения! есть ли и
тень рабского унижения в его поступи и речи? Вы не были в Англии?
Я. Не удалось.
Он. Так вы не видали оттенков подлости, отличающих у нас один класс от
другого. Вы не видали раболепного maintien нижней каморы перед верхней;
джентельменства перед аристокрацией; купечества перед джентельменством; бедности
перед богатством; повиновения перед властию. - А нравы наши, a conv."ersation"
crim."inal", а продажные голоса, а уловки министерства, а тиранство наше с
Индиею, а отношения наши со всеми другими народами?
Англич"анин" мой разгорячился и совсем отдалился от предмета нашего
разговора. Я перестал следовать за его мыслями - и мы приехали в Клин.
"Городня."
Рекрутский набор есть самая необходимая и тягостнейшая из повинностей
народных. Образ набора различествует везде, и везде влечет за собою великие
неудобства. Английский пресс подвергается ежегодно горьким выходкам
оппозиционных ораторов "?" и со всем тем существует во всей своей силе.
Наполеоновская конскрипция производилась при громких рыданиях и проклятиях всей
Франции -
Чудовище, склонясь на колыбель детей,
Считало годы их кровавыми перстами,
Сыны в дому отцов минутными "гостями"
Являлись etc.
Рекрутство наше тяжело; лицемерить нечего, довольно упомянуть о законах
противу крестьян, изувечивающихся во избежание оного. По крайней мере
представляет оно выгоды правительству, следственно и народу. Конскрипция по
краткости времени службы в течении 15 лет, делает из всего народа одних
солдатов, и тогда смотрите, что делается во Франции во время народных мятежей.
Мещане дерутся, как солдаты, а солдаты рассуждают, как мещане. Обе стороны, одна
с другой тесно связанные, вскоре мирятся и обнимаются, и обращаются противу
правительства. Русский солдат, на 24 года отторгнутый от среды своих сограждан,
делается чужд всему кроме своему долгу; он возвращается под родную кровлю уже в
старости; самое сие возвращение уже ручается за его добрую нравственность; он
жаждет одного спокойствия. На родине своей находит он только нескольких знакомых
стариков; молодое поколение его не знает и с ним не братается.
Власть помещиков в том виде, какова она теперь существует, необходима для
рекрутства. Без нее правительство в губернии не могло бы собрать и четвертой
доли требуемого числа рекрут. Вот одна из тысячи причин, повелевающих нам
присутствовать в наших деревнях, а не разоряться в столицах под предлогом
усердия к службе, но в самом деле из единой детской любви к рассеяниям и к
чинам.
Очередь в рекрутстве, которой придерживаются некоторые слабоумные
филантропы не должна существовать, пока существуют наши дв."орянские" права.
Преступная леность! детское легкомыслие! Не лучше ли употребить сии права в
пользу ваших крестьян, удаляя от среды их вредных негодяев, людей, заслуживших
наказание, и делая из них полезных членов обществу? Как? вы жертвуете полезным
кр."естьянином", трудолюбивым хозяином, добрым отцом семейства и щадите вора и
пьяницу обнищалого - а все из уважения к какому-то правилу, вами же самими
самовольно установленному! Какая ужасная несправедливость! какая жалкая пародия
"законности" "?".
Рад."ищев" нападает на продажу рекрут и другие злоупотребления. Все это
уже было запрещено Екатериною. Продажа рекрут была давнее зло. Простодум в
Хвастуне Княжнина говорит, что он накопил деньжонки
не выводом те"ляток"
Но к стати "в рекруты торгуючи людьми".
Клин.
Слепой старик поет стих о Ал"ексее" божием человеке. Крестьяне плачут,
Радищев рыдает вслед за ямским собранием. О природа! колико ты властительна!..
Крестьяне дают старику милостыню. Радищев, дрожащеи рукою, дает ему рубль.
Старик отказывается от него. Он того не стоит. Он не служил государю
изображенному на монете. В молодости он лишился глаз на войне, в наказание
воинской его жестокости. Женщина приносит ему пирог. Слепой принимает его с
восторгом. Вот истинная благостыня. 30 лет ем пирог по воскресениям и по
праздникам, за то что некогда избавил он отца этой женщины от насилия проходящих
солдат... Радищев наконец дарит ему платок; и извещает нас, что старик умер
несколько времен после и положен в гроб с этим платком на шее. Имя Вертера,
встречаемое в начале статьи, поясняет весь этот рассказ, неестественный и
пошлый.
Выдропуск.
Власть со свободою сочетать должно на взаимную пользу. Истина неоспоримая,
коею Рад."ищев" заключает начертание о уничтож."ении" придв."орных" чинов,
исполненное мыслей, большею частию ложных и пошлых.
Этикет, т. е. Уложение придворное, при дворе необходим, назначая каждому в
присутствии царск."их" особ его обязанность и службу. Где нет этикета, там
придв."орные" в поминутном опасении сделать какую нибудь неприличность. Не
хорошо прослыть невежею, неприятно казаться и подлецом.
-----
Этикет, соблюдаемый некогда при царск."ом" д."воре" уничтожен у нас Петром
В."еликим" при всеобщем перевороте. Ек."атерина" им занялась и установила новый;
он имел неоспоримо то преимуще"ство" (6)
"Торжок"
Статья под заглавием Торжок весьма замечательна. В ней дело идет о свободе
книгопечатанья. Любопытно видеть о сем предмете мнение того человека, который
вполне разрешил сам себе сию свободу, напечатав в собств."енной" типогр."афии"
книгу, в которой дерзость мыслей и выражений выходит изо всех пределов.
Приступая к рассмотрению сей статьи, долгом почитаю сказать, что я убежден
[в необходимости] ценсуры в образованном нравственно и христианском обществе,
под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось.
Что и составляет величие человека, ежели не мысль? Да будет же мысль
свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном
соблюдении условий, налагаемых обществом.
Мы в том и не спорим, говорят противники ценсуры, но книги, как и граждане,
ответствуют сами за себя - есть законы для тех и других. К чему же
предварительная ценсура? Пускай книга с начала выйдет из типографии и в числе
3000 экземпляров рассыплется по всему обществу. Тогда вы можете, если найдете ее
преступною, ее хватать и казнить и автора (если вам он известен) присудить к
заключению на 8 "?" мес."яцев" и к штрафу, положенному законом.
Нет: мысль уже стала гражданином, ответствует сама за себя, как скоро она
родилась и выразилась. Речь и рукопись также подлежат закону, как и книга.
Никакое прав."ительство" не может позволить первому охотнику проповедовать на
площадях, что придет ему в голову, или торговать возм."утительными" "?"
рукописями, под тем предлогом, что строки их начертаны пером, а не тиснуты
станком типографическим.
Вы судите гражданина не только за действия, но и за умышления. Но мысль
есть уже действие книги.
Действие человека est isolй, одно и мгновенно, действие книги множественно
и повсеместно.
Законы (противу злоупотребления книгою) не достигают истинной цели закона,
и не предупреждают зла, и не пресекают оного. Одна ценсура может исполнить то и
другое.
Один из фр."анцузских" публицистов остроумным сравнением захотел доказать
незаконность и безрассудность ценсуры. Если бы, гов."орит" он, способность
говорить была бы новейшим изобретением, то нет сомнения, что правительства
установили бы ценсуру и на язык. Изданы были бы известные правила, и два
человека, чтоб поговорить между собою, должны были бы на то получить
предварительное дозволение.
Конечно, если бы слово не было общей принадлеж."ностию" человеч."еской", а
принадлежало бы стотысячной части оного, то прав."ительства" не только были бы в
праве, но должны были бы окружить препятствиями, ограничить законом опасное
сословие людей говорящих. Но разве грамота такая же общая принадлежность
человеческого рода, как язык или зрение? И между людьми грамотными разве все
обладают возможностью писать книги или даже журнальные статьи? Разве писатели,
во всех землях, не суть класс самый малочисленный изо всего народонаселения?
Противники всякой аристокрации! разве не видите вы, что арист."окрация" самая
гордая, самая мощная, самая опасная - есть аристокрация людей, налогающих на
целые поколения свой образ мыслей, свои предрассудки, свои страсти. Что значит
аристокрация богатства и породы в сравнении со влиянием аристокрации пишущих
талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние то"го", чем овладевает
книга, никакая власть, никакое правление не может устоять противу
типографического снаряда. Взгляните на нынешнюю Францию. Лю"довик" Ф."илипп",
воцарившийся милостию своб."одного" книгоп."ечатания", принужден уже обуздывать
сию свободу, не смотря на отчаянные крики опозиции.
Уважайте класс писателей, согласен; но не допускайте же его овладеть вами
совершенно.
Сказав откровенно и по чистой совести мнение мое о св."ободе"
книг"опечатания", столь же откровенно буду говорить и о ценс."уре".
Высший присудств."енный" приказ в г."осударстве" есть тот, который ведает
дела Ума человеческого. Устав, коим судии должны руководствоваться, должен быть
священ и непреложен. (8) Книги, являющиеся перед его судом, должны быть приняты
не как извозчик, пришедший за нумером, дающим ему право из платы рыскать по
городу, - но с уважением и снисходительностию. Цензор есть важное лицо в
гос."ударстве", сан его имеет нечто священное. Место сие должен занимать
гражданин честный и нравственный, известный уже своим умом и познаниями, а не
первый коллежский ассессор, который, по свидетельству формуляра, учился в
университете. - Рассмотрев книгу и дав оной права гражд."анства", он уже за нее
отвечает, ибо слишком было бы жестоко по
...Поділитися у соцмережах
