Жанр: Классика
Рассказы
...ст взад и вперед.
"Однако что ж это оральщики не шабашат?" - думаю я сам с собою. Но и
оральщики отшабашили, едут! Это можно догадаться по крику задельного мужика,
Петра Завирохи; не зная, можно подумать, что он с кем-нибудь бранится, а
вовсе нет: он только говорит, и беспрестанно говорит, и все криком кричит;
поэтому его Завирохой и прозвали. От оральщиков отделился староста,
худощавый и с озабоченным лицом мужик, отличающийся от прочих только тем,
что в сапогах и с палочкой, но, как и все другие, сильно загорелый и
перепачканный в грязи; он входит на красный двор, снимает шапку и подходит к
перилам галереи.
- Здравствуй, Семен, надевай шапку. Что скажешь хорошего? - говорю я.
- Овес выкидали, - отвечает Семен неторопливо.
- Ну, и слава богу! Вовремя, значит, управляемся; теперь, стало быть,
ячмень и лен только остался, - продолжаю я.
- Лен и ячмень остался теперь, - подтверждает Семен.
Несколько времени мы оба молчим.
- Теперь бы дождичка надо, - замечаю я.
Семен вздыхает.
- Не мешало бы и дождичка, - соглашается он.
Вообще он говорит как-то лениво: видно, устал да и... Я, впрочем,
понимаю, что это значит.
- Эй! Кто там? - кричу я. - Скажите ключнице, чтоб дала старосте водки.
Лицо Семена в минуту освещается удовольствием; ключница выносит стакан
водки и вместе с тем полломтя густо насоленного хлеба. Она, по разным
сношениям, большая приятельница Семену и всех почти детей у него крестила.
Семен берет стакан, крестится и, проговоря:
- С засевом, батюшка, поздравляю! - выпивает сразу и потом морщится.
- Закусите, - говорит ключница, подавая ему хлеба.
Семен отламывает небольшой кусочек, съедает и откашливается.
- Озими, сударь, нынче, слава богу, хороши подымаются, - заговаривает
уж он сам.
- Хороши, братец, хороши, видел я; и травы, кажется, тоже будут
порядочные.
- Травы важные засели-с, - подтверждает Семен, - весна-то нынче,
сударь, что бог даст вперед, вольготна для всего идет; оно, выходит, тепло,
да и дождички перепадают.
- Заморозков чтоб не было - это вот скверно для всего, - замечаю я.
Семен усмехается.
- Пожалуй, что того и жди, - подтверждает он. - Покойный ваш папенька
тоже говаривал, как этак с весны теплая погода начнет: "Ну, говорит, будет
вычет; как подует от Николы любезный, так и ходи недели две в шубах".
(Никола - приход, от нас в северной стороне.)
- Неужели каждый год это бывает?
- Почесть что каждый год, что вот я ни живу; бог знает, отчего это! Кто
говорит, что пахать начнут, пласт поднимут, так земля из себя холод даст, а
кто и на черемуху приходит: что как черемуха цветет, так от нее сиверко
делается... Бог знает, как и сказать.
- А куда завтра народ пошлешь? - спрашиваю я его.
- Завтра на дороги надо выгнать: выбивают. Сотской два раза прибегал,
исправник его хлестать хочет, что дороги долго не чинят.
- Ну, на дороги, так на дороги, откладывать нечего в дальний ящик, не
отвертишься!
- Известно-с, - соглашается Семен, - за нами хоть бы и без вас, -
прибавляет он, - хошь кого извольте спросить, никогда супротив прочих ни в
чем остановки нет; как другие вышли, так и мы.
- Это хорошо; так и надо. Ступай, однако, отдыхай, - заключаю я.
Семен сначала пошел было, но потом приостановился, подумал немного и
опять воротился ко мне.
- Насчет плотника вы приказывали... - проговорил он.
- Ну да; что ж?
- Наказывал я: на этой неделе обещался побывать.
- И хорошо; только сделает ли он ригу-то?
- Как бы, кажись, не сделать: по мужикам здесь на всем околотке
работает; рига не какая хитрость, не барские хоромы.
Тем разговор мой с Семеном и кончился.
II
Дня через три я сижу в кабинете, который, как водится в помещичьих
домах, прилегает к лакейской; слышу: кто-то вошел. Я окрикнул; вместо ответа
в сопровождении Семена вошел мужик небольшого роста, с татарским отчасти
окладом лица: глаза угловатые, лицо корявое, на бороде несколько волосков,
но мужик хоть и из простых, а, должно быть, франтоват: голова расчесанная,
намасленная, в сурьмленной поддевке нараспашку, в пестрядинной рубашке, с
шелковым поясом, на котором висел медный гребень, в новых сапогах и с
поярковой шляпой в руках. Как вошел, так и начал молиться, и молился долго,
потом вдруг подошел ко мне, и не успел я опомниться, как он схватил и
поцеловал у меня руку. Мне это с первого раза не понравилось.
- Что это за глупости? - сказал я с сердцем, отнимая руку.
Он отступил несколько шагов назад.
- Это, ваше высокоблагородие, так следствует: когда выходит господин,
значит, опосля бога и царя первый, ваше высокопривосходительство, -
проговорил он с умилительной физиономией.
- Да кто ты такой? Что ты за человек?
- Пузич, ваше привосходительство.
- Что такое Пузич?
- Фамилья такая у меня, значит, ваше привосходительство, и таперича
наслышан я, что работа у вас имеется, ваше привосходительство, что ежель
таперича вам мастера хорошего надобно, чтоб в настоящем виде мог
представить, ваше привосходительство...
- Плотник это-с, что этта говорили, - разрешил, наконец, Семен.
- А! Плотник! Я и не догадался. Красно уж очень говоришь ты, братец, -
сказал я.
Похвалу эту Пузич принял за чистую монету.
- Нельзя, ваше высокопривосходительство, нам разговору не знать: ежель
таперича дела имеем мы с господами хорошими, значит, компанию им должны
сделать завсегда, ваше привосходительство.
- Конечно, - сказал я, - только так ли ты хорошо строишь, как говоришь?
- Работа моя, ваше привосходительство, извольте хоть вашего Семена
Яковлича спросить, здесь на знати; я не то, что плут какой-нибудь али
мошенник; я одного этого бесчестья совестью не подниму взять на себя, а как
перед богом, так и перед вами, должон сказать: колесо мое большое, ваше
привосходительство, должон благодарить владычицу нашу, сенновскую божью
матерь{293}, тем, что могу угодить господам. Таперича хоша бы карандашом
рисовка на плане, али, примерно, циркулем, али теперь по ватерпасу прикинуть
- все в разуме моем иметь могу, ваше привосходительство.
Семен усмехался и качал головой.
- Как же, братец, ты вот все это в разуме имеешь, а работаешь больше по
мужикам? - заметил я.
- Нет, ваше привосходительство, как перед богом, так и перед вами,
говорю: за бесчестье себе считаю у мужика работать. Что мужик? Дурак, так
сказать, больше ничего! - возразил Пузич.
- Да ведь и ты не княжеского рода. Говори дело-то, а не то что... -
вмешался Семен.
- Известно, слово твое настоящее, Семен Яковлич, коли говорить, так
говорить надо дело, - отвечал, не сконфузясь, Пузич.
Он начал производить на меня окончательно неприятное впечатление, но
вместе с тем я с удовольствием смотрел на несколько ленивую и флегматическую
фигуру моего Семена, который слушал все это с тем худо скрытым невниманьем и
презреньем, с каким обыкновенно слушает, хороший мужик плутоватую болтовню
своего брата.
- Брать ли нам его? - спросил я Семена.
Он посмотрел в потолок.
- Возьмите. Здесь ишь какая сторонка - глушь: хоть бы и из их брата,
первой, другой, да, пожалуй, и обчелся.
- Без сумления будьте, ваше привосходительство, сделайте такую милость!
- подхватил Пузич.
- Что ж ты возьмешь? Как твоя цена будет? - спросил я.
- Цена моя, ваше привосходительство, - начал Пузич, - будет
деревенская, не то, что с запросом каким-нибудь али там прочее другое, а как
перед богом, так и перед вами, для первого знакомства, удовольствие, значит,
хочу сделать: на ваших харчах, выходит, двести рублев серебром.
При этом Семен мой даже попятился назад.
- Что ты, паря, сблаговал, что ли? - сказал он, устремив глаза на
Пузича.
- Меньше одной копейки, Семен Яковлич, взять не могу, - отвечал тот.
Я с своей стороны понял, что имею дело с одним из тех мелких плутишек,
которые запрашивают рубль на рубль барыша, и хотел разом с ним разделаться.
- Твоя цена двести рублей, а моя - сто, - сказал я, думая, что снес,
сколько возможно, много. По лицу Пузича быстро промелькнул какой-то оттенок
удовольствия, а Семена опять подернуло.
- Сто - много, помилуйте! Семидесяти рублев с него за глаза будет, -
произнес он с укоризною.
Пузич усмехнулся.
- Не то что об семидесяти, а и об ста рублях, Семен Яковлич,
разговаривать нечего. Этой цены малой ребенок не возьмет! - сказал он с
такой уж физиономией, как будто скорей готов был умереть, чем работать за
сто рублей.
- Полно врать, Пузич! Полно! Что язык понапрасну треплешь! - возразил
Семен, начинавший выходить из терпенья.
- Може, вы сами язык понапрасну треплете, Семен Яковлич. Здесь идет
разговор с господином, а не с мужиком: значит, понимаем, с кем и пред кем
говорим, - возразил Пузич.
- Сто рублей, больше не дам: согласен - хорошо, а нет - так можешь
убираться, - сказал я и нарочно стал заниматься своим делом.
Пузич не уходил.
- Позвольте, ваше привосходительство, - начал он, прикладывая руку к
сердцу, - так как таперича я оченно желаю, чтоб знакомство промеж нас было;
значит, полтораста серебром вы извольте положить, и то в убыток - верьте
богу.
- Больше ста не дам, убирайся! - решил я.
- Ваше высокородие, позвольте! - продолжал Пузич, еще крепче прижимая
руку к сердцу, - кому таперича свое тело не мило, а лопни, значит, мои
глаза, ваше привосходительство, ежели кто хоть копейку против меня уваженья
сделает.
- Ломается еще туда же, дура-голова! - проговорил Семен.
- Ломаться мы не ломаемся, Семен Яковлич, уж это вы сделайте такое ваше
одолжение, а, значит, дело, выходит, неподходящее.
- Неподходящее? - повторил Семен сердито. - Мало тебе, жиду, ста
рублев! Двадцать пять серебром и то лишних передано.
Пузич как будто бы не слыхал этого замечания и обратился ко мне:
- Накиньте, ваше высокопривосходительство, хоть четвертную еще;
ей-богу, безобидно будет.
Я молчал.
- Это что говорить, - продолжал Пузич, - сработать можно всяко; только
я худого слова, значит, заслужить не хочу, а желаю так, чтоб меня и
напередки знали... Може, ваше привосходительство, изволите знать по Буйскому
уезду генерала Семенова: господин, осмелюсь так, по своей глупости, сказать,
строжающий, в настоящем виде, значит... когда у него эта стройка дома была,
пятеро подрядчиков, с позволенья доложить вашему привосходительству, бегом
сбежали от него; и таперича, когда он стал требовать меня: "Что ж, думаю,
буди воля царя небесного! А я готов завсегда служить господам", ваше
привосходительство. И как перед богом, так и перед вами потаить не могу,
первые две недели все мои ребра палкой пересчитаны были; раз пять, может
статься, кровянил меня; но я, по своему чувствию, ваше привосходительство,
не то что брал в обиду, а еще в удовольствие - значит, нас, дураков,
уму-разуму учат; когда таперича мужик над тобой куражится и ломается, а от
барина всегда снести могу.
"Экая подлая натуришка!" - подумал я и молчал.
- Таперича при разделке, когда дело это было, - продолжал опять Пузич,
- генерал сейчас сделал мне отличнейшее угощенье и выкинул пятьдесят рублев
серебром лишних. "На, говорит, тебе, Пузич, за то, что нраву моему, значит,
угодил". И эти деньги мне, ваше высокопривосходительство, дороже капитала
миллионного: значит, могу служить господам.
Я все молчал. Выждав немного, Пузич снова заговорил:
- А насчет вашей работы, я так полагаю, что мое особенное старание быть
должно. Таперича, когда моя работа у вас пойдет, вы извольте лечь на ваш
диванчик и почивать - больше того ничего сказать не могу.
Я взглянул на Семена: в лице его изображались досада и презрение.
- Не дам больше ста, - сказал я решительно.
Пузич перенял свою шляпу из одной руки в другую.
- Этой цены, ваше высокородие, никому взять несообразно, - проговорил
он и потом, постояв довольно долго, присовокупил, вздохнув: - Прощенья,
значит, просим, - и стал молиться, и молился опять долго. - Только то
выходит, что за пятнадцать верст сапоги понапрасну топтал, - пробурчал он.
- Эка, паря, что ты сапоги потоптал, так и дать тебе тысячу! - возразил
Семен.
Пузич, ничего на это не возразив, повторил еще раз:
- Прощенья просим, ваше высокородие, - и пошел; Семен за ним; но я
видел, что Пузич не уйдет и воротится, потому что шел он очень медленно по
красному двору и все что-то толковал Семену. Через несколько минут они
действительно опять воротились.
- Сто берет, - сказал Семен.
- Хоша три рублика серебром, ваше высокородие, набавьте: по крайности я
на артель ведро вина куплю, - присовокупил Пузич с подло просительным
выражением в лице.
- На артель, братец, я сам куплю ведро вина, а тебе копейки не
прибавлю, - возразил я.
Пузич грустно покачал головой.
- Как нынче и на свете стало жить - не знаем, - начал он, - господа,
выходит, пошли скупые, работы дешевые... Задаточку уж, ваше высокородие,
извольте мне пожаловать, - прибавил он еще более просящим голосом.
- Сколько ж тебе?
- Двадцать пять рубликов серебром, - отвечал Пузич совершенно уж
неестественным тоном.
Видимо, что он принадлежал к разряду тех людей, которые о деньгах
покойно и без нервного раздражения не могут даже говорить. Я подал ему
двадцать пять рублей; Семену это не понравилось.
- Что в задаток-то хватаешь? Не убежим от твоих денег! - сказал он
Пузичу.
- Ах, Семен Яковлич, бог с тобой! Выходит, словно ты наших делов не
знаешь, - проговорил тот, засовывая дрожащею рукою бумажку в кожаную кису,
висевшую у него на шее.
- Ты сам, паря, свои дела лучше нашего знаешь, - отвечал Семен. -
Теперь вот ты у нас работу берешь, а я тебе при барине говорю, чтоб опосля
чего не вышло: ты там как знаешь, а чтоб на нашей работе Петруха был
беспременно.
Пузич насмешливо улыбнулся.
- Петруха? - повторил он с усмешкою и обратился ко мне. - Когда я, ваше
привосходительство, сам на работе, что же значит Петруха? Какое он звание
может иметь, когда сам подрядчик тут, извините вы меня, Семен Яковлич, -
отнесся он к Семену.
- Из наших ведь, брат, мужицких извинений не шубу шить, это что! -
возразил в свою очередь Семен. - Не на одной нашей работе, а и на всякой
Петруху от тебя требуют - знаем тоже.
Пузич еще насмешливее покачал головою.
- Ежели теперича, чтоб барину сделать удовольствие, Семен Яковлич, мы о
Петрухе не постоим, за Петруху нам стоять много нечего: артель моя большая.
- Артель твою, Пузич, и мы тоже знаем; я опять при барине говорю:
окроме Петрухи, другой прочий може у тебя только с нынешнего Николы топор в
руки взял, так уж с того спросить много нечего.
- А Петруха-то кто ж такой? - спросил я Семена.
- Уставщик; по всей артели парень надежный, - отвечал он.
- Кто про это говорит! Мастер отличнейший, в лучшем виде значит. Ежели
теперича, ваше привосходительство, с позволения так сказать, по нашим делам
он человек, значит, больной, а мы держим его без пролежек; ваше
привосходительство, жалование, значит, кладем ему сполна, - проговорил
Пузич, но таким голосом, по тону которого ясно было видно, что похвала
Петрухе была ему нож острый, и он ее поддерживал только по своим торговым
расчетам.
При прощанье Пузич стал просить у меня полтинничка в придачу ему на
чай. В полтиннике мне уж совестно было отказать - я ему дал, но Семен и
против этого протестовал:
- Ну, паря, славная ты выжима! - проговорил он Пузичу, на что тот
отвечал только вздохом.
III
Сделать ригу я задумал не столько по необходимости, сколько для
развлечения. Помещики, обреченные на постоянную жизнь в деревне, очень
хорошо знают, что стройка в деревне - благодать, самое живое развлечение;
точно должность получил, приличную своим способностям: каждое утро сходишь
посмотреть, потолкуешь; после обеда опять идешь посмотреть; вечером тоже.
Все это делал, конечно, и я.
Пузич пришел ко мне работать сам четвёрт: с молодым парнем, Матюшкой,
толсторожим и глуповатым на лицо, с Сергеичем, стариком очень благообразным,
который обратил особенно мое внимание на себя тем, что рубил какими-то
маленькими и очень красивыми щепочками и говорил самым мягким тенором, и все
всклад. Уставщик Петруха был мужик высокого роста, сухой, с строгим
выражением в глазах и с ироническим складом в губах. Он говорил мало, но
резко и насмешливо. Сам Пузич оказался на работе совершенная дрянь: он
суетился, кричал, бранил, впрочем, одного только Матюшку, который принимал
его брань с простодушной и глупой улыбкой.
- Всегда тебя так бранит подрядчик? - спросил я его.
- Завселды... дядюшка ведь он мне, завселды все лается, - отвечал он
мне и засмеялся.
Над Сергеичем Пузич только важничал, но перед Петрухой - другое дело:
тот его, видимо, уничтожал своею личностью и чувствовал, кажется, особое
наслаждение топтать его в грязь по всем распоряжениям в работе. Достаточно
было Пузичу выбрать какое-нибудь бревно и положить его на углы, для
пригонки, как Петр подходил, осматривал и распоряжался, чтоб бревно это
сбросили, а тащили другое.
- Что? Аль неладно? - спрашивал при этом Пузич каким-то робким голосом;
но Петр даже не удостоивал его ответом, молча размечал, и Пузич смиренно
усаживался и начинал рубить по отметкам работника.
На другой или на третий день, как стали они у меня работать, я подошел
и сел на бревне около Сергеича, на долю которого выпало тесать пол, и,
следовательно, он работал вдали от прочих.
- Что, дедушка, стар бы ты по чужой стороне ходить, - заговорил я.
- Что делать-то, батюшка, - отвечал старик мягким голосом, - нужда
скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет - да! Хоть бы и мое дело, не
молодой бы молодик, а на седьмой десяток валит... Пора бы не бревна катать,
а лыко драть да на печке лежать - да!
- Отчего это ты все вот всклад говоришь? - заметил я ему.
Сергеич усмехнулся.
- Измолоду, государь мой милостивый, - отвечал он, - такая уж моя речь;
где и язык-то набил на то - не помню; с хороводов да песен, видно, дело
пошло; ну и тоже, грешным делом, дружничал по свадебкам.
- Дружкой ты был? - сказал я.
Старик самодовольно улыбнулся.
- Я был, може, из дружек дружка, а не то что просто дружка; меня ажно
из Ярославля богатые мужички ссягали дружничать у них на сыновних свадебках,
по сту рублев мне за то платили; я был дорогой дружка - да! Ты вот, государь
милостивый, в замечанье взял, что я речь всклад говорю; а кабы ты посмотрел
еще меня на свадебном деле, так что твой колоколец под дугой али гусли
многострунные!
- Как же у вас начинаются, например, эти сговоры? С чего? - спросил я.
- Сговоры, государь мой милостивый, - отвечал Сергеич, кажется, очень
довольный моим вопросом, - начинаются, ежели дружка делом правит по порядку,
как он сейчас в избу вошел, так с поклоном и говорит: "У вас, хозяин, есть
товар, а у нас есть купец; товар ваш покажите, а купца нашего посмотрите..."
Тут сейчас с ихниной, с невестиной стороны, свашка, по-нашему, немытая
рубашка, и выводит девку из-за занавески, ставит супротив жениха; они,
вестимо, тупятся, а им говорят, чтоб смотрелись да гляделись - да! Теперича
невеста, значит, понравилась. Женихов дружка сейчас по имени чествует
хозяина в дому... Иван Иваныч, что ли: "Товар ваш, Иван Иваныч, показался,
ум-разум расступился, пожалуйте шубу на стол, станем богу молиться и по
рукам биться" - да! Девку опять за занавеску уводят: горе горевать, свой
девичий век обвывать, а батька с маткой сядут за стол дочку пропивать, и
пьянство тут, государь мой милостивый, у нас, дураков-мужиков, бывает
шибкое; все, значит, от жениха идет; только, сердечный, повертывайся, не
жалей денежек, приезжай, значит, припасенный.
- А дары когда ж дарятся между женихом и невестой? - перебил я.
- Дары тут же дарятся, - продолжал Сергеич, - как теперича, по молитве
это рукобитье совершится, старички, выходит, по другому, по третьему
стаканчику выпили, дружка сейчас и ведет жениха за занавеску, поначалу
молитву читает: "Господи, помилуй нас" - да! Тут женишок и спрашивает:
"Красна девица, дайте знать, как вас звать?" Она - хоша Катерина Степановна;
значит - "Катерина Степановна, извольте наши дары принять, да не
прогневаться, примите мало, а сочтите за много". Невеста дары приемлет; тут
они и цалуются, впервые, значит, а другие, може, и больно не впервые,
губы-то, може, до мозолей уж трепаны, особливо по нашей гулящей сторонке...
Теперича и невеста в оборот жениху говорит: "Господи, помилуй нас. Добрый
молодец, как вас звать?" Примерно, Николай Иваныч; выходит - "Николай
Иваныч, извольте от меня дары принять, да не прогневаться, примите мало, а
сочтите за много!" Отдаривается, значит - да!
- А как же невеста обвывает свой девичий век? - спросил я.
- Хорошо, сударь, обвывает, - отвечал Сергеич с каким-то умилением, -
причитывает все к отцу, матери с такими речами: "Не лес к сырой земле
клонится, добрые люди богу молятся. Стречай-ка ты, родимый батюшка, своих
дорогих гостей, моих разлучников; сажай-ка за стол под окошечко
свата-сватьюшку, дружку-засыльничка ко светцу, ко присветничку; не сдавайся,
родимый батюшка, на слова их на ласковые, на поклоны низкие, на стакан пива
пьяного, на чару зелена вина; не отдавай меня, родимый батюшка, из теплых
рук в холодные, ко чужому к отцу, к матери" - да! Приговоры хорошие идут. У
нас ведь лучше, обряднее, чем у вас, у барь. Я вот тоже с улицы в окошко на
господские свадьбы гляживал - что?.. Ничего нет потешного; схватятся только
за руки да ходят, а ничего разговоров нет.
- Это на сговорах; а на свадьбах, я думаю, еще больше приговоров
бывает, - продолжал я спрашивать, видя, что Сергеич был в душе мастер по
свадебному делу, и я убежден, что он некоторые приговоры сам был способен
сочинять. Вопрос мой окончательно расшевелил старика; он откашлялся,
обдернул бороду и стал уж называть меня, вместо "государь мой милостивый",
"друг сердечный".
- В самую свадьбу, друг сердечный, - начал он, - приговоры, большие
ведутся. Теперича взять так примерно: женихов поезд въезжает в селенье;
дружка сейчас, коли он ловкий, соскочит с саней и бежит к невестиной избе
под окошко с таким приговором: "Стоят наши добрые кони во чистом поле, при
пути, при дороженьке, под синими небесами, под чистыми под звездами, под
черными облаками; нет ли у вас на дворе, сват и сватьюшка, местечка про
наших коней?" Из избы им откликаются: "Милости просим; про ваших коней есть
у нас много местов". Теперича по его команде поезд въезжает на двор, а он,
государь мой милостивый, все впереди, никому вперед себя идти не дает. По
сеням идет, молитву творит и себе приговор говорит: "Идет друженька лесенкой
кленовою, мостиком калиновым, берется друженька за скобочку полужоную.
Растворите, во имя отца и сына и святаго духа, дверечки широкие: сам я,
сватушка, двери на петле поведу, а без аминя не войду!" Тем, друг сердечный,
что в свадебном деле ничего без молитвы начинать нельзя, весь поезд, значит,
аминя и ждет - да! Как теперича им аминь из избы оголосили, дружка опять
впереди всех. Первый его приговор, как в избу вошел: "Скок чрез порог,
насилу ножки переволок!" Значит, чтоб с шутки начать, да и дело кончать -
да! Второй приговор его: "Все люди смотрящие, все люди глядящие! Покажите
мне хозяина настоящего в дому". Третий его приговор: "Сватьюшка любезный,
кто у вас в доме начал?" - "Начал у нас в доме спас, пресвятая богородица!"
- отвечают ему. Четвертый приговор дружки значит: "Богу помолимся, на все
четыре стороны поклонимся, сватьюшка любезный, в некоторые годы, в некоторые
времена ходили промеж нас старушонки, дела наши свашили, были промеж нас и
сговоры! Теперича, значит, дело наше сужено, ряжено: к молодому нашему князю
пожалуйте молодую княгиню, к большому барину большого барина, к меньшому
барину меньшого, к тысяцкому тысяцкого, а ко мне, дураку-дружке, такого же
дурака-дружку". Теперича сейчас невесту и выводит из-за занавески брат
родной али там крестный. Дружка опять было первый идет, брату пива подносит,
только на тот раз ему говорят - да: "Пришлите себя помоложе, подороже и
повежливее!" Значит, надо жениха посылать. Идет тот сначала с пустым пивом,
без денег, значит, брат ему и говорит: "Кушайте сами; наша сестричка не
дешевая: не по бору ходила, не шишки брала, а золотом шила; у нашей
сестрички по тысяче косички, по рублю волосок" - значит, выкуп надобно
делать, денег в пиво класть.
- А дружка что тут делает? - спросил я.
- Дружка промеж тем свое справляет, - отвечал Сергеич. - Тоже, грешным
делом, бывало, попересохнет в горле-то, так нарочно и закашляешься: и
кашляешь и кашляешь, а тут такой приговор и ведешь: "Сватьюшки любезные,
что-то в горле попершило, позакашлялось: нет ли у вас водицы испить, а коли
воды нет, мы пьем и пивцо, а пивца нет, выпьем и винца!" Ну, и на другой
хорошей свадьбе, где вином-то просто, тут же стакана три в тебя вольют; так
и считай теперь: сколько в целый день-то попадет. С другой, бывало,
богатенькой свадебки, после друженья, приедешь домой, так целую неделю в
баню ходишь - свадебную дурь паром выгонять. Хорошо дружке бывает, нечего
сказать, больно хорошо.
- Хорошо-то, хорошо, да ведь и это дело не всякий справит: надобно тоже
разум иметь, - заметил я.
- Еще какой разум-то, друг серде
...Закладка в соц.сетях
