Жанр: Классика
Рассказы
Алексей Феофилактович Писемский
Рассказы
Биография Алексея Феофилактовича Писемского (титуля[рного] совет[ника]). 1854 г.
Автобиография.
Рассказы
Комик. 1851 г.
Питерщик. 1852 г.
Леший. 1853 г.
Плотничья артель. 1855 г.
Старая барыня. 1857 г.
Старческий грех. Совершенно романическое приключение. 1860 г.
Батька. 1861 г.
Алексей Феофилактович Писемский
Биография Алексея Феофилактовича Писемского
(титуля[рного] совет[ника])
---------------------------------------------------------------------
Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 9
Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года
---------------------------------------------------------------------
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
Я родился 1820 года, марта 10-го, в усадьбе Раменье, Костромской
губернии, Чухломского уезда. Отец мой, Феофилакт Гаврилыч Писемский, родом
из бедных дворян, был человек совсем военный: 15-ти лет определился он
солдатом в войска, завоевывающие Крым, делал персидскую кампанию, был потом
комендантом в Кубе и, наконец, через 25 лет отсутствия, возвратился на
родину [в сельцо Данилово, Буевского уезда, Костромской губернии], в чине
полковника [Замечательно, что он в Костромскую губернию с Кавказа приехал в
сопровождении трех денщиков, верхом на карабахском жеребце, в том убеждении,
что нет на свете покойнее экипажа верховой лошади.], и вскоре, женившись на
матери моей (Авдотье Алексеевне из роду Шиповых), вышел в отставку и
поселился в приданной усадьбе Раменье. Детей у них было десять человек; я
был пятый по порядку рождения: все прочие родились здоровенькими и умирали,
а я родился больной и остался жив. Детство мое прошло в небольшом уездном
городке Ветлуге, куда отец определился городничим; читать и писать меня
начал учить воспитанник коммерческого училища купец Чиркин (родной брат
покойного актера Лаврова{602}). Второй учитель мой был семинарист Виктор
Егорыч Преображенский. [Воспоминание об нем у меня сливается с
воспоминаниями о невыносимой скуке, которую испытывал я, заучивая в огромном
количестве исключения латинских склонений, а чему еще другому учил он меня,
не помню.] Когда мне минуло десять лет, отец вышел в отставку, и мы снова
переехали в Раменье. Здесь мне нанят был учитель старичок Николай Иваныч
Бекенев. [Добрейшее существо в мире, из наук большую часть перезабывший, но
зато большой охотник писать басни и величайший мастер клеить из бумаги
табакерочки, наперстнички, производить самодельные зрительные трубки,
микроскопы, каледоскопы, называя все это умно-веселящими игрушками.] Он
взялся меня учить латинскому языку и всем русским предметам, но упражнял
более всего в грамматических разборах и рисовании, как в предметах,
вероятно, более ему знакомых. По 14-му году поступил я в Костромскую
гимназию во 2-й класс и хотя переходил потом каждый год, но в этом случае
был более обязан своим довольно быстрым способностям, чем занятию. Все было
некогда. Первоначально развившаяся страсть к чтению романов отнимала все мое
время [Кто не знает, в каком огромном числе выходили в 30-х годах переводные
и русские романы, и я все их поглощал, начиная с переводов Вальтер Скотта до
Молодого Дикого, с Онегина до разбойничьих романов Чуровского.], потом
явилось новое увлечение - театр: не ограничиваясь постоянным хождением, на
последний четвертак, в раек, я с жившим со мною товарищем устроил свой, на
дому, сначала кукольный, а потом и настоящий. [Я постоянно играл комические
роли, и больше всего мне удался Прудиус в "Казаке Стихотворце"{603}.] В 5-ом
классе, с первого заданного периода учителем словесности Александром
Федоровичем Окатовым, открылось для меня новое занятие, - я начал сочинять и
к концу года написал повесть под названием Черкешенка{603}. В шестом и
седьмом классе, задумав поступить в Университет, я много занимался, но
успел, впрочем, написать повесть Чугунное кольцо{603}. Желание мое было
поступить на словесный факультет, но, не зная греческого языка, не мог его
исполнить и потому поступил (1840 г.) на математический, с целью заняться по
преимуществу математическими науками и сделаться со временем свитским
офицером; но первый курс прошел в весьма двусмысленных занятиях [Лекции
словесности на первом курсе Степана Петровича Шевырева были много тому
причиной, вместо того, чтобы заниматься прямыми факультетскими предметами, я
сочинял на задаваемые темы. Сочинение мое, сколько помню, под названием
Смерть Ольги заслужило от почтенного наставника похвалу. В числе
одобрительных заметок были им сделаны: в авторе видна большая ловкость в
приемах рассказа. Я плакал в восторге и продолжал сочинять, переводить, и в
результате на экзамене из математики едва получил три балла], и только в
остальные три года факультет, так сказать, повлиял на меня своей мыслею: я
получил любовь к естественным наукам, открывшим передо мной совершенно новый
мир идей и осмыслившим природу, которая до того времени казалась мне
каким-то собранием разнообразных и случайных явлений. Литературные занятия
были забыты [Но сыграть на театре оставалось по-прежнему предметом страстных
помышлений, и, наконец, оно исполнилось: в 1844 году, в апреле месяце, мы,
студенты, составили спектакль в зале Римского-Корсакова, против Страстного
монастыря; я играл Подколесина в "Женитьбе" Гоголя с большим успехом.], тем
более, что прочитанная мною в кругу товарищей повесть Чугунное кольцо не
только не заслужила одобрения, но вызвала общие порицания. [Она была
написана в духе и тоне повестей Рохманова, следовательно, из среды,
совершенно мне незнакомой. Это послужило, впрочем, для меня довольно
полезным уроком; я с тех пор дал себе слово писать только о том, что сам
очень хорошо знаю.] Выпущен я был в 1844 году действительным студентом, и
это время вряд ли было не самым грустным и печальным временем моей жизни: я
возвратился на родину; отец уж помер в 1843 году, мать была тяжко больна; с
маленьким состоянием, без всяких связей, без определенного какого-нибудь
специального направления, я решительно не знал, что мне с собою делать,
начал скучать, тосковать, мучиться разубеждением в самом себе и, наконец,
заболел; поправившись от болезни, в генваре 1845 года начал службу
сверхштатным канцелярским чиновником в Костромской палате государственных
имуществ, из которой перешел в том же 1845 году, в августе месяце, в
Московскую палату государственных имуществ, где в апреле месяце 1846 года
сделан был помощником столоначальника, в этом же году я снова обратился к
так давно оставленным литературным занятиям и написал роман в двух частях
Виновата ли она? [Этот роман вовсе не та повесть, которая под этим же
названием имеет быть напечатана в "Современнике" 1854 года.], который не был
напечатан, но замечателен для меня тем, что познакомил меня с Александром
Николаевичем Островским, писавшим в это время свою первую комедию Свои люди
- сочтемся и вызвавшим впоследствии меня на литературное поприще. В начале
1847 года я вышел в отставку и снова уехал из Москвы на родину и написал
небольшой рассказ Нина [Рассказ этот был в 1848 году напечатан в июньской
книжке "Сына Отечества" с большими пропусками и прошел совершенно
незамеченным.] и Тюфяка. В 1848 году 11 октября я женился на дочери
покойного Павла Петровича Свиньина{605}, Екатерине Павловне, и поступил в
чиновники особых поручений к Костромскому военному губернатору Ивану
Васильевичу Каменскому. Служба завладела всем моим временем. Беспрерывные
следственные поручения дали мне возможность хорошо познакомиться с бытом
простолюдинов и видеть разнообразнейшие страсти людские в самой жизни. В это
время я ничего не писал и не читал. Тюфяк был заброшен. [Неудача в
напечатании романа Виновата ли она?, которую редакция по многим причинам
находила неудобным принять, и неуспешность рассказа Нина лишила меня надежды
когда-либо напечатать Тюфяка, и я несколько раз хотел его уничтожить вместе
с другими ненужными бумагами.] В 1850 году по представлении начальника
губернии определен ассесором Костромского губернского правления, и получил
от А.Н.Островского через одного из моих друзей приглашение к участию в
"Москвитянине", в котором и был напечатан Тюфяк в 19, 20, 21 NoNo, а вслед
за тем напечатана в "Москвитянине" 1851 года, в 3, 4, 5 NoNo, повесть Брак
по страсти. В 21 No рассказ Комик. В 1 No 1852 года комедия Ипохондрик, в 17
No очерки М-r Батманов. В 21 No рассказ Питерщик. Кроме того напечатано в
"Современнике" роман Богатый жених в NoNo 10, 11, 12, 1851 года и в 1, 2, 3,
4, 5 и 6, 1852. В 1 No 1853 года комедия Раздел и в 11 No рассказ Леший. В
генваре 1854 года я вышел в отставку.
ПРИМЕЧАНИЯ
БИОГРАФИЯ АЛЕКСЕЯ ФЕОФИЛАКТОВИЧА ПИСЕМСКОГО
(титуля[рного] совет[ника])
Публикуемая впервые автобиография А.Ф.Писемского была написана автором
по просьбе Московского университета, который в 1855 году праздновал свой
столетний юбилей. К знаменательной дате старейшего русского университета
готовился ряд юбилейных изданий: история университета, биографические
словари его ученых и питомцев и т.д. Издание биографического словаря
питомцев, однако, не было осуществлено, и биография Писемского затерялась
среди многочисленных бумаг в архиве университета.
Настоящая автобиография значительно отличается от известных уже в
печати автобиографических набросков писателя: она является наиболее ранней
по написанию (1854 год) и относится к тому времени, когда на эстетические
взгляды Писемского имели особенно большое влияние Белинский, Пушкин и
Гоголь, а его разногласия с лагерем революционной демократии еще не
выявились так рельефно, как в более поздние годы. В этой автобиографии
Писемский рассказывает о некоторых неизвестных до сих пор деталях из своей
творческой деятельности, представляющих особый интерес. Так, мы впервые
узнаем о студенческом сочинении начинающего писателя - "Смерть Ольги",
которое до сих пор не найдено. Небезынтересен и другой факт из жизни
писателя - время его сближения с А.Н.Островским.
Автобиография была препровождена в университет с письмом от 27 марта
1854 года. В этом письме Писемский, между прочим, писал: "...не зная
размеров словаря, я может быть поместил в ней несколько излишних
подробностей, которые, впрочем, все отнесены мною в примечания и легко могут
по устранению быть оставлены и вычеркнуты".
В настоящей публикации эти "подробности" введены полностью в текст
автобиографии и выделены квадратными скобками.
Стр. 602. Лавров Николай Владимирович (1805-1840) - выдающийся русский
актер, певец-баритон.
Стр. 603. "Казак-стихотворец" - комедия А.А.Шаховского (1777-1846).
"Черкешенка" и "Чугунное кольцо" - повести юного Писемского, не
дошедшие до нас.
Стр. 605. Свиньин Павел Петрович (1787-1839) - писатель, основатель
журнала "Отечественные записки".
В.П.Гурьянов
Алексей Феофилактович Писемский
Комик
Рассказ
---------------------------------------------------------------------
Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 2
Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959
Иллюстрации П.Пинкисевича
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года
---------------------------------------------------------------------
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
I
СОБРАНИЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ
Нижеследующая сцена происходила в небольшом уездном городке Ж.. Аполлос
Михайлыч Дилетаев, сидя в своей прекрасной и даже богато меблированной
гостиной, говорил долго, и говорил с увлечением. Убедительные слова его были
по преимуществу направлены на сидевшего против высокого, худого и косого
господина, который ему возражал. Прочие слушатели были: молодая девица,
чрезвычайно мило причесанная, - она слушала очень внимательно; помещавшийся
невдалеке от нее толстый и плешивый мужчина, который тоже старался слушать,
хоть и зевал по временам; наконец, четвертый - это был очень приятный и
очень искренний слушатель; с самою одобрительною улыбкою он внимал то
Аполлосу Михайлычу, то косому господину, смотря по тому, кто из них говорил.
Были, впрочем, еще двое собеседников, но они совершенно не прислушивались к
общему разговору, сидели вдали от прочих и, должно быть, пересмеивали тех.
Это были: молодая дама, стройная и нарядная, и молодой человек, тоже
стройный и одетый с большими претензиями на франтовство.
Толстый мужчина был местный судья - Осип Касьяныч Ковычевский, человек,
говорят, необыкновенно практически умный и великий мастер играть в
коммерческие игры; приятный слушатель - Юлий Карлыч Вейсбор. Он был очень
любим всем обществом, но, к несчастью, имел огромное семейство и притом
больную жену, которая собственно родинами и истощена была: у них живых было
семь сыновей и семь дочерей; но что более всего жалко, так это то, что Юлий
Карлыч, по доброте своего характера, никогда и ничего не успел приобресть
для своего семейства и потому очень нуждался в средствах. Нарядная дама
приехала в город лечиться. Это была прелестная женщина, - немного, конечно,
важничала и все бредила столицею, в которой была всего один раз, и то семи
лет, но, вероятно, это проистекало оттого, что она имела значительное
состояние. Сидевший рядом с нею молодой человек приходился хозяину
племянником и служил в Петербурге в каком-то департаменте писцом, а теперь
приехал на три месяца в отпуск. Он тоже очень восхищался столичною жизнью.
Молодая девица была его родная сестра; она воспитывалась и постоянно жила у
Аполлоса Михайлыча. Что касается до сего последнего, то все его знакомые о
нем говорили, что он был человек большого ума, чрезвычайной начитанности,
высшего образования и весьма приятного обращения. Имея значительное
состояние, он жил всегда в обществе, но не сходился с ним в главных
интересах; то есть решительно не играл в карты, смеялся над танцевальными
вечерами, а занимался более искусствами и сочинял комедии. Ко всему этому я
должен прибавить, что, несмотря на свой пятидесятилетний возраст, Дилетаев
был еще очень любезен с дамами и имел кой-какие виды на одну вдову, Матрену
Матвевну Рыжову. Косой господин был тоже любитель театра, но только
собственно трагедии и драмы. Он слыл в обществе за чудака, но, впрочем, имел
порядочное состояние, держал музыку и был холостяк, - имя его Никон Семеныч
Рагузов.
Спор между хозяином и косым господином зашел очень далеко: оба они
начали даже кричать.
- Дикая и варварская мысль! - произнес косой гость.
- Я с вами уже более не спорю, вы неизлечимы, - отвечал хозяин, - а
спрошу вашего мнения, господа.
- Я совершенно с вами согласен, - отвечал приятный слушатель.
- А вы? - спросил Аполлос Михайлыч, обращаясь к плешивому мужчине.
- Вы говорите насчет комедии? - спросил тот.
- Да, насчет комедии. Я говорю, что это тоже высший сорт искусства.
- Ваша правда, действительно высший сорт.
Косой господин вскочил.
- Драму-то вы, милостивые государи, - воскликнул он, - куда деваете?
Как вы драму-то уничтожаете с вашей комедией?
- Опять вы не понимаете того, что вам говорят, - возразил хозяин. -
Никто и не думает уничтожать вашей драмы. Мы сами очень любим и уважаем
драматические таланты; но в то же время понимаем и комедию, говорим, что и
комедия есть тоже высокое искусство.
- Да, искусство, но только балаганное, - заметил насмешливо косой
господин.
Хозяин покатился со смеху.
- Ну, Никон Семеныч! - сказал он, махнув рукою. - Вы говорите такие
уморительные вещи, что вам даже и возражать нечего, а надобно только
смеяться.
Никон Семеныч побледнел.
- Смеяться я сам умею громче вашего, но не смеюсь, хотя ваши мнения и
дерут мне уши, - возразил он.
- Мои мнения не могут драть ничьих ушей, - перебил хозяин, - я их
высказывал в столицах, и высказывал людям, понимающим театр. И наконец: я
мои мнения, Никон Семеныч, печатал и даже советовал бы вам их прочесть - они
во многом могут исправить ваши понятия.
- Я уж стар учиться, особенно по вашим печатным мнениям.
- Учиться никогда не поздно... Вот это мне в вас и неприятно: вместо
того, чтобы хладнокровно рассуждать о нашем деле, вы припутываете вашу
личность и говорите потом дерзости! Я, конечно, вам извиняю, потому что вы
человек энергический, с пылкими страстями и воображением, одним словом - бог
вам судья - вы трагик, но, во всяком случае, не мешайте дела с бездельем.
- Кто ж вам мешает? Что вы хотите этим сказать? - перебил косой
господин. - Вам самим было угодно пригласить меня сегодня на вечер, и я,
кажется, сейчас же могу освободить вас от моего присутствия.
- То-то вот и есть, что вы все сердитесь, а хорошенько не хотите
выслушать, - возразил Аполлос Михайлыч. - Дело наше очень просто и не
головоломно: мы затеваем благородный спектакль - во-первых, для собственного
удовольствия, во-вторых, для удовольствия наших знакомых и, наконец, чтобы
благородным образом сблизить общество и дать возможность некоторым талантам
показать себя; но мы прежде всего должны вспомнить, что у нас очень бедны
материальные средства: у нас нет залы, мало денег, очень неполон оркестр.
Приняв все это в расчет, мы и говорим, что должны играть какую-нибудь
хорошую, но немногосложную комедию. Справедливо ли я, господа, говорю? -
заключил хозяин, обращаясь к слушателям.
Господа, за исключением косого, кивнули в знак согласия головою.
- Играйте бессмысленные водевили, кто вам мешает! - произнес Никон
Семеныч.
- Нет-с, мы не водевили будем играть, но, как люди образованные, можем
сыграть пиесы из хорошего круга. Я предлагаю мою комедию, которую все вы
знаете и которая некоторым образом одобрена вами, а в заключение спектакля
мы дадим несколько явлений из "Женитьбы" Гоголя - пресмешной фарс, я видел
его в Москве и хохотал до упаду.
- Я не могу участвовать, - сказал трагик.
- Отчего же не можете? Для вас именно в этом-то фарсе и есть прекрасная
роль, которую вы отлично сыграете. Это роль Кочкарева - этакого живого,
смешного чудака. В вас самих много живости и развязности: говорите вы вообще
громко и резко.
- Благодарю вас за определение моего амплуа, - перебил
обиженно-насмешливым голосом трагик, - но только я не принимаю на себя этой
чести. Дураков я никогда не играл и не понимаю их, да и не знаю, стоит ли
труда заниматься этими ролями.
- Я одного только не понимаю, - начал хозяин, - о чем вы беспокоитесь.
Я прежде вам говорил и теперь еще повторяю, что собственно для вас мы
согласны поставить сцену или две из "Гамлета", например, сцену его с
матерью: комната простая и небольшая; стоит только к нашей голубой декорации
приделать занавес, за которым должен будет кто-нибудь лежать Полонием. Дарья
Ивановна сыграет мать; вы - Гамлета, - и прекрасно!
- Что вы такое говорите, Аполлос Михайлыч, я сыграю? - спросила
сидевшая вдали дама.
- Я говорю, что вы сыграете, в сцене с Никоном Семенычем, Гертруду,
мать Гамлета.
- Помилуйте, я ничего не умею играть! Клянусь вам честию, я с первого
же слова расхохочусь до истерики.
- Вы будете смеяться, а этот господин плакать, - это будет удивительно
эффектно, - заметил шепотом сидевший около нее молодой человек.
- Нет, вы уж не извольте отказываться! Вы сыграете, и сыграете отлично,
- возразил хозяин. - Ваша наружность, ваши манеры - все это как нельзя лучше
идет к этой роли.
Трагик, слушавший эти переговоры с нахмуренным лицом, встал и взялся за
шляпу.
- Куда же вы? - спросил хозяин.
- Нужно-с домой, - отвечал гость.
- Вы все сердитесь, но за что же? Для вас уж есть пиеса, где вы можете
себя показать.
- Я не хочу себя показывать в какой-нибудь выдернутой сцене, в которой
я должен буду плакать, а на мои слезы станут отвечать смехом.
- Но согласитесь, любезный Никон Семеныч, по крайней мере с тем, что не
можем же мы поставить целую драму.
- Я против этого и не спорю. Нельзя поставить драму, а я не могу
играть; потому что мое амплуа чисто драматическое и потому что я с вами
никогда не соглашусь, чтобы ваша комедия была высший сорт искусства.
- Об этом я уже с вами говорить не хочу. В этом отношении, как я и
прежде сказал, вы неизлечимы; но будемте рассуждать собственно о нашем
предмете. Целой драмы мы не можем поставить, потому что очень бедны наши
материальные средства, - сцены одной вы не хотите. В таком случае составимте
дивертисман, и вы прочтете что-нибудь в дивертисмане драматическое,
например, "Братья-разбойники" или что-нибудь подобное.
- Кто же будет играть других разбойников? - спросил трагик, которому,
видно, понравилась эта мысль.
- В разбойниках мы не затруднимся. Разбойниками могут быть и Юлий
Карлыч, - произнес хозяин, указывая на приятного слушателя, - и Осип
Касьяныч, - прибавил он, обращаясь к толстому господину, - наконец, ваш
покорный слуга и Мишель, - заключил Аполлос Михайлыч, кивнув головой на
племянника.
- Эта роль без слов, mon oncle?* - спросил тот.
______________
* дядюшка? (франц.).
- Конечно, без слов, - отвечал хозяин.
- Всякую бессловесную роль я принимаю на себя с величайшим
удовольствием, и даже отлично сыграю, - отнесся молодой человек к молодой
даме и захохотал.
- Вот вам и целая коллекция разбойников, - продолжал с удовольствием
хозяин. - В задние ряды мы даже можем поставить людей, чтобы толпа была
помноголюднее.
- Дело не в том, - возразил Никон Семеныч. - Мне кажется, что эффекту
мало будет; неотчего ожидать этих прекрасных драматических вспышек.
- Что это вы говорите, - воскликнул Аполлос Михайлыч, - как нет
драматических вспышек, когда вся пиеса есть превосходная драматическая
вспышка! Сумейте только, почтеннейший, как говорит Фамусов, прочесть ее с
чувством, с толком, с расстановкой...
- За этим дело не станет. Прочитать мы прочитаем, - отвечал Рагузов, -
но я боюсь еще, как публика поймет. Кто у нас будет публика?
- Публика поймет, - отвечал хозяин, - потому что публика в этом деле
всегда и везде самый справедливый судья. Эту мысль я высказал даже в моей
статье о В.....м театре. Сверх того, у нас будут люди и понимающие нечто,
например: Александр Александрыч с семейством, Веснушкин, чудак Котаев. Эти
люди, Никон Семеныч, видят далеко! В дивертисмане вашем Дарья Ивановна
пропоет своим небесным голоском свой chef d'oeuvre* - "Оседлаю коня"{144};
Фани протанцует качучу.
______________
* образцовое произведение (франц.).
- Я ее, mon oncle, совсем забыла, - проговорила молодая девушка.
- Ты не могла ее, моя милая, забыть, - возразил Аполлос Михайлыч, -
потому что ты только прошлого года изучила ее в Москве. Впрочем,
застенчивость в этом отношении, mon ange*, даже смешна.
______________
* мой ангел (франц.).
- Но, mon oncle, я не балетчица, а актриса.
- Все это я очень хорошо знаю, chere Fany*; но все-таки тебе стоит
только вспомнить то соло, которое ты танцевала в Москве в благородном
балете, то и этого уже будет весьма достаточно, а кроме того, ты не должна
уже отказываться и потому, что это необходимо для полноты спектакля.
______________
* дорогая Фани (франц.).
Трагик, все еще остававшийся в дурном расположении духа, встал.
- Доброй ночи, - сказал он.
Хозяин начал было его упрашивать досидеть артистический вечер, но гость
уехал.
- Удивительно, какого несносного характера! - сказал Аполлос Михайлыч,
пожав плечами, по уходе трагика. - Не глупый бы человек, но с самыми
неприятными странностями - всегда и везде хочет, чтобы делалось по его. По
способностям своим - комический актер, и даже актер недурной, а воображает
себя трагиком, и трагиком вроде Мочалова. Когда ему начнешь что-нибудь
говорить или читать, он никогда и ничего не слушает, а требует только, чтоб
его чтением восхищались. Недели две тому, кажется, назад явился ко мне с
своим Шекспиром - этакие маленькие синенькие книжки{145} - и начал читать -
просто сделал пытку! Вообразите себе - слушать двенадцать часов прозу,
произносимую самым неприятным прононсом и сопровождаемую самыми резкими
движениями!
- Я говорила вам, mon oncle, чтобы вы его не приглашали, - заметила
племянница.
- Нельзя, мой друг! Во-первых, его музыканты: не пригласи - осердится и
не даст оркестра, а без музыки, ты сама знаешь, спектакля не бывает; а
во-вторых, он и актер порядочный. Впрочем, господа, лучше потолкуемте о
деле; позвольте мне представить вам маленький ярлычок. - Проговоря эти
слова, Аполлос Михайлыч вынул из кармана небольшую бумагу и продолжал: - В
пиесе моей роль виконта играю я; гризетку - Фани, - она эту роль прекрасно
изучила; нечего конфузиться!.. Я в этом деле строг: дурно, так дурно, а
хорошо, так хорошо; на роль маркизы я приглашу Матрену Матвевну - немного
чересчур полна, но это ничего: она
...Закладка в соц.сетях
