Жанр: Классика
Рассказы
...озяйской части, как и в купеческом деле, много и глупого
счастья бывает, а если насчет работников взять, так все едино-единственно
зависит от того, кто как ремесло в толк взял, а другая главная пружина
состоит и в том: каков ты и в поведении, особенно нонече, потому что народ
год от года стал баловатее: иной парень бывает по мастерству и не так
расторопен, да поведения смирного, так он для хозяина нужней первейшего
работника. Материалу, например, временем нужно закупить, за рабочими
присмотреть, артель там где-нибудь за глаза разделать, - он его сейчас в
эвто дело и употребит - и у нас эдакие люди рублей по семисот в лето
получают.
- Не по всем же мастерствам дается жалованье равное?
- Жалованье идет разное, про это кто говорит, только в кармане выходит
одно и то же. На что уж, кажись, по жалованью лучше кузнечного дела!
Последний работник получает четыреста, а который поискуснее и холодную там
подковку знает, так и четыреста на серебро хватит, а много ли богачей? Ни
одного! От малого до большого, что в неделю заработал, то на праздник в
харчевне и спустил; а тепериче, если взять и другую линию: портной, сапожник
и гравировщик, - у нас считается на что есть хуже из всех: у них, с
позволенья сказать, зимой, в субботу, в баню надобно сходить, так старший
подмастерье выпросит у дворника рукавицы, наденет их, вместо сапог, на ноги
да так и отваляет, а и по этому делу выходят в люди... Недалеко взять: у
нашего барина дворовой человек сначала тоже в Москве поучился портняжничать,
тут вернулся в губернию и теперь первый стал во всем городе портной, - и
значит, что все человеком выходит.
- Неужели же портные менее прочих получают жалованья?
- Жалованье жалованьем... им точно и жалованья меньше идет против
прочих, но главная вещь: присмотру за ним никакого нет. Проживают они больше
по немцам, а немцу что?.. Платит он ему поштучно, спрашивает в работе
чистоты - и только: рассчитают, что следует, а там и распоряжайся жалованьем
своим, как знаешь: хочешь, оброк высылай, а нет, так и пропей, пожалуй; у
них хозяину еще барыш, как работник загуляет: он ему в глухую пору каждый
день в рубль серебра поставит, а нам, хозяевам, этого делать нельзя: у нас,
если парень загулял, так его надобно остановить, чтобы было чем барина в
оброке удовлетворить да и в дом тоже выслать, потому что здесь все дело
соседское, все на знати; а немец ничего этого во внимание не берет...
Вошла хозяйка с самоваром - женщина еще молодая, но очень неприятной
наружности, рыжеватая, в веснушках, с приплюснутым носом, узенькими глазами
и вообще с выражением лица, ничего не выражающим. Сарафан на ней был хоть и
ситцевый, но полинялый, рубашка грязная. Недаром Клементий говорит: "Эка
баба необрядная..." - "Это, должно быть, не чухломка, - подумал я. -
Чухломка к постороннему человеку, а тем более к барину, никогда бы в таком
наряде не пришла..." Хозяйка между тем, поставив самовар, сходила за
чашками. Клементий смотрел на нее, как мне показалось, с каким-то затаенным
чувством досады...
- Хоть бы ты, Дарья Михайловна, для гостей-то умылась, - произнес он и
покачал головой.
- Ну, батюшка, - проговорила баба, поклонилась и ушла.
Я пригласил Клементия напиться с собою чаю и сесть; то и другое он
принял с большим удовольствием. Разговор между нами опять завязался, именно:
о табаке, потому что я закурил в это время трубку.
- Вы трубку изволите курить? - спросил меня Клементий.
- Да, трубку, а что же?
- Так, сударь: нынче господа к сигарам больше пристрастия имеют, и как
еще эти - проклятые - вот и названье-то забыл - тоненькие такие...
- Папиросы?
- Именно папиросы: на удивленье ведь по первоначалу было: бумагу
вздумали курить, бедность такая пришла, точно вот как иные мужики у нас по
деревне: курить-то охотник, а табаку нет, денег тоже не бывало, так он моху
этого лесного насушит, накладет в трубку и запалит, точно настоящий табак, и
поодурманит себя немножко, будто как и курил.
- А сам ты куришь или нет?
- Нет-с, сударь, по здешним местам отстал, а в Питере всего было: пуда
с три пережег этого добра... и здесь было, правду сказать, начинал, да
старуха бранится, так и бросил... Не стакан ли для чаю-то прикажете подать?
- Нет; а что же?
- Да мы, вот тоже, по чужой стороне видали, что господа нынче больше в
стаканах употребляют.
- Мне все равно... У вас здесь по чужой стороне промышляют?
- Все-с. По нашим местам, мужику проживать в деревне все равно, что
черту ладан.
- Отчего же это?
- Выгод, сударь, нет никаких: мужику копейки здесь не на чем
заработать: земля вся иляк, следственно хлебопашество самое скудное; сплавов
лесных, как примерно по Макарьеву, Ветлуге и другим прочим местам, не
бывало, фабрик по близности тоже нет, - чем мужику промышлять?.. За неволю
пойдет на чужую сторону.
- И давно это промеж вас завелось?
- Давно или нет, я уж не знаю-с, а только был, сударь, у меня дед,
помер он на сто седьмом году, я еще тогда был почти малый ребенок; однакоже
помню, как он рассказывал, что еще при Петре-государе первые ходоки отседова
пошли: вот когда еще это началось! А теперь уж нас, прямо сказать, от этого
промысла не отучишь. С малого будем говорить: там мы все, не то что хозяева
или приказчики, а даже артельные, - все содержание имеем отличное, по тому
самому, что хоть бы взять в нашем ремесле: отпусти-ка в артельную кашу мало
масла, так он тебе, красимши, на одну половицу масла за целый год выльет, и
мы в этом, хозяева, никогда не стоим, кормим на убой, только чтобы в работе
не зевали да проворили; а здесь не очень раскуражишься: швыряй, пожалуй,
молоко, а мы, признаться сказать, не очень к нему привычны. Мне так вот
даром его не надобно!.. Когда даже бабы едят, так просто моторит*, а насчет
того же чаю, мы - питерцы - к нему большое пристрастие имеем... Там
какой-нибудь лядащий мальчишка, завелся у него гривенник, и бежит в трактир,
и сидит барином, и туда же еще командует, а в деревне самоваров не
наставишься, прокладки уж этой и нет.
______________
* Тошнит. (Прим. автора.)
- А главное, я думаю, вам не нравится полевая работа.
- Есть и это... отвыкаем очень... невелика, кажется, хитрость орать, а
меня хоть зарежь, так косули по-настоящему не уставить... косить тоже
неловок: машу, машу, а дело не прибывает... руки выломаешь, голову тебе
распечет на солнце, словно дурак какой-нибудь... и все бы это ничего, и к
этому мы бы делу попривыкли, потому что здесь народ все расторопный,
старательный, да тут есть, пожалуй, другая штука...
- Какая же это?
- А вот какая-с: здесь, я вам доложу, мы все бахвалы, именно, так
сказать, бахвалы наголо - сойдет мужик из Питера или из Москвы и начнет
гнуть штуки: я-да-я, мы-да-мы, и бабы да девки сидят да слушают разиня рот,
а нам это и повадно, и куражимся... А как по деревне-то живешь, так нечего
прибавить: всё на виду... Не дальше, как в этой комнате, было у меня эдакое
дело, на никольщине: есть здесь мужичок, верстах в трех отсюда живет, старик
простой, смирный, а денежный; на чужую сторону он не ходит, а занимается
около дома торговлей: салом, солью, мясом и прочим эдаким товаром
перебивает; сидит он у меня в гостях, и другие тоже кое-кто был, народ всё
хороший, - вдруг приходит нашей деревни мужичонка - Гришка, питерец
коренной, но человек то есть никуда не годный. Невзираючи ни на кого и ни на
что, шасть прямо в передний угол, сел и почал хвастать: и денег, говорит, у
него много, и анаралов там всех знает, и во дворце бывал, то есть, я вам
скажу, такую понес околесную, хоть святых выноси вон. Деревенский этот
мужичок слушал, слушал, да и говорит: "Гришка, не высоко ли берешь?.." Что
же, сударь, как вы думаете?.. Этот шельма - Гришка - оборвал старика на чем
свет стоит! "И толоконное, говорит, ты брюхо! И лесная кочерга!.." Просто
сказать, раскостил, а тот только смолчал, делать нечего, на чужой стороне не
бывал, рассуждать об этом много не может... Вон ведь у нас какая здесь
практика заведена, так и не больно манит проживать около дома! А все лестно,
нельзя ли как-нибудь в Питер или Москву... Это, батюшка, полагаю, и в вашем
звании бывает: вон молодые господа из Питера съезжают, так большой тоже форс
держат. К нашему барину приезжал оттедова двоюродный брат: мы, как его по
Питеру знаем, так господин очень непыратый{223}: на службе нигде не состоит,
капиталов за собой никаких не имеет, а только что, примерно, по-питерски
сказать, тортуары там гранит; а подите-ка: как приехал сюда, какой тон
повел! У нашего помещика в усадьбе все расхаял: и дом без скусу, и скотные
дворы выстроены не по плану... Я тут невдалеке слушал, как они об этом
разговаривали, и только сам с собой подумал: "У тебя-то, думаю, выжига
питерская, какие там палаты расстроены!"
Клементий остановился.
- Отчего же ты сам нынче не в Питере? - спросил я его вдруг.
Клементий весь вспыхнул.
- Как вам сказать, сударь, - начал он после минутного молчания, почесав
в голове и вздохнув слегка, - линия уж такая вышла, что пенья копать дома
пришлось.
- Покутил, видно?
- То-то и есть, прогорел маленько: пожару не было, а дымом вышло...
мужик глуп: как бы нам не деревня, так бы мы и бога забыли.
- Барин, что ли, тебя не пускает?
- Да оно и барин, видно, повыдержать немного хочет... А другой случай,
что на чужой стороне мне почесть, так сказать, и быть не у чего... в
работники идти как-то зазорно, а хозяйством обзавестись могуты{223} не
хватает.
- А ты сам хозяйствовал?
- Тридцать человек одной артели держал-с, дела большие имел; кабы не
своя глупость, так деньги бы теперь лопатой загребал...
- Отчего же? Попивать, видно, начал?
- Не без того... у нас без этого не бывает; хотя и то сказать: выпивка
рабочему человеку ничего, она ему по времени еще в пользу идет... а то худо,
когда мужик с горя начинает опрокидывать, когда на сердце болит.
- А у тебя болело тоже сердце?
- А так, сударь, болело, что вот я теперича не жирен, а напредь сего
был кожа да кости!.. История моя длинная, опечатать ее стоит... вот какая
моя история!
В это время дверь приотворилась.
- Клементий Матвеич?.. - произнес женский голос. Это была хозяйка.
- Что тебе? - отвечал с досадою питерщик.
- Подь сюда: работник вопит, запахивать неча... Подь, батько, засей
загончиков хоть пяток!
- Ну, ладно; изготовь там жито-то... Извините, сударь, в поле
требуют... На угощенье благодарим покорно.
- Ты зайди ко мне после.
- С большим нашим удовольствием, если вам будет не в тягость... Затем
наше почтение-с, - проговорил Клементий и ушел.
II
Оставшись один, от нечего делать я пошел в избу. Хозяйка парила крынки,
Федька сидел на лавке и что есть силы колотил по столу косарем;
бабушка-старуха переправилась из сеней на голбец... На меня из них никто не
обратил внимания.
- Вона, худы валенки-то, - во что обуешься теперь, - ворчала старуха,
простанывая по временам. - Немало толстолобому говорила: купи да купи, так
на базаре нет... эка, брат, и валенок про нас на базаре не стало... а
сивку... да... продали... не сам еще заводил... ловок больно... да... а не
говори - и не говорю... Успенье на дворе, а еще и пар не запарили... жди,
паря, хлеба... то-то... порядки какие... ой, батюшки, тошнехонько! Ой-ой,
тошнехонько!..
- Чем мать больна? - спросил я невестку.
- Не знаю: давно уж она мозгнет, - отвечала та нехотя.
- Что у тебя, старушка, болит? - отнесся я к больной.
- Что болит?.. Все болит, во всей болезь ходит... рученьки, ноженьки
ломит, у сердца тошно; с печи падала не один раз, пора бока отбить... Не так
было прежде, жили... да... что станешь делать... не больно нынче маток
слушают: хоть говори, хоть нет... третий год в Питере не бывал, какое уж это
дело!.. О-о-ой, тошнехонько!..
И мне сделалось тошно от болезненных стонов старухи, а сверх того Дарья
ввалила в крынку огромный раскаленный камень и всю избу наполнила паром.
"Плохо же житье питерцу, - подумал я, - понятно, что в семье у него
было не очень ладно: жена какая-то рабочая полуидиотка, мать больная и,
должно быть, старуха блажная. Отчего это он, по его выражению, прогорел и
почему не в Питере?.."
С такого рода размышлениями пошел я по деревне. Картины увидел
обыкновенные: на самой середине улицы стояло целое стадо овец, из которых
одна, при моем приближении, фыркнула и понеслась марш-маршем в поле, а за
ней и все прочие; с одного двора съехала верхом на лошади лет четырнадцати
девочка, на ободворке пахала баба, по крепкому сложению которой и по тому, с
какой ловкостью управлялась она с сохой и заворачивала лошадь, можно было
заключить об ее не совсем женской силе; несколько подальше, у ворот, стояла
другая женщина и во все горло кричала: "Тёл, тёл, тёл! Тёлонька, тёлонька,
тёл!.." По дороге, навстречу мне, шла десятский Марья с ималом* и уздой в
руках.
______________
* Имало - овес в какой-нибудь чашке или плетушке, которым, поднося к
морде лошади, приманивают ее и таким образом ловят. (Прим. автора.)
- Что это баба кричит? - спросил я ее.
- Корову, сударь, выкликает: коровка, должно быть, отстала, - отвечала
она.
- Разве у вас не за пастухами?..
- Нет, не за пастухами: у нас пастуху нечего делать. Скотина гуляет не
па чистаполью, а па лесам, что тут пастух сделает? Разбредется па кустам,
так и он ничего не увидит...
- А если украдут?
- Николи у нас не крадут, зверь так обижает, а воровства здесь не чуть.
- Волк, что ли?
- Нет, не волк, медведь: нынешнее лето из нашей деревни, проклятой,
двух коровок изломал.
- Вы бы стреляли его?
- Кому у нас стрелять? Был в Терентьеве один стрелок, да и тот перед
заговеньем помер... Тоже вот эдак по весне сел на лабаз; медведь-то пришел,
падалину только обнюхал, а его стряс с елки и почал ломать, всю шабалку{226}
своротил; тем и помер, никак залечить не могли.
- Ты сама куда ходила?
- Лошадь ловить ходила, да не дается, пес ее драл.
- А разве в доме у вас нет мужика?
- Нет, сударь, ни одного нет-с: батюшка-тесть и мой-то муж - оба в
Питере.
- Отчего же мой хозяин дома проживает?
- Клементий Матвеич?
- Ну да.
- Видно, не больно умно жил на чужой стороне, так теперь заделье и
правит{226}.
- Загулял, что ли, он?
- Не без тово, чай.
- Мне жена его очень не понравилась.
- Она нездешняя, от Макарья{226} взята.
- Я это догадался: она ему не пара.
- Известно, что против него не будет; эдакому мужику надобно бабу
покрасивее.
- Вот бы тебя, например.
- Да что ему меня, у меня свой не хуже его.
- Будто и не хуже?
- А чем хуже? Только еще человек молодой, а не хуже.
- Не волочится ли за тобой Клементий? - спросил я ее вдруг.
Она вся вспыхнула, потом посмотрела на меня пристально и улыбнулась.
- Что за волоченье? Он здесь смирно живет, - произнесла она и
потупилась.
- А прежде?
- Прежде я не знаю: мало ли чего у них в Питере бывает? Человек был
богатый, так уж, вестимо, без тово жить не станет.
Разговаривая таким образом, мы подходили к моей квартире. Нас нагнал
Клементий, который уже возвращался с поля.
- Хоть бы вы, сударь, нашего хожалого постращали, а то он ничего своей
должности не сполняет, - сказал Клементий, указав головою на Марью.
- Что меня стращать: не мне бы, а тебе, длинноносому, надобно эту
должность исправлять, - отвечала та с улыбкой.
- Нет, уж я, тетка, в сотские буду проситься, чтобы ты у меня под
началом была.
- Что же тебе такое в подначальстве моем?
- Известно что... Ах ты, голубка: ноги тонкие, бока звонкие! -
проговорил Клементий, ударив ее слегка по плечу.
- Перестань болтать-то: мало тебе в Питере бока назвонили.
Этот быстрый разговор и несколько взглядов, которыми перебросились
Клементий с Марьей, показались мне подозрительными.
Я вошел в свою комнату: питерщик не замедлил явиться. Мы уселись на
прежних местах, и разговор между нами тотчас же начался.
- Ты говорил, что с тобой была история; расскажи мне ее, пожалуйста! -
сказал я.
Клементий сначала призадумался немного, потом усмехнулся.
- Рассказать, судырь, пожалуй, наше дело: слабы на язык-то; только то,
чтобы не наскучить вам: похождения мои длинные.
- Вовсе нет, я тебя прошу об этом.
Клементий поправил бороду.
- Похожденья мои, - начал он, - хоть бы взять с того, что я вдовец и
теперича женат на другой: первая моя хозяйка, всякий вам скажет, была эдакая
красавица, что другой, ей подобной, может быть, по всей империи из простого
званья не найти. Восемь лет мы с ней прожили, наперекор слова не бывало, а
не токмо что брани или, там, драки эдакие, как промеж другими бывает. И я,
сударь, не хвастаясь сказать, в полтора года из простых мальчиков в
приказчики попал, а через два года и сам хозяйством обзавелся, и такое у
меня об доме старание было: спать лежучи, об доме думаешь, поутру встанешь,
лба еще не перекрестишь, а все на уме, как бы денег спроворить да в дом
послать? А в пятый год так раздышался, что и бабу в Питер выписал, еще у
меня спорей пошло: она была, надо сказать, окромя красоты из лица, женщина
умная, расторопная, чистоту любила на всяком месте. Пойдешь, бывало, ранним
утром по делам, воротишься домой: в фатере любо поглядеть: прибрано,
примыто, сама сидит лучше другой барыни, и так мне все это было по нраву,
что иной раз всплачешь потихоньку... Господи боже мой, думаешь, за чьи ты
молитвы меня эдаким счастьем поискал?..
Проговоря это, Клементий приостановился.
- Далее! - сказал я.
- А дальше, судырь, только два годочка я покрасовался с ней в Питере, и
сам не понимаю, что такое приключилось: вряд ли уж тут не было чьего-нибудь
дурного глаза. Больно мне многие из своей братьи в зависть брать начали, а
может быть, и понапрасну клеплю, может быть, и от простуды!.. Пришла она у
меня, - дело это было по осени, - от всенощной и прямо на постель. "Что это,
- говорю я, - Машенька, ты спозаранку спать забираешься?" - "Так, говорит,
мне все что-то не по себе". - "Так полно, говорю, дурочка, валяться-то,
напейся чайку с мадеркой, лучше испарина прошибет". - "Хорошо", говорит, и
встала, и надо полагать, что, через принужденье, выпила одну чашку, а больше
уж не могла, и опять легла. Поутру еще хуже: я к доктору, тот приехал,
осмотрел ее: "Горячка, говорит, у нее начинается". А за тем самым горячка да
горячка... Лечили, кажись, всяким, - легче нет. Неделю помаялась, а в
восьмой день богу душу отдала.
Клементий опять остановился; на глазах его навернулись слезы.
- Позвольте, судырь, трубочки покурить! - сказал он, смигивая слезы.
Я подал ему свою трубку.
- Вот эдак-то лучше, пораскуражит маленько, - сказал он, вытянув сразу
всю трубку, и продолжал: - Как случилось со мной эдакое несчастье, я впал
попервоначалу в какое-то бесчувствие: как там эти похороны и все эдакое
срядили да обрядили, ничего не помню... Всё, говорят, смеялся эдаким смехом
нехорошим... Так полагали, что совсем с ума спятил, - однакоже поопомнился.
Сам чувствую, что в разум вхожу, а на сердце час от часу становится тяжелее,
- только и говорю работникам: не оставляйте, говорю, братцы, меня одного, я
грех сделаю, руки на себя наложу!.. Недели в две меня сломило совсем: ни
аппетиту, ни силы, ничего не стало!.. Провалялся я так до Нового года
почесть... Надобно было расчеты сделать, долги тоже кой-какие получить, -
ничто не мило, все бросил и в деревню съехал, - думал хоть этим облегченье
получить, - не тут-то было... Видючи, как я убиваюсь, стали мне хорошие люди
советовать в Тотьму{229} к чудотворцу сходить. Мне это очень пришлось по
душе, и как только я это, батюшка, задумал, - сразу легче стало. Никогда,
прежде живучи, больше пятнадцати верст не хаживал, а тут прибегло такое
желание, чтобы пешком идти. Согласился я с одним старичком, - тронулись. На
первых порах отошел я двадцать пять верст и такую усталость почувствовал,
что хоть подводчиков нанимать. Однакоже пересилил себя, дошел на другой день
до Солигалича, - верст тридцать, примерно, сделал, не отдыхаючи, - усталости
уж такой не было. В самом Солигаличе зашел я с моим товарищем к одному
юродивому - Андрюшке: как я к нему пришел, - подал калачик, - он вдруг
запел: "Со святыми упокой". Пропемши несколько раз, водочки попросил. Я по
глупости подумал, что он и в самом деле водки желает: сходил сейчас в
питейный и принес ему. Взял он у меня полштоф, да как швыркнет в угол, и
запел: "Исайя ликуй". Как его потом ни спрашивал, ничего больше не сказал...
И таким манером я в Тотьму сходил благополучно. Воротился домой. Барин у нас
тогда дом отстраивал. "Возьми, говорит, Клементий, внутреннюю отделку на
себя". Я не поперечил, взял: так все лето и почти что всю осень и проработал
у него; и это меня заняло оченно много. Отделать тоже хотелось для барина
получше. В первую пору, думал, и не перенесть горя; а тут пришло, что и о
другой свадьбе задумал.
- О другой?
- Да-с, и сам уж не знаю, как это и вышло! Вам, сударь, может быть, не
безызвестно наше обноковенье, что молодому мужику вдовым жить не приходится.
У меня есть тоже старуха мать - кажись, видели ее: начала она мне говорить
разные там, то есть этакие наши крестьянские резоны представлять, а тут и
браниться, пожалуй. За глаза меня, сударь, сговорили да помолвили на девушке
из макарьевского именья; я и не рассмотрел хорошенько, накануне только
свадьбы и в рожу-то увидал невесту. По чужим речам все дело-то произошло:
наговорили да натолковали: девушка-де смирная, из дому идет хорошего. Ну,
думаю, что будет, то будет, не проживешь целый век без бабы.
- А с той стороны, видно, было большое желание?
- Еще бы им не желать: дело их было небогатое, а я, не хвастаясь, по
тогдашнему времени был первый крестьянин из всего имения. Во всю свадьбу
поили меня на убой, чтоб многого не рассмотрел. Опомнился от ихнего
угощенья, как домой приехал, и только всплеснул руками! Женщина
действительно вышла тихая, да для нас - питерцев - не годится! Теперь-то
плоха, а первое время и говорить по-нашему не умела: ты ей толкуешь одно, а
она понимает другое. Затаил я, сударь, все на сердце и через неделю же после
свадьбы в Питер махнул. Прежде, бывало, из дома едешь, станции две слезами
обливаешься, а в тот раз словно вольным воздухом вздохнул, как из деревни
вывалился. Приехамши, прямо на дела кинулся. В год с небольшим нажил деньги
большие, а о деревне и думушку думать забыл. Выплатишь оброк, вышлешь малую
толику на подушную, рассчитаешь работника - и только. А чтобы, там этак, в
дом к украшению что-нибудь, или подарки какие-нибудь - и на разум не
приходило. Матушке так еще угождал кое-чем по времени, а благоверной
двадцатикопеечного платка не присылывал: словно как ее на свете не бывало.
Этого мало, сударь: отписывают, что парнишко родился: никакого чувствия не
было, словно как у чужих сделалось. А кабы, кажись, первая, Машенька,
родила, так сблаговал бы от радости!..
Воспоминания эти привели Клементия в какое-то возбужденное состояние.
Глаза у него разгорелись, на лбу выступил градом пот, по бледному лицу
появились красные пятна.
- Прожил я, судырь, таким делом, - начал он снова, - не сходя, в Питере
три года и, всю правду вам скажу, прожил смирно и начал было уже в деревню
сбираться. Вдруг вышел мне такой случай: был у меня один знакомец, и дядей
еще как-то мне приходится, с батькиной стороны, тоже, эдак, подрядчик из
здешних мест; в Питере проживает безвыездно, вдовый, человек умный, в
капитале хорошем, по делам ловкий, только, временем, любил закачивать. Если
уж раскутится, так ему все ни по чем: рублев сто, двести серебром в два часа
просадит. Встретимши меня, раз поутру, - "пойдем, говорит, Клементий, в
трактир, чайку напиться". Пошли - и сначала ничего, все шло как следствует:
напились чаю, прошлись потом по водочке, по мадерке, в голову-то и попало
маненько. Он спросил бутылочку судацкого; я тоже, с своей стороны,
откупорил, стало быть, две, а тут получилась третья, четвертая... Раскутился
мой дядя!..
- Клементий, - говорит, - поедем со мной к Аннушке.
- Какая, - говорю, - дядя, Аннушка?
- Есть уж, - говорит, - такая!.. Только молчи, и тебе будет хорошо...
Ладно... поехали... подвез он меня к большущему дому... извозчика
разделали... "Иди, говорит, за мной", и ввел на самый верхний этаж, отворил
двери, вошли: вижу, комната хорошая, хоть бы у господ такая. Вдруг из-за
перегородки выскакивает мамзелька в платье, ловкая такая, собой красивая, и
прямо чмок дядю в лоб. "Ах ты, суконное рыло! - подумал я. - Какое ему
счастье выходит!" Поцеловавшись с моим благоприятелем, и мне ножкой
шаркнула...
- Чем прикажете, - говорит, - дорогих гостей угощать?
- Судацкого, - требует дядя, и сейчас же выкинул на стол
двадцатипятирублевую серебром.
Хозяюшка подхватила ее ловко на лету и сейчас же распоряженье сделала,
и потом закурила нам трубочки. Сидим, покуриваем. Посидемши так немного,
дядя отозвал ее в сторону и шепнул ей что-то...
- Сейчас, - говорит. - И убежала.
- Погоди, Клема, - говорит мне дядя, - сейчас другая штучка будет, на
гитарке нам сыграет и споет. - И только покончил он эти слова, как точно
входит уже не одна, а две, прежняя и другая с гитаркой; и так мне сударь,
...Закладка в соц.сетях
