Жанр: Классика
Рассказы
...чный! Разум большой надо иметь, -
отвечал Сергеич. - Вот тоже нынешние дружки, посмотришь, званье только
носят... Хоть бы теперь приговор вести надо так, чтоб кажинное слово всяк в
толк взял, а не то что на ветер языком проболтать. За пояс бы, кажись, в
экие годы свои всех их заткнул, - заключил он и начал тесать.
- А уж нынче разве ты не дружничаешь? - спросил я.
- Нет, государь мой милостивый, давно уж отстал; что-что с рожи-то
цветен да румян, а глаза больно плохи. Вот и рубишь теперь все больше по
памяти; кажинный год раза три сослепа-то обрубишься, а уж где дружничать:
тут надо глаза быстрые, ноги прыткие!
- Ты семейный али одинокий?
- Какое, друг сердечный, одинокий! - возразил Сергеич: - Родом-то,
видно, из кустовой ржи. Было в избе всякого колосья - и мужиков и девья:
пятерых дочек одних возвел, да чужой человек пенья копать увел, в
замужества, значит, роздал - да! Двух было сыновьев возрастил, да и тем
что-то мало себе угодил. За грехи наши, видно, бог нас наказывает. Иов
праведный был, да и на того бог посылал испытанье; а нам, окаянным, еще
мало, что по ребрам попало - да!
- А сыновья где ж у тебя?
- Сыновья, друг сердечный, старший, волей божьею на Низу холеркой
помер, а другого больно уж любил да ласкал, в чужи люди не пускал, думал, в
старые наши годы будут от него подмоги, а выходит, видно, так, что человек
на батькиных с маткой пирогах хуже растет, чем на чужих кулаках - да!
- Где ж он? Спился, что ли?
- Я уж и сказать тебе не знаю как, в кою сторону он дурак; недолго бы,
кажись, пил, да много в кабак отвалил. Добросовестным он, государь мой
милостивый, при конторе нашей был, и послали его, где греху-то быть, с
мирскими деньгами в город; уехать-то уехал в поддевке, а оттель привели на
веревке - да! Все денежки, двести с хвостиком, и ухнул там; добрые люди,
спасибо, подсобили - да! Он-то благовал, а батька в ответ попал: мирские
рублики, батюшка, не простят. На сходке такое положенье сделали, что али бы
я деньги за него клал, али бы его, разбойника, на поселенье сдал - да! Не
стерпел я этого: детки-то к нам сердцами не падки, а они нам - худы ли,
добры - всё сладки. Делать неча, пошел к Пузичу, стал ему в ноги
кланяться...
- А разве Пузич у вас деньги в рост отдает?
- Нешто, нешто, сударь одолжает кой-кого на знати, - отвечал старик,
вздохнув, - исстаря еще у них в дому это заведенье идет: деды его еще этим
промышляли.
- Помилуй! Сам Пузич дурак какой-то, болтушка! - заметил я.
Сергеич усмехнулся.
- Да, то-то вот, что-что разумом мелок, да как сердцем-то крепок, так и
богатее нас с тобой, государь милостивый, живет. Гривной одолжит, а рубль
сорвать норовит; мало бога знает, неча похвалить, татарский род проклятый,
что-что крещеные! Хоша бы и мое дело: тем временем слова не сказал и дал,
только в конторе заявил, а теперь и держит словно в кабале; стар не стар, а
все в эту пору рубль серебра стою, а он на круг два с полтиной кладет.
- Ну, а прочие как же живут у него? - спросил я.
- А что, государь мой милостивый, прямо тебе скажу; вся артель у нас на
одном порядке, - отвечал старик тихо. - Все в кабале у него состоим. Вон
хоть бы этот Матюшка, дурашный, дурашный парень, а все бы в неделю не рублем
ассигнациями надо ценить.
- Неужели же он рубль ассигнациями только кладет ему в неделю? -
воскликнул я.
- Али больше! - отвечал Сергеич. - Он тоже пригульный: девка по лесу
шла да его нашла, бобылка согрешила - землицы, значит, и не было у них,
хлебцем-то и бились... Ну, Пузич и делал им это одолжение: давал на
пропитание, а теперь и рассчитывает как надо: парень круглый год калачика не
уболит съись; лапоток новых не на что купить, а все денег нет - да! Каковы
наши богатые-то мужички, а наш-то уж, пожалуй, изо всех хват, черту брат.
- Ну, а этот Петр, уставщик, верно, на особом у Пузича положении нанят,
по настоящей ряде?
- А какое, сударь, по настоящей ряде! Тоже в кабале, еще больше нашего.
Триста рублев ему должным состоял, от родителя тоже поотделился, а тут, где
бы разживаться, в болесть впал, словно бы года два хворал, а уж это до кого
ни доведись: хозяин лежит, нужду в доме творит.
- Отчего ж Пузич трусит его, кажется?
- Ну да, батюшка, по работе-то нужный ему человек: что бы он без него?
Как без рук, сам видишь! А еще и то... после болести, что ли, с ним это
сделалось, сердцем-то Петруха неугож, гневен, значит. Теперича, что маленько
Пузич сделает не по нем, он сейчас ему и влепит: "Ты, бает, меня в грех не
вводи; у меня твоей голове давно место в лесу приискано".
- Неужели же он это вправду говорит? - спросил я.
Сергеич засмеялся.
- Нету, сударь, какое, кажись, вправду! - отвечал он. - Мужик
богобоязливый, сделает ли экое дело! Сердце только срывает, стращает. Ну, а
Пузич тоже плутоват-плутоват, а ведь заячьего разуму человек: на ружье
глядит, а от воробья бежит, и боится этого самого, не прекословствует ему
много.
Петр стал меня очень интересовать, и я хотел было о нем поподробнее
расспросить Сергеича, но в это время подошел Пузич и начал нести какую-то
чушь о работе, и я, чтоб отделаться от него, ушел в комнаты.
IV
Когда срубы были срублены, Пузич, к большому моему удовольствию,
отправился на другую какую-то работу. В тот же день Семен подошел ко мне.
- Винца-то ребятам обещали; прикажите хоть штофчик им выставить - и
будет с них! - проговорил он.
- Хорошо, - сказал я, - что ж ты мне давно не напомнишь? Я было и
забыл.
- Пережидал, чтоб собака эта куда-нибудь убежала, а то ведь рыло свое
тут же стал бы мочить, - отвечал Семен, подразумевая, конечно, под собакой
Пузича.
- Когда ж им дать? - спросил я.
- Да вот хоть ужо вечером, как отшабашат.
- Хорошо... Зайди ты перед тем в горницу за вином, и я выйду к ним, -
сказал я.
- Слушаю-с, - отвечал Семен и неторопливо пошел к своему делу.
Вечером я действительно в сопровождении Семена, вооруженного штофом и
несколькими ломтями хлеба, вышел к плотникам. Они, вероятно, уж
предуведомленные, сидели на бревнах. При моем приходе Сергеич и Матюшка
привстали было и сняли шапки.
- Сидите, братцы; винца я вам принес, выпейте, - сказал я, садясь около
них тоже на бревно.
Петр, сидевший потупившись, откашлялся.
- Благодарствуй, государь наш милостивый, благодарствуй, - проговорил
Сергеич.
Матюшка глупо улыбнулся. Я велел подать первому Петру. Он выпил,
откашлялся опять и проговорил:
- Вот кабы этим лекарством почаще во рту полоскать, словно здоровее был
бы.
- Будто? - спросил я.
- Право, славно бы так; мужику вино, что мельнице деготь: смазал и
ходчей на ходу пошел, - отвечал Петр.
- Вино сердце веселит, вино разум творит, - присовокупил Сергеич, беря
дрожащими руками стакан.
Матюшка, выпив, только стал облизываться, как теленок, которому на
морду посыпали соли.
Из принесенного Семеном хлеба Сергеич взял ломоть, аккуратно посолил
его и начал жевать небольшим числом оставшихся зубов.
Матюшка захватил два сукроя, почти в два приема забил их в рот и стал,
как говорится, уплетать за обе щеки. Петр не брал.
- Что ты, и не закусываешь? - сказал я ему.
- Нет, не закусываю. Мы ведь не чайники, а водочники: пососал язык - и
баста! - отвечал он и опять закашлялся, а потом обратился ко мне:
- Я, барин, батьку еще твоего знавал: старик был важный.
- Важный?
- Важный; лучше тебя.
- Чем же лучше? - спросил я.
- Да словно бы умней тебя был, - отвечал без церемонии Петр.
- Почему ж он умней меня был?
- А потому он умней тебя был, что уж он бы, брат, Пузичу за немшоные
стены не дал ста серебром - шалишь! Денег, видно, у тебя благих много.
- То-то и есть, что не много, а мало, - сказал я.
- И денег-то мало. Ну, брат, видно, ты взаправду не больно умен, -
подхватил Петр.
Выпитый стакан водки очень, кажется, подействовал на его
разговорчивость.
Матюшка при этом засмеялся. Сергеич покачал головой.
- Ты по городам ведь больше финтил, - продолжал Петр, - и батькиным
денежкам, чай, глаза протер. Как бы старика теперь поднять, он бы задал
перцу и тебе и приказчику твоему Семену Яковличу. Что, черномазое рыло,
водки-то не подносишь? Али не любо, что против шерсти глажу? - обратился он
к Семену.
Тот поднес ему водки и проговорил:
- Эко мелево ты, Петруха! - но совсем не тем тоном, каким он говорил
Пузичу.
- То-то мелево. Свернули вы, ребята, с барином домок, нечего сказать.
Прежде, бывало, при старике: хлеба нет, куда ехать позаимствоваться? В
Раменье... А нынче, посмотришь, кто в Карцове хлеба покупает? Все раменский
Семен Яковлич.
- Божья воля; колькой год все неурожаи да червь побивает, - заметил
Семен; но Петр как бы не слыхал этого и продолжал, обращаясь к Сергеичу:
- Прежде, бывало, в Вонышеве работаешь, еще в воскресенье во втором
уповоде мужики почнут сбираться. "Куда, ребята?" - спросишь. "На заделье". -
"Да что рано?" - "Лучше за-время, а то барин забранится"... А нынче, голова,
в понедельник, после завтрака, только еще запрягать начнут. "Что, плуты,
поздно едете?" - "Успеем-ста. Семен Яковлич простит".
Семена начинало за живое, наконец, трогать.
- Что, паря, больно уж конфузишь, и еще перед барином? - проговорил он.
Петр сначала засмеялся, потом закашлялся.
- Что мне тебя, голубчик, конфузить? - начал он, едва отдыхая от кашля.
- Не за что! Ты ведь выдался не из плутов, а только из дураков.
Семен махнул рукой. Мне стало уж жаль его.
- Я, напротив, очень доволен Семеном; мне такого смирного и доброго
приказчика и надо, - сказал я.
Петр посмотрел мне в лицо.
- У тебя какой чин-то, большой али нет? - спросил он вдруг.
- Титулярный советник - капитан, значит, - отвечал я.
- Не чиновен же ты, брат! Вон у нас барин, так генерал; а ты, видно, и
служить-то не охоч. Барыню-то в замужество хошь богатую ли взял?
- Нет, не богатую, а по сердцу.
- По сердцу, ну да! - возразил Петр. - Пропащее твое дело, как я
посмотрю на тебя! А ты бы дослужился до больших чинов, невесту бы взял
богатую, в вотчину бы свою приехал в карете осьмериком, усадьбу бы сейчас
всю каменную выстроил, дурака бы Сеньку своего в лисью шубу нарядил.
- Это кому как бог даст. Ты вот и сам не богат, - сказал я.
- Что тебе примеры-то с меня брать? А, пожалуй, выходит, что и
взаправду в меня пошел: такой же дурашный! - отрезал начисто Петр.
- Больно уж смело, Петр Алексеич, говоришь! - заметил Сергеич,
опасавшийся, кажется, чтоб я не обиделся.
- Что смело-то? Али, по-твоему, лиса бесхвостая, лясы да балясы гладкие
точить? - отвечал ему Петр и отнесся ко мне, показывая на Сергеича. - Ведь
прелукавый старичишко, кто его знает: еще по сю пору за девками бегает,
уговорит да умаслит ловчей молодого.
Сергеич слегка покраснел.
- Полно, друг сердечный! - возразил он. - Что тебе на меня воротить,
лучше об себе открыть; теперь-то на седьмую версту нос вытянул, а молодым
тоже помним: высокий да пригожий, только девкам и угожий.
При этих словах, неизвестно почему, Матюшка вдруг засмеялся. Петр на
него посмотрел.
- Ты чему, дурак, смеешься? Али знаешь, как девки любят? - спросил он.
- Нету, дяденька, я этого не знаю, нетути, - отвечал тот простодушно.
- И ладно, что нету; дуракова рода, говорят, нынче разводить не
приказано. Пузичев сынишко последний в племя пущен, - проговорил Петр и
потом прибавил, как бы сам с собою: - Было, видно, и наше времечко; бывало,
можо так, что молодицы в Семеновском-лапотном на базаре из-за Петрушки
шлыками дирались - подопьют тоже.
- Из-за кости с мозгом, Петр Алексеич, и собаки грызутся... Хорошую
ягоду издалече ходят брать, - сказал Сергеич.
- Стало быть, ты смолоду, Петр, волокита был? - спросил я его.
Он усмехнулся.
- Волокитствовал, сударь, - отвечал за него Сергеич, - сторонка наша,
государь мой милостивый, не против здешних мест: веселая, гулливая; девки
толстые, из себя пригожие, нарядные; Петр Алексеич поначалу в неге жил,
молвить так: на пиве родился, на лепешках поднялся - да!
- В Дьякове, голова, была у меня главная притона, слышь, - начал Петр,
- день-то деньской, вестимо, на работе, так ночью, братец ты мой, по этой
хрюминской пустыне и лупишь. Теперь, голова, днем идешь, так боишься, чтобы
на зверя не наскочить, а в те поры ни страху, ни устали!
- Значит, сердцем шел, а не ногами, - заметил Сергеич.
- Какое тут к ляду сердцем! - возразил Петр. - Я на это был крепок,
особой привязки у меня никогда не было, а так, баловство, вон как и у Сеньки
же.
- Что тебя Сенька-то трогает? Все бы тебе Сеньку задеть! - отозвался
Семен.
- Ты молчи лучше, клинья борода, не серди меня, а не то сейчас обличу,
- сказал ему Петр.
- Не в чем, брат, меня обличать, - проговорил кротко, но не совсем
спокойно Семен.
- Не в чем? А ну-ка, сказывай, как молодым бабам десятины меряешь? Что?
Потупился? Сам ведь я своими глазами видел: как, голова, молодой бабе мерять
десятину, все колов на двадцать, на тридцать простит, а она и помни это:
получка после будет!
Семен не вытерпел и плюнул.
- Тьфу, греховодник! Мели больше! - проговорил он.
- Ты не плюйся, а водку-то поднеси, - сказал Петр.
- Мелево, мелево и есть, - говорил Семен, поднося водку.
Петр, выпив, опять надолго закашлялся каким-то глухим, желудочным
кашлем.
- Вели подносчику-то своему выпить: у него давно слюнки текут, -
обратился он ко мне, едва отдыхая от кашля, и замечанием этим сконфузил и
меня и Семена.
- Выпей, Семен; что ж ты сам не пьешь? - поспешил я сказать.
- Слушаю-с, - отвечал растерявшийся Семен, налил себе через край стакан
и выпил. - Я теперь пойду и отнесу штоф в горницу, - прибавил он.
- Ступай, - сказал я.
Семен ушел. Он, кажется, нарочно поспешил уйти, чтоб избавиться от
колких намеков Петра; тот посмотрел ему вслед с насмешкою и обратился ко
мне:
- Ты, барин, взаправду не осердись, что я просто с тобой говорю; коли
хочешь, так я и отстану.
- Напротив, я очень люблю, когда со мной говорят просто.
- Это ведь уж мы с этим старым девушником, Сергеичем, давно смекнули.
- Смекнули? - спросил я.
- Смекнули, - отвечал Петр. - Ты не смотри, что мы с ним в лаптях
ходим, а ведь на три аршина в землю видим. Коли ты не сердишься, что с тобой
просто говорят, я, пожалуй, тебя прощу и на ухо тебе скажу: ты не дурашный,
а умный - слышь? А все, братец ты мой, управляющему своему, Сеньке, скажи от
меня, чтоб он палку-понукалку не на полатях держал, а и на полосу временем
выносил: наш брат, мужик - плут! Как узнает, что в передке плети нет, так
мало, что не повезет, да тебя еще оседлает. Я это тебе говорю, сочти хоть
так, за вино твое! Скажем по мужике, да надо сказать и по барине.
- За совет твой спасибо, - сказал я, - только сам вот ты отчего все
кашляешь?
- Болен я, братец ты мой.
- Чем же?
- Нутром, порченый я, - отвечал Петр, и лицо его мгновенно приняло,
вместо насмешливого, какое-то мрачное выражение.
- Кто ж это тебя испортил? - спросил я.
Петр молчал.
- Кто его испортил? - отнесся я к Сергеичу.
- Не знаю, государь милостивый; его дела! - отвечал уклончиво старик.
- Не знает, седая крыса, словно и взаправду не знает, - отозвался Петр.
- Знать-то, друг сердечный, може, и знаем, да только то, что много
переговоришь, так тебе, пожалуй, не угодишь, - отвечал осторожный Сергеич,
который, кажется, чувствовал к Петру если не страх, то по крайней мере
заметное уважение.
- Что не угодить-то? Не на дорогу ходил! - сказал Петр и задумался.
- Что такое с ним случилось? - спросил я Сергеича.
- По дому тоже, государь милостивый, вышло, - отвечал опять не прямо
старик. - Мы ведь, батьки-мужики, - дураки, мотунов да шатунов деток, как и
я же грешный, жалеем, а коли парень хорош, так давай нам всего: и денег в
дом высылай, и хозяйку приведи работящую и богатую, чтоб было батьке где по
праздникам гостить да вино пить.
- В моем, голова, деле батька ничего, - возразил Петр, - все от Федоски
идет. В самую еще мою свадьбу за красным столом в обиду вошла...
- Что ж так неугодно ей было? - спросил Сергеич.
- Неугодно ей, братец ты мой, показалось, что наливкой не угощали; для
дедушки Сидора старухи была, слышь, наливка куплена, так зачем вот ей
уваженья не сделали и наливкой тоже не потчевали, - отвечал Петр. (В лице
его уж и тени не оставалось веселости.)
Сергеич покачал головой.
- Кто такая эта Федосья? - спросил я.
- Мачеха наша, - отвечал Петр и продолжал: - Стола-то, голова, не
досидела, выскочила; батька, слышь, унимает, просит: ничего не властвует -
выбежала, знаешь, на двор, сама лошадь заложила и удрала; иди, батька,
значит, пешком, коли ей не угодили. Смехоты, голова, да и только втепоры
было!
Сергеич опять покачал головой.
- Командирша была, друг сердечный, над стариком; слыхали мы это и
видывали.
- Командирша такая, голова, была, что синя пороха без ее воли в доме не
сдувалось. Бывало, голова, не то, что уж хозяйка моя, приведенная в дом, а
девки-сестры придут иной раз из лесу, голодные, не смеют ведь, братец ты
мой, без спросу у ней в лукошко сходить да конец пирога отрезать; все батьке
в уши, а тот сейчас и оговорит; так из куска-то хлеба, голова, принимать
кому это складно?
- Злая баба в дому хуже черта в лесу - да: от того хоть молитвой да
крестом отойдешь, а эту и пестом не отобьешь, - проговорил Сергеич и потом,
вздохнув, прибавил: - Ваша Федосья Ивановна, друг сердечной Петр Алексеич, у
сердца у меня лежит. Сережка мой, може, из-за нее и погибает. Много народу
видело, как она в Галиче с ним в харчевне деньгами руководствовала.
Петр махнул рукой.
- Говорить-то только неохота, - пробунчал он про себя.
- Да, то-то, - продолжал Сергеич, - было ли там у них что - не ведаю, а
болтовни про нее тоже много шло. Вот и твое дело: за красным столом в обиду
вошло, а може, не с наливки сердце ее надрывалось, а жаль было твоего
холоства и свободушки - да!
Петр еще больше нахмурился.
- Пес ее, голова, знает! А пожалуй, на то смахивало, - отвечал он и
замолчал; потом, как бы припомнив, продолжал: - Раз, братец ты мой, о
казанской это было дело, поехала она праздничать в Суровцово, нарядилась,
голова, знаешь, что купчиха твоя другая; жеребенок у нас тогда был,
выкормок, конь богатый; коня этого для ней заложили; батька сам не поехал и
меня, значит, в кучера присудил.
- А у кого в Суровцове-то гостились? - перебил Сергеич.
- Гости, голова, у нас в Суровцове были хорошие: у Лизаветы Михайловны,
коли знавал, - отвечал Петр.
- Знавал, друг сердечный, знавал: гости наипервые, - сказал Сергеич.
- Гости важные, - подтвердил Петр и продолжал: - Все, голова, наша
Федосья весело праздничала; беседы тоже повечеру; тут, братец ты мой,
дворовые ребята из Зеленцына наехали; она, слышь, с теми шутит, балует,
жгутом лупмя их лупит; другой, сердечный, только выгибается, да еще в стыд
их вводит, голова: купите, говорит, девушкам пряников; какие вы парни, коли
у вас денег на пряники не хватает!
- Какая! Пряников просит! - проговорил Матюшка.
- Бойкая была женщина, смелая! - заметил Сергеич.
- Поехали мы с ней, таким делом, уж на четвертый день поутру, -
продолжал Петр, подперши голову обеими руками и заметно увлеченный своими
воспоминаниями, - на дорогу, известно, похмелились маненько; только Федоска
моя не песни поет, а сидит пригорюнившись. Ладно! Едем мы с ней таким делом,
путем-дорогою... вдруг, голова, она схватила меня за руку и почала ее жать,
крепко сжала. "Петрушка, говорит, поцалуй меня!" - "Полно, говорю, мамонька,
что за цалованье!" - "Ну, Петрушка, - говорит она мне на это, - кабы я была
не за твоим батькой, я бы замуж за тебя пошла!" Я, знаешь, голова, и
рассмеялся. "Что, пес, говорит, смеешься? А то, дурак, може, не знаешь, что
хоша бы родная мать у тебя была, так бы тебя не любила, как я тебя люблю!" -
"На том, говорю, мамонька, покорно благодарю". - "Ну, говорит, Петруша,
никому, говорит, николи не говорила, а тебе скажу: твой старый батька
заедает мой молодой век!" - "Это, мамонька, говорю, старуха надвое сказала,
кто у вас чей век заедает!" - "Да, говорит, ладно, рассказывай! Нынче,
говорит, батька тебя женить собирается; ты, говорит, не женись, лучше в
солдаты ступай, а не женись!" - "Что же, говорю, мамонька, я такой за
обсевок в поле?" - "Так, говорит, против тебя здесь девки нет, да и я твоей
хозяйки любить не стану". - "За что же, говорю, твоя нелюбовь будет?" - "А
за то, говорит, что не люблю баб, у которых мужья молодые и хорошие".
- Ты, однако, женился? - перебил я Петра.
- На; али испугаться и не жениться? - возразил он.
- По любви или нет?
- Почем я знаю, по любви али так. Нашел у нас, мужиков, любовь! Какая
на роду написана была, на той, значит, и женился! - отвечал уж с некоторым
неудовольствием Петр.
Сергеич подмигнул мне.
- Не сказывает, сударь, а дело так шло, что на улице взглянулись, на
поседках поссиделись, а домой разошлись - стали жалость друг к дружке иметь.
- Что за особливая жалость, голова, а известно, девку брал зазнаемо:
высмотренную, - отвечал Петр еще с большей досадой.
Русский мужик не любит признаваться в нежных чувствах.
- А мачеха действительно не любила жены твоей? - спросил я его.
- Нет, не любила, - отвечал он мне коротко и обратился более к
Сергеичу. - Тут тоже, голова, как и судить: хоть бы бабе моей супротив девок
первые годы житье было не в пример лучше, только то, братец ты мой, что все
она мне ее подводила! Вот тоже этак, в отлучке, когда на работе: "Рубашек,
говорит, тебе не послала, поклону не приказывала", и кажинный, голова, раз,
как с работы воротишься, кажинный раз так сделает, что я Катюшку либо
прибраню, либо и зуботычину дам. Та, братец ты мой, терпела, терпела да и
стала говорить: "За что ты, говорит, меня тиранишь? Это, говорит, оттого,
что у тебя полюбовница есть". - "Какая, говорю, полюбовница?" - "Бочариха",
говорит. Ну и тоже греха не утаишь: в парнях с Бочарихой гулял, только то,
что года два почесть ее и в глаза уж не видал. - "Кто это тебе, говорю,
сказывал?" Сначала, голова, не открывала, а тут говорит: матка сказывала,
слышь!
- Так, так, сомущали, значит, - подтвердил Сергеич.
- Еще как, голова, сомущали-то, - продолжал Петр. - Вышла мне такая
оказия, братец, в Кострому идти работать - ладно. Только перед самым моим
этим отходом Федоска такую штуку подвела, слышь: сложила, уж будто бы
Катюшка с извозчиком Гришкой - знавал, може? - Что будто бы, братец ты мой,
Катюшка бегала без меня к матке на праздник; весь народ по улице гулял, а
они с Гришкой ушли в лес по черницу. Дело-то, знаешь, на отходе было,
выпивши; я на Катюшку и взъелся, а она стала сглупа-то браниться: пошто пью.
Я и прибил ее, и шибко прибил. Что же, голова, опосля узнал? Катюшка, слышь,
и на праздник к матке не ходила. Стало мне ее, голова, хошь бы и жалко. Как
пришел втепоры в Кострому, сейчас купил ей ситцу на сарафан, два плата,
босовики и послал с ходоком. И ты, братец ты мой! И пошла у них из-за этого
пановщина: девки позавидовали, обозлились на Катюшку, матка тоже пуще всех,
и к батьке с жалобой. "Вот, говорит, он какой: ни мне, ни девкам твоим по
наперсточку не присылывал, а все в женин сундук валит". Батька, известно,
осерчал, говорит Катюшке: "Поди принеси наряды, что муж прислал". Ну, та,
голова, молода еще была, глупа, нарядиться тоже охота, взяла будто пошла за
нарядами, да к матке и убежала, там их и спрятала, а сама домой нейдет:
боится. Батька, однако, оттель ее ссягнул и бить прибирается: давай, да и
только, наряды! И отняли таким манером: матка взяла себе босовики и сарафан,
а девки по плату разделили.
- Как же батька мог взять твои подарки у жены? - спросил я Петра.
Он посмотрел на меня, как бы удивясь моему вопросу.
- Заведенье у нас, государь мой милостивый, по крестьянству такое, -
отвечал за него Сергеич. - Ежели теперича мужичок хозяйке что посылает, так
и дому всему должен послать. Коли, примерно, бабе сарафан, так матке шаль, а
сестрам по плату, али сережки. Это уж нельзя: непорядок, значит, будет, коли
теперича промышленник в доме стал только супружницу обряжать да наряжать; а
другим бы, хоть бы девкам али матке, где взять? За косулей да за коровами
ходючи, немного нарядишься. Хоть бы и Петр Алексеич по сердцам это сделал.
- Вестимо, что по сердцам, - отозвался Петр. - Втепоры, как воротился,
Катюшка тоже все мне это говорит; я так, братец ты мой, и положил: плюнуть,
отступиться; только то вижу, голова, что бабенке, ни за што, ни про што
житья нет: на работе мором морят, а по-ихнему все спит, делает все не так,
да неладно - дура да затрапезница, больше и клички нет. Наложили, братец ты
мой, тем временем у нас в вотчине бревен по пол-сотне с тягла - ладно.
Батька, известно, присудил, чтоб это справил я; а чтоб, примерно, не медлить
делом, сваливши бревно, сучья обрубить и подсобить его навалить на колеса -
шла бы в лес Катька моя. Бабенка той порой была, голова, на сносе. Я батьке
и говорю: "Как, я говорю, батька, тяжелой бабе с бревнами возиться? Ну как,
я говорю, надорвется, да какой грех выйдет?" - "Что-ста, говорит, али мне
из-за вас околевать в лесу?" - "Я, говорю, батька, сам собой этого дела не
обегаю; а что теперича для спорыньи, пожалуйста, пошли хоть старшую сестру
со мной, а хозяйку мою побереги; я, говорю, заслужу вам за это". Ба
...Закладка в соц.сетях
