Жанр: Классика
Рассказы
...н был отведать. О себе Клементий мне рассказал, что года два
тому назад барин отпустил его в Питер опять и что, мало того, взял под свой
залог его подряд и сдал ему, и что он с этого времени, по милости божией, и
пошел опять в гору, и теперь имеет тысяч до десяти чистого капитала, что
блажи теперь у него никакой нет, в деревню съездит каждую зиму, хмельного
ничего в рот не берет, потому что от хмельного мужику все нехорошее и в
голову приходит. Парнишку отдал в ученье к одному приятелю, по тому же
малярному мастерству, по тем причинам, что если учить его при своей артели и
на своих глазах, так либо перебалуешь, либо заколотишь... и тому подобное.
Порадовавшись успеху питерщика, я вместе с тем в лице его порадовался и
вообще за русского человека.
ПРИМЕЧАНИЯ
ОЧЕРКИ ИЗ КРЕСТЬЯНСКОГО БЫТА
3 ноября 1856 г. вышла в свет книга Писемского "Очерки из крестьянского
быта", объединившая три рассказа: "Питерщик", "Леший" и "Плотничья артель".
Появление этого сборника обострило борьбу в русской критике вокруг
произведений Писемского на крестьянские темы. Передовые писатели к критики
высоко ценили народные рассказы Писемского и ставили их в один ряд с
"Записками охотника" Тургенева. "Подобные рассказы особенно удаются автору,
и после мастерских очерков гг. Даля, Тургенева и Григоровича народные очерки
г. Писемского, конечно, лучшие в русской литературе"*.
______________
* Н.А.Некрасов. Полное собрание сочинений, т. IX, М., 1950, стр. 314.
Либеральная критика объявила автора "Очерков из крестьянского быта"
представителем чистого искусства. Наиболее полно эта тенденция проявилась в
рецензии С.С.Дудышкина ("Отечественные записки", 1856, No 12) и в обширной
статье А.В.Дружинина ("Библиотека для чтения", 1857, No 1). Дружинин назвал
Писемского "новейшим представителем школы чистого и независимого
творчества", который своими произведениями "наносит смертный удар старой
повествовательной рутине, явно увлекавшей русское искусство к узкой,
дидактической, и во что бы ни стало, мизантропической деятельности"*.
______________
* А.В.Дружинин. Собрание сочинений, т. VII, Спб, 1865, стр. 263-264.
Против реакционного истолкования произведений Писемского либеральной
критикой выступил Чернышевский ("Очерки из крестьянского быта"
А.Ф.Писемского", "Современник", 1857, No 4). Возражая против утверждения,
что будто бы рассказы Писемского из народного быта производят
примирительное, отрадное впечатление, Чернышевский писал: "Кажется, должно
быть ясно для всякого, что дело вовсе не таково; что никто из русских
беллетристов не изображал простонародного быта красками более темными,
нежели г. Писемский; что если о ком-нибудь, то именно о нем надобно сказать,
что из-под пера его выходят "мрачные картины преднамеренно зачерненной
действительности", что в нем мы имеем самого энергического деятеля "узкой
мизантропической тенденции"*.
______________
* Н.Г.Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. IV, М., 1948, стр.
569.
Писемский не согласился с оценкой своих произведений Анненковым,
Дудышкиным и Дружининым. По поводу статьи Анненкова он писал: "На его разбор
моего "Питерщика" я бы мог его зарезать, потому что он совершенно не понял
того, что писал я"*. Писемский внимательно отнесся к отзыву Чернышевского и,
подготовляя свои сочинения для издания Стелловского, выбросил отдельные
выражения, которые могли произвести "примиряющее" впечатление. Так,
например, из текста "Питерщика" он устранил сентиментальные слова Клементия
о доброте помещика: "И вот, сударь, какая доброта нашего господина: он
вместе со мной прослезился и, забымши то самое, как я себя вел, не поминаючи
того, что я за целый год ни подушной, ни оброку не выслал, только мне и
сказал..."
______________
* А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 71.
ПИТЕРЩИК
Впервые рассказ опубликован в журнале "Москвитянин", 1852, No 23
(декабрь). Закончен он был 30 сентября 1852 года.
В настоящем издании рассказ печатается по тексту: "Сочинения
А.Ф.Писемского", издание Ф.Стелловского, СПб, 1861 г., с исправлениями по
предшествующим изданиям, частично - по посмертным "Полным собраниям
сочинений" и рукописям.
Стр. 213. Произношение женщины... - Акающий говор Чухломского уезда
резко выделяется среди окающих говоров Костромской губернии и всего
северо-восточного диалекта великорусского языка.
Стр. 216. Белендрясы - резные деревянные украшения на деревенских
домах.
Стр. 223. Непыратый - незначительный, плохой.
Могута - сила.
Стр. 226. Шабалка - голова.
Править заделье - работать на барщине.
От Макарья. - Речь идет об уездном городе Макарьеве, Костромской
губернии.
Стр. 229. Тотьма - уездный город Вологодской губернии, расположенный на
берегу реки Сухоны.
Стр. 232. "Аскольдова могила" - популярная в свое время опера
А.Н.Верстовского (1799-1862) на сюжет одноименной повести М.Н.Загоскина.
Впервые поставлена в 1835 году.
Стр. 238. Хлюст - соединение всех карт одной масти.
В.А.Малкин
Алексей Феофилактович Писемский
Леший
Рассказ исправника
---------------------------------------------------------------------
Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 2
Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959
Иллюстрации П.Пинкисевича
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года
---------------------------------------------------------------------
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
I
Я был командирован для производства одного уголовного следствия в
Кокинский* уезд вместе с тамошним исправником, которого лично не знал, но
слышал о нем много хорошего: все почти говорили, что он очень добрый человек
и ловкий, распорядительный исправник, сверх того, большой говорун и великий
мастер представлять, как мужики и бабы говорят. Получив общее с ним
поручение, я хотел сам за ним ехать в Кокин, но он меня предупредил и
дожидался уже в усадьбе Маркове, которая стоит на самом повороте с
кокинского торгового тракта на проселок, ведущий к месту нашего назначения.
______________
* Название вымышленное. (Прим. автора.)
Только что я вышел из повозки, он подошел ко мне и проговорил
официальным голосом:
- Честь имею представиться: кокинский земский исправник.
Он был уже человек пожилой, но еще бодрый, свежий и вообще имел
наружность приятную и умную. За его служебную вежливость, на которую,
впрочем, давали мне некоторое право наши служебные отношения, я поспешил
ответить ему тем же и взаимно представился, чем он остался с своей стороны,
кажется, весьма доволен. Я спросил его, когда мы выезжаем.
- Я думаю, сейчас же: зачем золотое время терять! - отвечал он и тут же
распорядился мне об обывательских, а себе велел закладывать свой тарантас.
В ожидании лошадей мы сели с ним на привалок около избы.
- Давно вы служите? - начал я.
- Давненько-с: по вниманию дворянства, выбираюсь три трехлетия и второе
шестилетие.
- Хлопотлива ваша служба?
- Не без того-с... привычка: сначала, когда поступил, так очень было
дико; только что вышел из военной службы, никого, ничего не знаю; первое
время над бумагами покорпел, а тут, как поогляделся, так понял, что, сидя в
суде, многого, не сделаешь, и марш в уезд, да с тех пор все и езжу.
- А суд как же?
- В суде что-с? Все эти суды, я вам доложу, пустое дело; ежели по
правде теперь сказать, так ведь только мы, маленькие чиновники, которые по
улицам-то вот бегаем да по проселкам ездим, - дело-то и делаем-с, а прочие
только ведь и есть, что предписывают, - поверьте, что так!
Пока мы разговаривали таким образом, около нас собралась толпа
мальчишек. Маленький, худощавый, со всклокоченными волосами горбун притащил
с ведро величины дегтярницу и силился на жерди поднять задок моей брички.
- Перестань, косолапый, достатки хребет сломаешь! - крикнул исправник.
- Ничаво, кормилец: може, и смогу, - отвечал тот.
- Перестань, надорвешься! - крикнул опять исправник. - Матвей! Смажь
бричку. Где этому хрычу возиться тут! - сказал он хлопотавшему около
тарантаса своему кучеру, парню лет двадцати пяти, с намасленною головою, в
красной рубашке, в плисовых штанах и с медною сережкою и ухе.
Матвей подошел.
- Что, дядя, видно, это не кузовья таскать? А на спине, кажись, и
подкладка есть... Не замай, пусти, - сказал он и молодцевато поднял задок
брички, подставил дугу под жердь, одним взмахом руки сдернул колесо и начал
мазать.
- Здоров, паря, - проговорил горбун, глядя с удовольствием на кучера.
- Эй ты, горбатка! Тройка, что ли, у тебя завелась? Извозничать, что
ли, начал? - спросил его исправник.
- Нету-тка, сударь. Какая тройка! Всего две: одна-то кобылка, а другой
меринок - почесть что жеребенок: всего весною три годка минуло.
- А третья чья же?
- Третья от дяди Захара пойдет.
- По охоте, что ли, везете?
- Какое, родимый, по охоте: время рабочее, сам знаешь... какое по
охоте!.. От Егора Парменыча приказ был, меня и Захара нарядил... Какое уж по
охоте!
- А Егор Парменов дома?
- Дома-тка, надо быть: дома утрось был.
- Для чего же барскими лошадьми не справляют подвод: барин это
разрешил, я вам толковал.
- Ты-то, кормилец, толковал, да где! Всё мы справляем.
Исправник нахмурился.
- Вы не поверите, сколько у меня битвы с этими управителями. Только и
ладят себе в карман; а чтобы барину угодить, так едет на мужике, - отнесся
он ко мне и потом крикнул: - Федька!
Один из мальчиков, повыше и поумнее лицом, подошел.
- Поди, позови ко мне управителя. Знаешь, где он?
- Знаю, - отвечал мальчик.
- А где?
- Во хлигеле, - чай, поди, во хлигеле пьет.
- Ну, так ступай и позови его сюда... Валяй!
Мальчишка побежал вприскочку; за ним побежали двое и еще двое; осталась
только лет трех девчонка, которая заревела во все горло, приговаривая:
"Нянька ушел, нянька ушел".
- А кто здесь управитель? - спросил я.
- Здесь управитель персона важная-с, - отвечал исправник, - бывший
камердинер господина и вступивший в законный брак с мамзелью, исправлявшей
некоторое время при барине должность мадамы, а потом прибыл сюда отращивать
себе брюхо и набивать карман; не знаю, чем кончится, а я его поймал на одну
штуку - кажется, что сломлю ему голову. Не могу, сударь, видеть этого
лакейства, особенно когда они в управители попадут.
- Стало быть, вы думаете, что бурмистры из мужиков лучше? - заметил я.
- Не в пример лучше-с, - отвечал исправник, - я, скажу вам, наблюдал
над этим много. Конечно, и из них есть плуты, особенно который уж много силы
заберет, но вместе с тем вы возьмите, сколько у него против лакея
преимуществ: хозяйственную часть он знает во сто раз основательнее, и как
сам мужик, так все-таки мужицкую нужду испытал, следовательно, больше
посовестится обидеть какого-нибудь бедняка; потом-с, уваженья в нем больше,
потому что никогда не был к барину так приближен, как какой-нибудь лакей,
который господина, может быть, до последней косточки вызнал, - и, наконец,
главное: нравственность! Я вам прямо скажу, все эти господа камердинеры,
дворецкие, они с малых лет живут на свободе, в городе, а город - баловник
для людей; в деревне чего бы и в голову не пришло, а тут как раз научат. Он
и трубку курит, и в карты играть охотник, и шампанское пить умеет, и выходит
поэтому, что толку-то на деле нет, а только форс держат, да еще какой,
посмотрели бы вы! Ни один господин не решится над мужиком так важничать, как
ломаются эти молодцы. Я многим из них посшибал головы.
- Каким же образом вы принимаете участие в их управлении?
- Да и сам уж не знаю, как это вышло: по службе-то ведь беспрестанно
сталкиваешься с этими молодцами, и я, как, бывало, прежние исправники, не
сближаюсь с ними, а вхожу прямо в переписку с барами и такой своей манерой
добился теперь до того, что на все почти имения имею доверенные письма; и
если я теперь какие-нибудь распоряжения делаю, мне никто из них не ткнет в
зубы: "Барину напишу", - врешь! - Я первый напишу.
- Вам, я думаю, и все помещики благодарны?
- Ну, не все-с. Впрочем, - продолжал он с некоторым самодовольством, -
многие важные особы, когда сюда приезжают, со мной знакомятся, ласкают меня,
благодарят... Я даже, милостивый государь, имею несколько собственноручных
писем от князя Дмитрия Владимирыча{247}, бывшего московского
генерал-губернатора, удостоился потом чести быть лично с ними знакомым и
пользовался их покровительством. Чего ж мне больше? Я бьюсь не так, чтобы уж
особенно из-за денег. Дети у меня, благодаря бога и по милости этого моего
хорошего знакомства, все уж пристроены, на своих местах, и не только что от
меня ничего не требуют, но еще мне же помогают. Если вам откровенно сказать,
так я и служу больше по привычке; силы еще есть, начальству, вижу, приятна
моя служба, потому что, кто ни будет на моем месте, другой, неопытный, так
не вдруг еще привыкнет; на первых порах, как ни бейся, а того не сделает,
что я... Привычка-с!.. Вот катит, полюбуйтесь: какой гог-магог{248}, -
заключил исправник, указывая глазами на идущего управителя, который с
первого же взгляда давал в себе узнать растолстевшего лакея: лицо сальное,
охваченное бакенбардами, глаза маленькие, черные и беспрестанно бегающие,
над которыми шли густые брови, сросшиеся на переносье. Одет он был очень
презентабельно и, как требовало время года, совершенно по-летнему: в сером
казинетовом пальто, в пике-жилете, при часах на золотой цепочке, с золотым
перстнем на грязной руке и в соломенной шляпе, которую он, подойдя к нам,
приподнял и расшаркался.
- Приказание получил явиться к вам! - отнесся он к исправнику.
- Здравствуйте, батюшка Егор Парменыч! Повидаться с вами захотелось;
сами вы уж заспесивились и глаз не кажете, - отвечал исправник.
Управитель переступил с ноги на ногу.
- Сбирался еще до присыла вашего, да так полагал, знав усердие ваше,
что делами изволите заниматься, а очень было бы приятно, если бы
осчастливили меня и пожаловали ко мне чаю или кофейку откушать или закусить
бы чего-нибудь: дело дорожное.
Исправник взглянул на меня.
- С удовольствием бы, да не охотник я до закусок-то, - сказал он.
- Уж это точно справедливо изволили сказать про себя. Чем только вы
живы, мы тому удивляемся! Эдакого постника, как вы, я и в Петербурге не
видывал, хотя и там господа тоже очень воздержны на пищу, - проговорил
управитель и потом, видя, что исправник ничего ему не возражает, продолжал,
вздохнув: - Все это, я полагаю, от вашей заботливости происходит. Вот хоть
бы и наш господин - проходит он, как небезызвестно вам, должности большие, и
часто, бывало, когда я еще при особе их состоял, если получат они
какое-нибудь повышение или награждение, поздравишь их, одевая поутру, они
только головкой помотают: "Эх, говорит, Егор Парменов, повышению я рад, да и
забот прибавится". И точно-с: и сна, посмотришь, лишатся и пищи уж меньше
употребляют... Очень тоже старательный к службе.
- Что и говорить! - возразил исправник с усмешкою. - Ты не только что
на господине, и по себе можешь судить это.
- Именно могу, Иван Семеныч. Если сравнить свое положение с простым
мужиком, так увидишь большую разницу: какая ему забота! Отпашет он свою
полосу, натреплется тюри да и спать; а ты, например, пять запашек одних: всё
надобно присмотреть; конский завод, сплавные леса, четыре тяжебных дела на
руках, межеванье теперь идет; а неприятностей-то сколько получишь! Иногда
какая-нибудь посконная бабенка, за которую двух грошей дать нельзя, и та
тебя так расстроит, что ничему не рад. Все это в воображении имеешь: какой
тут сон или пища! Ничего на ум не пойдет.
При последних словах исправник взглянул на управителя пристально; тот
остановился и начал глядеть по сторонам.
- Приказанья больше никакого не будет? - спросил он, помолчав.
- Да приказанье такое: ты все прежней своей методы не оставил - подводы
мужиками справляешь! Я уж об этом барину писал и ответ получил.
- Я, признаться, и сам об этом господину описывал. Неужели же, Иван
Семеныч, я смел бы иметь против вас какое-нибудь сопротивление, если бы сил
моих только хватало; сами изволите знать, половина запашки идет на барских
лошадях - сморены так, что кожа да кости. Вдруг барин наедет, куда я тогда
поспел?
- А у мужика разве лошадь не в работе? Она больше твоих барских
работает.
- У них лошади особенные: сносливые, - ихным лошадям ничего; а наши
кони нежные, их должно беречь пуще зеницы ока.
- Зачем же сам-то по праздникам на тройках гоняешь?
- Мне, сударь, нельзя не выехать: должность моя такая, что я должен
ездить.
- Экая у тебя должность славная - все по праздникам! Вот этта ездил в
Введенское на храмовой праздник, к скарловановскому Федору Диеву на
новоселье, к вонышевским мужикам на Никольщину... Отличная у тебя должность!
Хоть бы и нам такую.
- На соседстве без знакомства не проживешь; без этого уж нельзя: сам
принимаешь к себе, так и меня тоже просят.
Горбун привел своих двух лошадей, которых он весьма справедливо называл
уменьшенными именами, потому что в каждой из них было немного более двух
аршин росту; вслед за ним вел и дядя Захар свою; она была в том же роде,
только гораздо худее и вся обтерта. Горбун начал было закладывать.
- Не можете ли вы доехать со мною в тарантасе? Бричку вашу здесь
оставим: сюда же вернемся, - сказал мне исправник.
Я согласился.
- Эй, вы, не надо! Ведите лошадей домой, - проговорил он мужикам.
- На том те спасибо, кормилец, - проговорил горбун и, сняв шапку,
поклонился в пояс.
Захар тоже, хотя не так скоро и не сказав ничего, но приподнял шапку и
поклонился. Оба мужика повели лошадей назад. Меринок горбуна, кажется, был
рад не менее своего хозяина, избежав необходимости везти; он вдруг заржал и
лягнул задом.
- Эка, паря, веселый какой! - проговорил ласковым голосом горбун и
повел коней в поле.
Дядя Захар иначе распорядился: он вывел свою худощавую лошаденку на
половину улицы, снял с нее узду и, проговоря: "Ну, ступай, одер экой!", что
есть силы стегнул ее поводом по спине. Та, разумеется, побежала; но он и
этим еще не удовольствовался, а нагнал ее и еще раз хлестнул.
- Эй, ты, длинновязый, зачем ты лошадь бьешь? - вскрикнул исправник.
- Что, бачка?
- За что ты бьешь лошадь?
- Я, бачка, не бью ее, а так только шугнул.
- Я тебе дам, шугнул! Эдакой лошадиный живодер! Каждый год, сударь мой,
лошади две заколотит... Только ты у меня загони эту лошадь, я с тобой
справлюсь.
- Ништо бы ему! Кормилец, справедливо баешь, - отозвался подошедший и
ставший около нас, с сложенными руками, рыжий мужик, - эдакой озорник на эту
животинку, что и боже упаси!
Управитель на всю эту сцену глядел с насмешливою улыбкою.
- Зверь бесчувственный, и тот больше понимает, чем этот народ, -
заговорил он, - сколько им от меня внушений было, - на голове зарубил, что
блажен человек, иже и скоты милует... ничего в толк не берут!
- Не все такие, - хоть бы и из нашего брата, Егор Парменыч, - возразил
рыжий мужик, - може, во всей вотчине один такой и выискался. Вот горбун
такой же мужик, а по-другому живет: сам куска не съест, а лошадь накормит; и
мы тоже понимаем, у скота языка нет: не пожалуется - что хошь с ней, то и
делай.
- Понимаете вы! Ничего вы не понимаете, - кто вас знает хорошо!
- Твое дело как знаешь, так и бай, а нам Захарка не указ: худой
человек, худой и есть - не похвалим.
Подали тарантас. Мы начали с исправником усаживаться. Егор Парменов
немного струсил.
- Батюшка Иван Семеныч, что вы изволите тесниться, - отнесся он к нам,
- если вам угодно, я сейчас же велю господских лошадей изготовить, самую
лучшую тройку велю заложить.
- Спасибо! Доедем как-нибудь... пошел! - отвечал исправник.
Мы тронулись.
- Я того очень опасаюсь... не подумайте вы чего-нибудь, - говорил
управитель, хватаясь за край тарантаса и идя за нами, - к капризу моему не
отнесите. Мы никогда этим не потяготимся. Толком мне давеча не сказали,
потому такое распоряжение и вышло. Смею ли я что-нибудь! Как это возможно! У
нас и от помещика есть приказ, чтобы чиновников не останавливать. Сделайте
милость, - продолжал он, - приостаньтесь на минуту, а тем временем, как
лошадей закладывают, пожаловали бы ко мне... Если вас, Иван Семеныч, не смею
попросить чего-нибудь откушать, так, может, господин губернаторский чиновник
не откажут мне в этой чести. Мы высоко должны ценить ваше внимание: если вы
к нам милостивы не будете, что ж мы после этого значим? Ничего.
- Нет, брат, теперь некогда... Трогай живее! - крикнул исправник.
Кучер взмахнул кнутом и как-то особенно присвистнул; лошади разом
хватили, так что Егор Парменов отлетел в сторону и едва устоял на ногах.
II
Проехать надобно было верст тридцать проселком. Мы трусили, где только
можно, и все-таки ехали очень медленно. У меня из головы не выходил
управитель.
- Вы говорили, Иван Семеныч, что управителя этого поймали на какую-то
штуку, - сказал я, желая вызвать исправника на прежний его разговор.
- Поймал, милостивый государь, есть такой грех, - отвечал он с
самодовольством. - Казус этот замечательный. Если хотите, я вам расскажу.
Только уж вы извините, я начну издалека: скоро сказка оказывается, да не
скоро дело делается.
- Сделайте одолжение, - сказал я.
Исправник откашлялся, понюхал табаку и начал:
- Есть у меня, сударь, в уезде на самой границе, волость, под названием
Погорелки - дичь страшная, лесовик раменной{252} на верхушку дерева
посмотришь, так шапка с головы валится. На всем этом протяжении всего и
стоят только три деревнюшки да небольшой приходец в одно действительство, и
все это, извольте заметить, и деревнюшки, и лесные дачи принадлежат одному
господину с Марковым. Ну, и здесь, как вы видите, народ не бойкий, а там еще
простее: смиренница такая, что не только дел каких-нибудь, а рассыпь,
кажется, в любой деревнюшке кучу золота на улице, поставь палочку да скажи,
чтоб не трогали, так версты за две обходить станут. В начальные десять лет
моей службы я почти что и не бывал там: незачем! Вдруг в управители
приезжает этот хват, является ко мне с письмом от барина. Поговорил я с ним:
вижу, парень неглупый, должно, быть, грамотный, - говорит бойко. Одно только
мне не понравилось в нем, как и вы, может быть, заметили, - глаза его, никак
сударь, он ни на кого не может смотреть прямо: все у него эти буркалы
бегают, - и не то чтобы он кос был, а так как-то, просто плутоватый взгляд;
сейчас видно, душонка нечиста. Впрочем, я обласкал его для первого раза, но
взял себе за правило - наблюдать за ним строго. Он не промедлил-с выкинуть
штуку такого рода, что написал барину, будто бы по имению все в страшном
беспорядке, все запущено, разорено, и таким, сударь, манером представил
прежнего старого бурмистра, мужика хорошего, что совсем было погубил того; я
это узнаю стороною и, конечно, понял его канальскую выдумку: до меня-де было
все мерзко да скверно, а как стал я управлять, так все пошло прекрасно. Ну,
думаю, голубчик, не знаю, как при тебе пойдет, а вот тебе на первых порах
следует дать сдачи, чтобы ты не завирался, и тотчас же пишу к барину письмо
совсем в другом духе и объясняю прямо, что донесения нового управителя вовсе
несправедливы, что по имению, как досконально известно мне по моей службе,
никаких не было особых злоупотреблений, и что оно управлялось так, как дай
бог, чтобы управлялось каждое заглазное имение, и вместе к тому присоединяю,
не то чтобы прямо, а так стороной, давешнюю мою сентенцию, которую и вам
высказал, что я, с своей стороны, считаю совершенно безвыгодным заменять
бурмистров из мужиков управителями, ибо они в хозяйственных распоряжениях
очень неопытны, да и по нравственности своей не могут быть вполне
благонадежны. После моего письма, слышу, прислали Егору Парменову сверху
зуботычку, и зуботычку порядочную; мне тоже письмо собственноручное от
помещика: благодарит меня за участие, просит на будущее время, если что
замечу, то и сам могу отменить или по крайней мере уведомил бы его. Стал
меня Егорка побаиваться; но, невзирая на это, плутни его вижу на каждом
шагу: то нападет он на мужика, который побогаче, - я заступлюсь; то сделает
с купцами сделку и запродаст хлеб не в пору за полцены - я опять поймаю и
найду других покупщиков. Вдруг раз доносит господину, что конские дворы
пристоялись и что он уже подрядил новые за три тысячи серебром, а я пишу
барину, что дворы требуют только небольшой поправки и что три тысячи
серебром за такие дворы в здешнем месте цена неслыханная - ему опять плюха.
Играл я с ним в эту игру года четыре, точно кошка с мышью: поотпущу его
немного, дам обнюхать какую-нибудь плутню, и только бы ему сплутовать, а я
его и цап. Сбирался было, признаюсь, несколько раз написать барину письмо
решительное, но все как-то останавливался: как, думаю, еще примется, по
услуге его ему, может быть, многое прощается, ихные дела, кто их знает; жду,
что буд
...Закладка в соц.сетях
