Жанр: Классика
Рассказы
...- Что же, - говорю, - Егор Парменыч, так уж очень эту девушку ты
порочишь? Какая-нибудь Палагея марковская, солдатка Фекла из Варгунихи или
там мельничиха не лучше ее.
Он немного сконфузился, но на секунду-с, и опять как ни в чем не
бывало.
- Я ее, сударь, - говорит, - не порочу против других: она или другие
прочие, все мне равны.
- Полно, - говорю, - Егор Парменов, петли мешать, фигли-мигли
выкидывать: я вашей братьи говорунов через свои руки тысячи пропустил! По
слову разберу, что солгал и что правду сказал. Тебе меня не обмануть: я все
знаю.
- Я, сударь, - заюлил он, - не ради обмана, а только припадаю к вашим
стопам: вотчина начинает против меня строить разные выдумки, заступы я себе
ни от кого не вижу, не замарайте меня, маленького человека, навеки пред
господином, а за добродетель вашу я благодарность чувствовать могу, хоть бы
из денег, что ли, али вещами какими не потягощусь, а еще за благодеяние
сочту.
Я усмехнулся, и вздумалось мне, знаете, с ним, мошенником, маленькую
шутку сыграть.
- Если, - говорю, - Егор Парменыч, ты стал таким манером говорить, так
дело, значит, принимает другой оборот; как бы с этого ты начал, так мы,
может быть, давно бы все и покончили.
- Не смел-с, сударь, говорить; откровенно вам доложу, человек я от
природы робкий, иной раз, не во гнев вам будь сказано, и подступиться к вам
не смеешь: с вами говорить не то, что с кем-нибудь - ума вы необыкновенного,
а мы люди самых маленьких понятий.
- Это, - говорю, - что! Это присказки; а ты мне говори сказку, как и
что будет от тебя?
- Я бы, сударь, - говорит, - спросил вас самих назначение сделать. Вы
чиновник не маленький; назначать я вам не могу, а должен только
удовлетворить с удовольствием, чего сами потребуете.
- Хорошо, братец, я от этого не прочь, изволь, - говорю я, - только вот
видишь что: совести моей до сей поры я еще не продавал, следовательно мне на
первый раз за пустяки ее уступить не следует - десяти целковых не возьму.
- Как возможно-с - десять целковых! Совесть - вещь драгоценная, -
возражает он мне.
- Не то, что, - говорю я, - совсем уж драгоценная, а за твое, например,
дело можно взять тысчонок сто на ассигнации.
Его, знаете, так и попятило: и смеется, и побледнел, и не знает, как
понять мои слова.
- Как, сударь, - говорит, - сто тысяч?
- А что же такое! - говорю я.
- Очень много-с, - говорит, - эдаких денег у меня и в руках не бывало,
мне и не сосчитать.
- Ничего, - говорю, - вместе сосчитаем; не обочту, не бойся.
- Оно точно-с, только, сударь, помилуйте: сумма-то уже эта ни с чем
несообразна.
- Отчего ж несообразна? У тебя, я думаю, в кармане лежит около того, а
чего недостанет, я и в долг поверю.
- И сотой части, сударь, около того нет. Шутить надо мной изволите: я
не больше того, как в шутку принимаю ваши слова.
- То-то и есть, любезный, - начал уж я ему говорить серьезно, - хорошо,
что ты скоро догадался. Неужели же ты думаешь, что я из-за денег стану с
тобой заодно плутовать и мошенничать?
И начал ему потом высчитывать вся и все: все ему его добрые деяния
представил, как в зеркале; но... как бы вы думали, милостивый государь... у
него достало духу от первого до последнего моего слова во всем запереться:
по его понятию, правей человека на свете нет! Хоть бы маленькое раскаяние в
том, что дурно делал! Толковал, толковал с ним так, что в горле пересохло,
наконец, выслал от себя и с первой же почтою написал барину письмо с
подробным изложением всех обстоятельств. Что будет на это письмо, не знаю-с,
а жду ответа с большим нетерпением.
III
Следствие мы производили около двух недель. Перед самым потом отъездом
исправник пришел ко мне с торжествующим лицом.
- Что это, Иван Семеныч, вы сегодня что-то очень веселы? - заметил я
ему.
- Да-с, веселенек, - отвечал он. - Сегодня я получил письмо от барина
Егора Парменова, которое душевно меня порадовало.
- Какого же содержания? - спросил было я.
- Ну, уж этого я теперь вам не скажу, а вы сами увидите, когда поедем
назад через Марково, - сказал он и во всю дорогу, несмотря на мои расспросы,
ничего мне не объяснил, а, приехав в Марково, велел собрать сход.
Егор Парменов сейчас явился к нам, бледный, худой, так что я его едва
узнал.
- Батюшка Иван Семеныч, - отнесся он прямо к исправнику, - позвольте
мне с вами два слова наедине сказать.
- Да зачем же наедине? - возразил ему тот. - Если тебе что нужно, так
говори и при господине чиновнике. Секретов у меня с тобою не было, да и быть
не может.
- Это дела-с собственные мои, домашние, так как я получил от господина
моего письмо, с большими к себе и жене моей выговорами, - за что и про что,
не знаю; только и сказано, чтоб я сейчас же исполнил какое от вас будет
приказание. Разрешите, сударь, бога ради, как и что такое? Я одним мнением
измучился пуще бог знает чего.
- Приказание мое я объявлю тебе на сходке, - отвечал исправник.
- Сходка готова; только мне до сходки желалось бы знать ваше
распоряжение, - проговорил Егор Парменов.
- А коли готова, так и пойдем, - сказал исправник и пошел.
Я последовал за ним, Егор Парменов тоже. Проходя мимо флигеля, в
котором тот жил, исправник обернулся к нему и сказал:
- Потрудись, Егор Парменыч, зайти и за женою; надобно, чтобы и она там
была.
- Да она-то там зачем же нужна-с?
- Да так уж, так надобно.
Егор Парменов пожал плечами, пошел во флигель, но скоро вернулся.
- Нельзя ли, батюшка, жены не требовать: женщина она непривычная, на
сходках мужицких не бывала. Сделайте-с такую божескую милость освободите ее,
- сказал он.
- Нет, любезный, нельзя, - такое уже дело идет, нельзя, - возразил
хладнокровно исправник.
Егор Парменов вздохнул, махнул рукою и пошел опять во флигель.
- Иван Семеныч, не жестоко ли это? - заметил я ему.
- Ничего-с! Она вот услышит и распорядится с супругом лучше всех нас.
Мы вошли в сборную избу, где уж была целая толпа мужиков.
- Здравствуйте, братцы, - сказал исправник.
- Здорово, бачка! Здорово, кормилец! - раздалось со всех сторон.
- Как живете-можете?
- Поманеньку, кормилец! Как твое благополучие?
- Тоже помаленьку: живу да хлеб жую.
- И дай те господи много лет жить да здравствовать, - сказали мужики,
все в один голос.
- Спасибо, ребята, - отвечал Иван Семеныч и потом, оглядев толпу,
прибавил: - а что, Петр Иванов здесь?
- Здесь, судырь, - отвечал из толпы, выступив немного вперед, как лунь
седой старик, который, по своей почтенной наружности, был как отлетный
соболь между другими мужиками.
- Ну что, старина, каково твое здоровье? Поправляется ли?
- Нешто, судырь; не против прежнего, а все надо бога благодарить. С
нынешнего лета начинаю напольную работу поработывать.
- Это-с, рекомендую вам, - отнесся ко мне исправник, - прежний здешний
бурмистр, старик добрый, богомольный, начетник священного писания.
- Благодарствую, что хвалить изволишь, а уж какое наше читанье: в книге
видим одно, а делаем другое.
- Больно уж ты тогда барским-то гневом огорчился.
- Что делать-то, судырь, - отвечал старик с грустной улыбкой, - хлибки
мы ведь уж оченно... что маненько не по нас, сейчас и в ропот, - к
мирскому-то большую привязку имеем.
- Ну, а писать-то можешь еще? Не разучился? - спросил исправник.
- Пишу еще; земским я теперь от управителя поставлен: письма-то много.
- Как земским? - спросил Иван Семеныч. - Я этого и не знал. Это,
значит, он тебя уж совсем своим подначальным сделал.
- Не знаю, судырь: его дело и его разуменье; только то, что должность
эта мне маненько не по летам. Он вон уж и сам в очки смотрит, а я, пожалуй,
годов на тридцать постарше его, - отвечал старик.
- А что, братцы, - начал Иван Семеныч после минутного молчания,
обращаясь к мужикам, - как вы думаете и желаете, не лучше ли бы было, если
бы вами опять начал управлять Петр Иванов, а Егора Парменова в смену?
При этом объявлении старик остался совершенно спокоен; у мужиков на
всех почти лицах отразилось удовольствие, и все они переглянулись между
собою.
Рыжий мужик, споривший с Егором Парменовым в тот наш проезд, первый
заговорил:
- Это бы, ваше высокородие, лучше не надо быть, - в глаза и за глаза
скажем. Егору Парменычу против Петра Иваныча не начальствовать.
- Это ты, братец, говоришь один, - возразил исправник, - а что скажет
мир; говорите, братцы, все вдруг, как вы думаете?
- А что, бачка, миром те скажем, за Петра Иваныча мы окромя только бога
молили, а от Егора Парменыча временем, пожалуй, жутко бывает! - послышалось
разом несколько голосов.
- Один в деле, по рассудку, спросит, а другой просто те оказать
обидчик: оборвет да облает - вот-те и порядки все, - добавил рыжий мужик.
На эти слова вошел Егор Парменов, вместе с женою своею, которая точно
была премодная, собою недурна; оделась она, вероятно, для внушения к себе
вящего уважения, в шелковое платье и даже надела шляпку, а в руках держала
зонтик; вошла она прямо и довольно дерзко обратилась к исправнику:
- Что такое вам угодно от меня?
- Сейчас, милостивая государыня, - отвечал тот и, став посередине избы,
вынул из бокового кармана письмо.
- Это я, - начал он, - читаю письмо вашего господина: "Милостивый
государь Иван Семеныч! Приношу вам мою чувствительную благодарность за
уведомление о беспутствах моего управителя - Егора Парменова. Оставить его в
настоящей должности я считаю вредным для себя и для имения, и потому
покорнейше прошу, по доброте вашей, принять участие и немедленно сделать
распоряжение о смене его и о назначении в управляющие более благонадежного,
по усмотрению вашему, человека; он же, как обманувший мое доверие, должен
поступить зауряд в число дворовых людей".
Егор Парменов, побледневший, как преступник в минуты объявления ему
судебного приговора, прислонился только к стене, а жена его зарыдала, - но,
впрочем, проговорила:
- Что такое вы писали!.. Мы сами тоже будем господину писать: может
быть, будет что-нибудь и другое.
- Пишите, сударыня; и я желаю от души вашему мужу оправдаться, -
возразил Иван Семеныч. - Но вместе с тем, чтобы ты меня, Егор Парменыч,
впоследствии не обвинил, что я на тебя что-нибудь налгал или выдумал, так
вот, братцы-мужички, что я писал к вашему барину, - и затем, вынув из
кармана черновое письмо, прочитал его во всеуслышание. В письме этом было
написано все, что он мне говорил.
- Солгал ли я, выдумал ли я тут что-нибудь? - заключил он, обращаясь к
мужикам.
Управительница взглянула на мужа так, что мне сделалось страшно за
него.
- Ничего этого и в помышлениях моих не бывало; я и смолоду этими делами
не занимался, а не то что по теперешним моим заботам. Выдумать на человека
по злобе можно все! - возразил было он.
Некоторые из мужиков усмехнулись.
- Ну как, Егор Парменыч, не бывало! - сказал опять рыжий мужик, видно,
заклятой в душе враг его. - Доказывать-то на тебя не смели, а може, бывало и
больше... где лаской, а где и другим брал...
- Вместо Егора Парменова, - заговорил опять исправник, - я назначаю, по
вашему желанию, Петра Иванова. Желаете ли вы?
- Желаем, бачка, все мы того желаем.
- Стало, быть делу так. Ты, Егор Парменов, изволь сдать все счеты и
отчеты руками, а ты, Петр Иванов, прими аккуратнее; на себя ничего не
принимай: сам после отвечать будешь. Прощайте, братцы! Прощай, Егор
Парменов! Не пеняй на меня: сама себя раба бьет, коли нечисто жнет, -
заключил Иван Семеныч, и мы с ним вышли и тотчас же выехали.
IV
Год спустя пришел ко мне из Кокинского уезда мужичок, предобродушный на
лицо и немного пьян, поклонился сначала от исправника и начал просить о
своем деле, которого, как водится, не сумел растолковать.
- Да ты чей? - спросил я его.
Он сказал: оказалось, что марковского господина.
- Кто у вас - Петр Иванов нынче управителем? - стал я его
расспрашивать.
- Нету, родименькой, - отвечает он, - Петр Иваныч - дай ему бог царство
небесное - побывшился{285}; теперь не Петр Иваныч - другой.
- Кто же такой?
- Из наших же, бачка, мужичков. Барин ладил было так, что из Питера
наслать али там нанять кого, да Иван Семеныч зартачился: вы, говорит, кого
хотите там выбирайте, а я, говорит, своего поставлю, - своего и посадил.
- Ну, а прежний, - спросил я, - где управитель, который до Петра
Иванова был?
- Прежний-то?
- Да, прежний.
- О... это леший-то... как его по имени-то, пес драл, и забыл уж.
- Егор Парменов, - подхватил я.
- Так, так, бачка, Егор Парменов... тут же, при усадьбе, живет.
- Отчего же он леший-то?
- Прозванье уж у нас ему, кормилец, такое идет: до девок, до баб
молодых был очень охоч. Вот тоже эдак девушку из Дмитрева от матки на увод
увел, а опосля, как отпустил, и велел ей на лешего сговорить. Исправник
тогда об этом деле спознал - наехал: ну, так будь же ты, говорит, и сам
леший; так, говорит, братцы-мужички, и зовите его лешим. А мы, дураки, тому
и рады: с правителей-то его тем времечком сменили - посмелей стало... леший
да леший... так лешим и остался.
- Где же теперь эта дмитревская девка?
- При матке, бачка, при матери живет.
- Замуж не вышла?
- Ну где, родимой, где уж? Хошь и мужички, а обегаем этого: парнишку
тоже принесла; матка ладила было подкинуть, так Марфутка-то не захотела:
сама, говорит, выпою и выкормлю. Такая дикая теперь девка стала, слова с
народом не промолвит. Все богомольствует... по богомольям ходит.
- Ну, а жена Егора Парменова где?
- При нем, бачка, живет; тоже по нем и ее лешачихой дразнят.
- А ее-то за что же?
- Сердцем-то она уж больно люта, да на руку дерзка; теперь уж воли-то
ни над кем нет, так с мужем батальствуют, до того дерутся да лаются, что в
избе-то уж места мало: на улицу выбиваются - прямые лешие!..
ПРИМЕЧАНИЯ
ЛЕШИЙ
Рассказ исправника
Впервые рассказ напечатан в журнале "Современник" (1853, No 11).
Закончен рассказ был 22 августа 1853 года. В дальнейшем текст подвергался
авторской правке. Подготовляя издание "Очерков из крестьянского быта",
Писемский удалил из произведения длинноты, неоправданные литературные
реминисценции. Во второй главе в журнальном тексте было такое рассуждение
исправника: "Я только, знаете, пожал плечами, впрочем, тут же вспомнил
сочинение Пушкина... вероятно, и вы знаете... "Полтава" - прекрасное
сочинение: там тоже молодая девушка влюбилась в старика Мазепу. Когда я еще
читал это, так думал: "Правда ли это, не фантазия ли одна, и бывает ли на
белом свете?" - А тут и сам на практике вижу. Овладело мной большое
любопытство..." В тексте "Очерков из крестьянского быта" эти слова заменены
другими, более скупыми, более соответствующими обстоятельствам и характеру
рассказчика: "Я только, знаете, пожал плечами, - вот, думаю, по пословице,
поправится сатана лучше ясного сокола..."
В текст издания Стелловского Писемский внес исправления, подсказываемые
рецензией Чернышевского. В первой главе было такое высказывание исправника:
"В суде у меня хорошо-с. На всякое дело, доложу вам, надобно знать
сноровку... Я завел такую манеру: недели две, например, езжу по уезду, сам
работаю, становых понукаю, а тут и в город, да и в суд; дня в три, в четыре
обревизую все. Хорошо, так и спасибо, а нет, так и распеканье: товарищам
замечу, а приказную братью эту запру в суде, да и не выпускаю до тех пор,
пока не приведут всего в порядок. И поняли, что оттягивать нечего: рано ли,
поздно ли, сделать придется. Главное, объясню вам, чтобы сам начальник не
зевал, а подчиненных заставить делать можно-с!" Чернышевский отозвался не
без иронии о деятельности кокинского исправника в земском суде, и Писемский
заменил это место другим, противоположным по смыслу рассуждением.
В конце третьей главы автор высказывал сострадание разжалованному Егору
Парменову: "Два совершенно противоположные чувствования овладели мною: я и
рад был унижению, которым наказан был Егор Парменов и вместе с тем, как
человека, жаль его было. Иван Семеныч был тоже мрачен. Я откровенно высказал
ему свои мысли.
- Я сам то же чувствую-с, - отвечал он, - да что прикажете делать! На
крапиву надобен мороз; промиротворь одному худому человеку, так он сотне
хороших людей сделает зло". Чернышевский назвал подобное сострадание
преступным, вредным для нравов общества. Писемский из текста издания
Стелловского всю эту сцену устранил.
В настоящем издании рассказ печатается по тексту: "Сочинения
А.Ф.Писемского", издание Ф.Стелловского, СПб, 1861 г., с исправлениями по
предшествующим изданиям, частично - по посмертным "Полным собраниям
сочинений" и рукописям.
Стр. 247. Князь Дмитрий Владимирыч - Голицын (1771-1844), бывший
московским военным генерал-губернатором с 1820 по 1844 год.
Стр. 248. Гог-магог. - Правильнее Гог и Магог, имена двух мифических
народов, встречающиеся в библии и коране. В тексте - в значении "важная
персона".
Стр. 252. Лесовик раменной - густой, дремучий лес.
Стр. 255. Херувимская - церковная песнь.
Стр. 258. Печный - заботливый.
Стр. 259. Озадки - дурные последствия, неприятности.
...прислан был по пересылке - по этапу, под стражей.
Стр. 272. Стан - административно-полицейское подразделение уезда; село,
являвшееся местопребыванием станового пристава.
Стр. 285. Побывшился - умер.
В.А.Малкин
Алексей Феофилактович Писемский
Плотничья артель
Рассказ
---------------------------------------------------------------------
Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 2
Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959
Иллюстрации П.Пинкисевича
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года
---------------------------------------------------------------------
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
I
Зиму прошлого года я прожил в деревне, как говорится, в четырех стенах,
в старом, мрачном доме, никого почти не видя, ничего не слыша, посреди
усиленных кабинетных трудов, имея для своего развлечения одни только
трехверстные поездки по непромятой дороге, и потому читатель может судить, с
каким нетерпением встретил я весну. И - боже мой! Как хороша показалась мне
оживающая природа и какую тонкую способность получил я наслаждаться ею,
способность, которая - не могу скрыть - была мною утрачена в городской
жизни, посреди чиновничьих и другого рода мирских треволнений. Настоящим
образом таять начало с апреля, и я уж целый день оставался на воздухе,
походя на больного, которому после полугодичного заключения разрешены
прогулки, с тою только разницею, что я не боялся ни катара, ни ревматизма,
ходил в легком платье, смело промачивал ноги и свободно вдыхал свежий и
сыроватый воздух. Протаявший на пригорке луг сделался для меня предметом
неистощимого вниманья; по нескольку раз в день я наблюдал, как он больше и
больше расширяется, свежей и свежей зеленеет; появившиеся на садовых вербах
почки я почти пересчитывал, как будто бы в них было все мое богатство. С
каким живым чувством удовольствия поехал я, едва пробираясь, верхом по
проваливающейся на каждом шагу дороге, посмотреть на свою родовую речку,
которую летом курица перейдет, но которая теперь, несясь широким разливом,
уносила льдины, руша и ломая все, попадающееся ей навстречу: и сухое дерево,
поваленное в ее русло осенним ветром, и накат с моста, и даже вершу, очень
бы, кажется, старательно прикрепленную старым поваром, ради заманки в нее
неопытных щурят. Целую неделю на небе хоть бы облачко; солнце с каждым днем
обнаруживает больше и больше свою теплотворную силу и припекает где-нибудь у
стены, точно летом. И сколько птиц появилось и как они ожили, откуда
прилетели и все поют: токуют на своих сладострастных ассамблеях тетерева,
свищет по временам соловей, кукует однообразно и печально кукушка, чирикают
воробьи; там откликнется иволга, там прокричит коростель... Господи! Сколько
силы, сколько страстности и в то же время сколько гармонии в этих звуках
оживающего мира! Но вот снегу больше нет: лошадей, коров и овец, к большому
их, сколько можно судить по наружности, удовольствию, сгоняют в поля -
наступает рабочая пора; впрочем, весной работы еще ничего - не так торопят:
с Христова дня по Петров пост воскресенья называются гулящими; в полях
возятся только мужики; а бабы и девки еще ткут красна, и которые из них
помоложе и повеселей да посвободней в жизни, так ходят в соседние деревни
или в усадьбы на гульбища; их обыкновенно сопровождают мальчишки в ситцевых
рубахах и непременно с крашеным яйцом в руке. Гульбища эти по нашим местам
нельзя сказать, чтоб были одушевлены: бабы и девки больше стоят,
переглядываются друг с другом и, долго-долго сбираясь и передумывая, станут,
наконец, в хоровод и запоют бессмертную: "Как по морю, как по морю"; причем
одна из девок, надев на голову фуражку, представит парня, убившего лебедя, а
другая - красну девицу, которая подбирает перья убитого лебедя дружку на
подушечку или, разделясь на два города, ходят друг к другу навстречу и поют
- одни: "А мы просо сеяли, сеяли", а другие: "А мы просо вытопчем,
вытопчем". Самой живой сценой бывает, когда какой-нибудь мальчишка покатится
вдруг колесом и врежется в самый хоровод, причем какая-нибудь баба,
посердитее на лицо, не упустит случая, проговоря: "Я те, пес-баловник
этакой!", толкнуть его ногой в бок, а тот повалится на землю и начнет
дрегать ногами: девки смеются... Иногда привяжется к хороводу только что
воротившийся с базара пьяный мужичонко и туда же лезет целоваться с девками,
которые покрасивее; но этакого срамного кто уж поцелует? И он начнет
выкидывать другие штуки: возьмет, например, две палки, из которых одну
представит будто смычок, а из другой скрипку, и начнет наигрывать языком
"Барыню"{289} или нагонит какого-нибудь мальчишку, стащит с него сапог
силой, возьмет этот сапог, как балалайку, и, тоже наигрывая языком, пустится
плясать и, подняв на улице своими лаптями страшную пыль, провалится,
наконец, куда-нибудь; хороводницы после этого еще постоят, помолчат, пропоют
иногда: "Калинушка с малинушкой лазоревый цвет"; мальчишки еще подерутся
между собой и затем начнут расходиться по домам... Вот вам и игрище все!
Между тем время идет: яровое допахивают. Вечер ясный, теплый. Я сижу на
задней галерее дома, обращенной во двор. В зале шумят двое маленьких
сыновей: старшему, Павлу{289}, четвертый, а младшему, Николаю{289}, второй
год. Они всеми силами стараются перекричать друг друга, вскрикивая: "Пли,
пли, пли!" Это они играют в солдаты и воюют с турками; вдруг один заревел.
"Поля! Ты опять брата дразнишь?" - кричу я, наперед зная, что старший, буян,
обидел младшего, и хочу идти; но слышу, пришла мать: она лучше восстановит
мир. Поля пренаивно объявил, что он братца пикой заколол; ему объясняют, что
братца стыдно колоть пикой, потому что братец маленький, и в наказанье
уводят в гостиную, говоря, что его не пустят гулять больше на улицу и что он
должен сидеть и смотреть книжку с картинками; а Колю между тем, успокоив
леденцом, выносят ко мне на галерею. Он так огорчен, что все еще продолжает
всхлипывать; большие голубые глазенки полны слез.
- Что, Коля, тебя обидели? - говорю я, беря его за подбородок.
Он несколько времени смотрит на меня, потом прижимает головку к плечу
няньки и, как бы вспомнив тяжко нанесенную ему обиду, горько-горько опять
заплачет.
- Полно, батюшка, полно! Вон, посмотри, какая идет кошка, а, а, а,
кошка!.. Кис, кис, кис!.. - говорит ему в утешенье нянька, показывая на
перебирающуюся по забору кошку.
Ребенок занялся.
- Кис, кис, кис! - шепчет он тихонько.
- Да, батюшка, кис, кис, кис, - повторяет за ним нянька, и оба, очень
довольные друг другом, отправляются в залу баюкаться. "Бай, бай, бай!" -
начинает напевать старуха. "О, о, о!" - окается ребенок, а я все еще
продолжаю сидеть: не хочется в комнаты, отрадно на воздухе, хоть и
становится свежо. Однако дедушка Фаддей прошел уж за квасом - значит,
девятый час в исходе. Дедушка Фаддей только три раза в день (перед
завтраком, обедом и ужином) слезает с печи и ходит за квасом, и - не
беспокойтесь, никогда не опоздает; всегда первый нацедит из общественной
квасницы в свой бурак; не любит жидкого квасу; ну, а дворня не маленькая,
как раз сольют и набурят водой. Чалый мерин, которому дозволено гулять в
саду по дряхлости лет и за заслуги, оказанные еще в юности, по случаю
секретных поездок верхом верст за шесть, за пять, в самую глухую полночь и
во всевозможную погоду, - чалка этот вдруг заржал; это значит, слышит
лошадей - такой уж конь табунный, жив-сгорел по своем брате; значит, это с
поля едут. Сначала показываются боронщики-мальчишки, верхами на лошадях;
Васька, сын кучера, обыкновенно впереди всех и что есть духу мчится, но,
завидев меня, поехал шагом. Этакого сорванца-мальчишки и вообразить трудно:
его пошлют, например, за грибами, а он поймает в поле чью-нибудь чужую
лошадь, взнуздает ее веревкой, да верст в десять конец и да
...Закладка в соц.сетях
