Жанр: Классика
Рассказы
...эта вторая с первого же раза из лица понравилась, что, кажись, не хуже моей
покойной Машеньки показалась. Принесли судацкое, и началось у нас угощение.
Хозяйка тянет с нами очередную, а гостья все в отказку, - почесть что
поневоле принудили бакальчик один принять. Однакоже ничего: пооглядевшись
немного, и на гитарке заиграла, и песенку запела, и такой голос показала,
что я отродясь не слыхивал, даже в жар меня кинуло, в голове-то блажи уж
много было. Видемши, что дядя препровождает время с хозяйкой, я к гитарщице
подсел.
- Как, - говорю, - вас, сударыня, по имени и отчеству звать?
- Палагея, - говорит, - Ивановна.
"Ладно-с, думаю, имя хорошее".
- Что это, господа купцы, хоть бы вы раз в тиатер свозили, - говорит
Аннушка.
- Что ж такое? В тиатер, так в тиатер, - говорю я.
- Идет, - порешил дядя.
Хозяйка принимает это в большое удовольствие, а Палагея Ивановна отказ
делает, - и тетенька какая-то гневаться будет и сама не так здорова. Мы эти
слова ее во внимание не берем, упрашиваем, - я пуще всех. Уламывали ее с
полчаса, насилу согласилась. Поехали: мы с дядей по себе, а для них особый
извозчик. Старик мой совсем раскутился: не хочу, говорит, наверху, в тесноте
и жаре, сидеть. Взял в пять целковых ложу. Я до тиатеру, еще в мальчишках,
был непомерный охотник. Эту, например, "Аскольдову могилу"{232}, танцы там
разные, или этакие, где иностранные принцы в светлой одежде выходят, каждую
штуку раз по семнадцати видал; а в тот раз какое представленье шло, и не
знаю: всем своим взором пристрастился к Палагее Ивановне. Она тоже, надо
полагать, никакого удовольствия не имела: сидит этакая печальная, голову
опустимши, глаза потупимши...
Сделав им уваженье насчет тиатеру, дядя ладил, чтобы опять к ним в
гости ехать. Однакоже эта самая Аннушка сказала наотрез, что нельзя: время,
говорит, теперь позднее, а милости просим в другую пору. Делать нечего,
отпустили их, а сами поехали к своим местам. Но мне целую ночь и сна нет:
все на уме Палагея Ивановна. На другой день - тоже, а на третий так пришло,
что к дому ее раз семь подходил, а войти не смею. Маялся я так с неделю.
Вдруг мне приходит в голову такая мысль, словно дьявол ее подшепнул: жила на
одном со мной дворе старушонка, обзывала себя торговкой, а почти что нищая
была. Купит каких-нибудь копеек на двадцать печенки, изжарит, с моего
позволения, в артельной да целый день с этим товаром и шляется по Питеру.
Призываю я ее к себе, угощаю чаем, водкой и делаю ей всю откровенность.
Видел, говорю, в таком-то месте девушку, оченно она мне понравилась, так
нельзя ли, говорю, узнать, как и что с ее стороны. Старушонка разом
смекнула, в чем дело: тем же часом свилась - собралась и полетела. Прождал я
ее до вечера: нетерпение такое было, что все стоял у ворот да выглядывал:
наконец, катит... "Что?" - спрашиваю. - "Да то, говорит, была и видела,
девушка отличная и не такая, как вы, может быть, полагаете". От этих слов
старухи у меня еще больше сердце разгорелось... Выставил я ей бутылку
мадеры, стал ее ублажать всякими словами, - этого мало: дарю ей пятнадцать
рублев. "Вот, говорю, старушка, возьмите на первой раз, а на предбудущий
случай и ничего не пожалею, только научите, как лучше сделать". Принямши от
меня деньги и выпимши всю мадеру, старушонка поразговорилась и делает мне
такое признание: "Я, Клементий Матвеич, желая вам услужить и понимаючи, как
надобно вести себя, прилгала им, на всяк случай, и объяснила так, что вы
купец, человек вдовый, и желаете пожениться, а иначе тут об вас и говорить
нельзя. Ихнее дело скромное, живет она при тетке, по имени Наталье
Абросимовне; занимаются они обе золотошвейным мастерством и звание имеют
обер-офицерское, - как хотите, так и поступайте, а я вас на путь направила,
- прозеваете, себя вините". Взяло меня, сударь мой, раздумье: солгать, вижу,
надобно много, и, может быть, тем бы самым все и кончилось; но начала эта
самая старушонка шляться ко мне каждый день и все про одно толкует. То ей в
удивление, что я, бымши молодым еще человеком, проживаю в такой скуке, то
будто бы с той стороны принесет поклон. Больше недели не давал ей никакого
ответа. Не вытерпел, однакоже, и покончил тем, что, призвамши ее раз
вечером: "Делай, говорю, как знаешь, а мне не жить, не быть - видеть Палагею
Ивановну желается". На такое мое распоряжение ответ получаю в тот же день, -
просят-де вечером чаю напиться. Пошли у меня сборы: франтился я часа четыре:
одежда у меня всегда была отличная, а тут стала не нравиться. Бороду
подстриг, волосы распомадил, взял первого с биржи лихача. Прикатил: вхожу,
куда было сказано, и только что не ахнул, словно в мурью какую попал:
помещение такое - хуже курной деревенской избы. Стоит на трех ногах
столишка, огарок шестериковой свечи, самоваришко какой-то; по одну сторону
столика сидит, как я догадался, эта тетенька, женщина из лица красная и
собой этакая обрюзглая, а на другую сторону - и сама Палагея Ивановна.
Сделамши им, как умел, рекомендацию о себе, сажусь. Тетенька, сейчас, в
разговор вступила и с первого же слова начала меня выведывать: кто я такой,
какую торговлю веду, давно ли вдов. Вру я ей, что в голову придет, и, по
научению старухи, такой тон держу, что будто бы жениться желаю. Просидел я у
них часа три. Поленька хоть бы слово сказала, так что мне стало и досадно.
Однакоже виду не даю и начинаю прощаться, - и тут, как-то к слову, и не
помню хорошенько, фатеру ихнюю похаял. "Фатера, говорю, оченно черна". -
"Черна, - говорит мне на это тетенька, - большое бы желание имели
куда-нибудь переехать. Здоровье Поленьки слабое, а в этакой сырости еще
больше пропадает". - "Что ж такое? - говорю я. - Можно и переменить: в
Питере фатеры есть всякие". Эти мои слова, надо полагать, они на ус и
намотали. На другой день старушонка моя чуть свет ко мне стучится.
Объяснимши, что я там слишком понравился, вдруг мне открывает, что
приказали-де просить, что не могу ли я на свой счет фатеру для них
приискать, так как я человек богатый и для меня это большого расчета не
сделает, "Ладно, говорю, мы в этом не постоим", - и в тот же день приискал
две комнаты с кухней, по-моему, слишком порядочные, и сейчас же им весть
даю. Приезжает ко мне сама тетка на извозчике, благодарность говорит мне
большую и просит, чтобы я позволил ей посмотреть. Свез я ее, оглядела, не
нравится, и то нехорошо, и то ненарядно, и окна на двор. "Ах ты, боже мой! -
думаю я про себя. - Сами жили в мурье - ничего, а тут этакое помещенье
хулят". Поехали мы с ней назад. Она уж прямо говорит, что у меня или
капиталу нет, или мне жалко. И так, сударь, расконфузила она меня этими
последними словами - на чем свет стоит. Мы - питерцы - народ форсистый:
лучше чем-нибудь другим-прочим обидь, а насчет денег не затрогивай. У нас в
кармане сотня, а манеру мы держим на тысячи. Ну, думаю, душа моя, я себя в
грязь лицом не ударю, предоставлю вам такую фатеру, что тебе в нос кинется,
ты, может быть, в этаких сроду и не бывала, а уж наверняк никогда не живала,
даром что обер-офицерского званья. Как задумал, так и сделал. Было в нашем
доме совсем черное отделение, комнат в пять, - прежде была отличнейшая
фатера на улицу, да запустили. Сговорился я об нем с хозяином, послал своих
молодцов и в две недели отделал на самую лучшую ногу: паркет подклеил,
отчистил, дубовые двери отшлифовал, лучше новых стали; на окна занавески
шелковые повесил; мебель купил настоящую ореховую, обивки первостатейной;
денег просадил много, однако не жалею. Спроворимши все это, приглашенье им
делаю, чтобы пожаловали на новую фатеру чаю откушать. Приезжают, смотрят и
только посмеиваются от радости. Проводим мы вечер в большом удовольствии,
угощенье я им даю отличное: чай, сладкие закуски разные, ужин идет из лучшей
ресторации. Мадера, портвейн, красненькое, чего угодно, все есть. Тетенька
выпила сильно, так что едва на стуле сидит; Палагея Ивановна отпила
стаканчика два легонького винца и начала со мной поговаривать, - и даже по
моей просьбе послала к себе извозчика за гитарой, сыграла и спела мне по
крайней мере песен двадцать. Слушаю я ее разиня рот, точно соловья какого, и
то очень еще мне нравится в ней, что держит себя она благородно. Шутки мои,
например, принимает от меня, а сама ничего не говорит и только тупится.
После этого нашего вечера они на другой день переезжать: имущество свое
свезли в один раз на ломовом извозчике, да сами приехали на подрессорках, и
все тут. Начинаем потом жить, я их посещаю, как следствует. Содержанье -
чай, сахар, запас к столу - все идет от меня. Старушонка торговка все
продолжает мной руководствовать и такое мне понятие дает, что они желают
мной одолжиться временно, и что вскорости сами получат большие деньги, и
что, если я ее - старуху - отведу от нашего дела, так все сразу кончится.
Даже по сей день, сударь, я самому себе удивляюсь: кажись, этакими пустыми
словами, как рассуждать со стороны, так малого ребенка провести нельзя, а
тут всему веру давал. Денег у меня в ту пору было много: тысячи три серебром
в кармане, да в получке с лишком тысяча, - кути - валяй, - словно им и конца
не будет. Хожу я к ним, моим соседкам, два раза в день и без подарков не
являюсь: то материи принесешь на платье, то платочек, то мантильку целковых
в двадцать, а вечерком мадеркой да ромком забавляешься. Палагея Ивановна
тоже привыкает потягивать: первую начнет, как будто бы поневоле, вторую тоже
робко, и сейчас же возьмет гитару и запоет. Чудное дело, сударь: по сю пору
все ее песни у меня в памяти. Ничем, кажись, другим она столько не
понравилася, как своим пеньем! Словно за сердце хватала, как она пела, - и
сама в такое чувство приходила, что я и не привидывал. Ни на кого из нас не
смотрит, а слезы так градом и сыплют. Как напоется досыта, - вдруг сама без
всякого приглашенья полный стакан выпьет; но особеннее всего мне то было
удивительно, как она этак выпьет, сейчас же у ней на тетку злость нападает.
Та, сам вижу, угождает ей сильно, а она все фыркает. Проводя таким манером
все мое время, о делах не думаю, к хмельному получил пристрастие большое.
Встанешь поутру, и вместо того чтобы, как прежде бывало, чаю напиться, - не
могу, моторит: с самим собой тоска, раздумье о том, о другом - но все еще
ничего, живем, и вдруг мне, сударь, через ту же прежнюю старушонку передают,
что Палагее Ивановне экипаж свой завести желается. Надобно сказать, что
желанье это у меня у самого было и прежде того; но когда мне что еще
подсказали, - охота припала сильнее прежнего. Мы хоть и не купцы, а насчет
выезду не только в Питере, а даже по здешним местам, большие щеголи.
Приобрел я серого рысака, заплатил за него триста на серебро, и то по
случаю; санки - тоже полтораста, сбруя накладного серебра. Сядем мы с
Палагеей Ивановной, медвежьей полостью перекинемся. Салоп на ней
бесподобный, шляпка от французинки; я тоже в дорогой лисице, и делаем мы,
сударь, таким манером прогулку, что твои купцы первой гильдии, а между тем в
кармане - становится больно тонко. Выпал было для меня сподручный в казне
подряд, надобно было взять беспременно, а в залог представить нечего.
Толкнулся было к другим, третьим подрядчикам насчет обеспечения, - но те,
видючи, как я шибко начал жить, поприостереглись - не дали. Стало меня за
виски забирать: сам понимаю, что делаю глупо, и пересилил бы, кажись, себя
на тех же порах, кабы на свете этого окаянного вина не было. Вот в эдаких-то
случаях, как мой, оно подлейшая штука для нашего брата мужика, по тем
причинам, что больно делает человека беззаботным; пьешь больше для куражу, а
как проспишься, так хуже прежнего. Рожу у меня раздуло, руки начали
трястись, хороших людей стало мне совестно, о деревне подумать страшно, - а
прежнего все не оставляю. С Палагеей Ивановной тоже нехорошее творится:
худеет и кашляет день ото дня больше, пищи никакой не имеет, а без мадеры
уже и жить не может. Кутим мы таким манером ровно год. Артель свою я
нарушил, из капитала осталась самая малость. Подарков делать не на что;
прием, замечаю, начинают мне делать другой, - ко всему этому начал к ним
ходить какой-то будто бы двоюродный братец, чиновник. Мне это не
понравилось; стал я спрашивать, как и что такое за гость? Сначала
отшучивались, а тут в серьезное говорят: "Не попрекайте, говорят, нас этим
человеком, он у нас из всей нашей родни остался один и теперь хлопочет по
нашим делам". Этими словами, однако, они меня не успокоили, стала меня
ревность мучить; молчу покуда, а на сердце досада непомерная, и выжидаю
только случая; наконец, выходит между нами такое дело. Встаю я раз утром,
вдруг подают мне записку оттедова. Пишет тетка, что так и так, им, по ихним
делам, нужно триста целковых, и просит, чтобы не отказал в ихней нужде, а
что после они заплатят. И какая, батюшка, бывает с человеком глупость!
Сколько я ни был досаден на них, все понимаючи очень хорошо и бымши сам в
самых расстроенных обстоятельствах, вдруг мне стыдно сделалось, что денег не
имею. Думаю, хоть умру, да добуду, по крайней мере после покуражусь, сколько
душе угодно. Сказамши посланной, что к вечеру доставлю, пошел по всем своим
прежним приятелям занимать; заверяю их, что будто бы на дело хорошее беру и
что завтра же по долгам должен получить две тысячи, но всеми этими словами
тешил только сам себя; все мы, подрядчики, друг друга знаем по пальцам.
Прошлялся я целое утро, думал, доверия никто не сделал. Задумал я тогда
другу увертку: пришло мне в голову в картах счастья попробовать. Есть там, в
железном ряду, купец - картежник записной, мне немного человек знакомый.
Захожу я будто бы случайно к нему в лавку, слово за слово, и, наконец, прямо
говорю: "Нельзя ли, говорю, у вас вечерком в карты поиграть?" Делов моих,
надо полагать, он не знал хорошо, потому что тотчас же делает приглашенье.
Разменял свои пятьдесят целковеньких, что было в кармане, на мелкие, и
отправился. Между нами, мужиками и купечеством по-простее, идет игра под
названием: в горку; игра, так сказать, нехитрая, но презадорливая, главная в
ней пружина выжидать хорошей карты - она тебе одним коном воротит все
убытки. Прежде, когда я был при деньгах, всегда так и делал и всегда почти
был в барышах, но по теперешним обстоятельствам вышло не то. Сдали карты,
взял я их в руки, руки дрожат. Пришла ко мне какая-то шушера. Подрушный
товарищ пошел целковым, я помирил этот целковый, да два под другого
товарища, тот тоже, и выставил уж пять, так у нас и пошла круговая. Накидали
мы в кон целковых до пятидесяти, я не отступаюсь, все хочется на пустую
сбить, - не тут-то было! Проставил я целковых двадцать, а взял подрушный,
потому что имел на руках сильный хлюст{238}. Идет у нас игра потом дальше.
Мне счастья нет: выпиваю я с досады графина два водки, - и хмель не берет...
Просадивши все свои пятьдесят целковеньких, стал я хозяина упрашивать еще
играть на рысака с упряжкой. "Поставьте, говорю, во что хотите, только игры
не останавливайте". Убедил я их, начали: опять же мне досталось по бокам.
Покончивши лошадку со всеми экипажами, за одежу принялся и к утру остался в
одной только поддевке, так что хозяина жалость взяла. Платья не хотел и
брать: после, говорит, как-нибудь сосчитаемся, но я не согласился,
предоставил им все дочиста. Прихожу домой, почти что так, полуумный: первый
человек встречает меня прежняя старушонка с новой запиской. Пишет мне эта
тетка разные выговоры, или просто, так сказать, называет прямо подлецом, и
что, если-де я так желаю себя вести, так она и принимать меня не станет, и
что Палагея Ивановна от горести даже больна очень сделалась. Злости и тоски
было у меня и без того много на сердце. Выгнал я эту старушонку в шею от
себя и сам пошел к ним. Встречает меня тетка, и говорю я ей, как понимать
вашу записку?
- А так и понимайте... Вы теперь, как мы это видим и слышим, идете в
разоренье, на всех словах ваших нас обманули: сказали вы нам, что вы купец,
человек вдовый, а в самом деле вы не что иное, как серый мужик и человек
женатый, - и потому, извините, знакомство ваше нам зазорно.
Так мне сделалось от этих ее слов горько и стыдно, что я чуть не
всплакал.
- Ну, - говорю, - Наталья Абросимовна, не вам бы мне это поученье
делать!.. Конечно, много я виноват перед богом, перед моим господином и
перед семейством, но не перед Палагеей Ивановной. Про вас я молчу, вы тут
дело стороннее, - бог знает, как и вмешались тут; а если вы попускаете, что
я вас некоторыми моими словами обманул, так уж это - извините - вы говорите
пустые слова. Вы живете на одном со мной дворе: здесь вам малый, мальчишка
скажет, кто я и что я такое; но вы до сего дня слова со мной об этом не
говорили, а если я теперь в такое расстройство пришел, так только
единственно для вашего удовольствия. Капитал у меня был прежде настоящий,
как следует подрядчику. В эти полтора года я рюмки вина не выпил, куска
хлеба без вас не съел, на себя сапогов новых не сделал, - так где же мои
деньги, как не в ваших сундуках?.. Поступать вам со мной так стыдно!.. По
несчастному моему положению, поддержать бы меня следовало, а не то что, как
паршивую собаку, отгонять от себя!..
- Сделайте милость, у нас ничего вашего нет, - отвечает она мне.
- Как, - говорю, - сударыня, нет?.. Да эта самая фатера - и та моя.
- Про фатеру, - говорит, - не беспокойтесь, мы завтра же очистим ее.
- Нет-с, - говорю, - позвольте, я вас не спущу. Надобно еще прежде
маленькой расчетец сделать, - и не с вами: вас я и знать не хочу, хоть вы и
ставите себя очень высоко, а собственно - с Палагеей Ивановной.
- Палагея Ивановна, - говорит, - никакого с вами расчета делать не
будет, а стращать вы нас не можете, мы вас не боимся. Наш
чиновник-родственник хорошо знаком с частным приставом. Если вы станете
много грубиянить, так вас за нас в острог посадят.
- В острог меня посадить не за что. Ваш чиновник и частный пристав,
может быть, люди и хорошие и сильные, но и я тоже в обиду не дамся: найду
начальство и выше, представлю дело, как оно есть, - они нас рассудят лучше.
После этих моих слов начала тетка, без всякого зазренья, браниться, я
тоже не уступаю... Чем бы между нами кончилось - не ведаю... Только вдруг
выходит сама Палагея Ивановна, худая этакая, слабая.
- Какой, - говорит она мне, - угодно вам со мной счет иметь?
- А такой, - говорю, - что тетенька обнесла меня на письме и словами,
но для меня все это самое ничего не значит, и я хочу только знать, как вы
меня понимаете.
- Я, - говорит, - тоже вам скажу, чтобы вы оставили меня в покое. Я,
говорит, и напредь сего все делала через силу, а теперь имею другого жениха
и пойду за него замуж.
- Это, - говорю, - сударыня, дело доброе, но чем же я-то виноват? За
что мне-то пришлось для вас приданое давать?
- Не корите меня вашим добром, - сказала она мне на это, - я ничего
вашего за собой не оставлю, - и тотчас же подскочила к шкафу, отмахнула его
и начала выкидывать все платья.
Как тетка ни отговаривала, - не слушает, из лица побледнела, губы
дрожат, на глазах слезы, начал кашель ее бить, и вдруг, сударь, - я этакого
страха и не ожидал, - вдруг кровь горлом пошла. Стало мне ее жаль непомерно,
забыл я всю свою досаду!..
- Не горячитесь, - говорю, - Палагея Ивановна, ничего я из этого не
возьму, по пословице: дарят, так не корят... Сказал я вам не по злобе, а от
своего собственного горя. Прощайте, говорю, не поминайте меня лихом, а
добром, может быть, и не за что.
- Ну, Клементий Матвеич, - отвечает она мне, - бог нас рассудит, кто из
нас против кого виноватее: вы много на меня денег протратили, а я из-за вас
здоровье потеряла.
- Тем наше свиданье и кончилось. Как пришел я в свою фатеру, ничего не
помню, и тут же слег, - сразу весь пожелтел, точно шафраном всего выкрасили.
Стащили меня в больницу, провалялся я там два месяца, и когда на третий
выписался: ни крова, ни пищи, ни денег, ничего нет. Иду я к дяде, с которого
вся и история началась. Принял он меня, дай ему бог здоровья, невзираючи на
все мое убожество, ласково. Рассказал я ему все мои похожденья. "Ничего,
говорит, Клементий: со мной в молодых годах было то же самое, два раза из
Питера в одной рубахе сходил. Совет мой тебе такой: иди ты теперь в деревню,
там ты поочувствуешься". - "Нет, говорю, дядя, ни за какие тысячи не пойду в
деревню в этаком безобразии; помоги ты мне здесь, дай ты мне здесь
пооправиться". Как меня старик ни отклонял, я стою в одном; он видит, делать
нечего: принял меня к себе, жалованья положил пятнадцать целковых в месяц,
только никуда не отпускал и с артелью работать заставил. Проку выходит мало:
руки на дело не поднимаются, почесть половина работников к нему от меня
отошло, прежде под началом были, а тут стали подтрунивать; я же был всегда
большой гордец. Для меня это показалось пуще вострого ножа. Сказамши, что
будто бы думаю в деревню сойти, отошел; жалованье, какое пришлось, пропил и
поступил к мяснику, говядину таскать на лотке, дело непривычное: первый день
проторговал целый рубль, на другой день поостерегся, так ничего не продал, -
и затем, сударь, начались мои разные похожденья: был я дворником, был
водовозом. Отрада была только в том, что, как появится в кармане хоть
гривенник, сейчас его в кабак. Дня по два совсем не емши был, одежа - словно
рубище, сапоги - только одно звание... Стыдно признаться, а грех потаить:
бывали такие случаи, что Христа ради просил.
- А Палагеи Ивановны ты больше уж не видал?
- Встретил раз: едет с каким-то хватом, еще худее стала, точно мертвая
сидит; не на счастье мы, видно, друг с другом сходилися.
- Ну, а здесь как? Будто уж здесь и смирно живешь? Мне кажется, что у
вас с Марьей - десятским-то - кое-что идет, - заметил я.
Клементий улыбнулся и слегка покраснел.
- Вы уж много видите, чего бы и не надобно, - только нет, сударь,
напраслину взводите; будет, что и на словах пошучу. Прежняя дурь из головы
выскочила: сердце болит каждую минуту, видючи себя в таком положении, после
того, чем был я прежде.
- Как же в деревню попал?
- Почти что насильно. Пачпорт у меня вышел, из деревни не шлют; я было
к одному господину, которому от нашего помещика приказанье было, - так и
так, говорю, нельзя ли мне выдать билет. - "А вот, говорит, погоди я тебе
выдам, - я уж давно до тебя, голубчика, добираюсь". Задержал он меня у себя
на фатере, приискал попутчика из здешних мест, человека этакого аккуратного,
крутого, сдал ему меня под расписку, - тот и свез, только что не на привязи.
До сих пор, батюшка, я этого господина поминаю добром. Не распорядись он со
мной таким делом, может быть, погиб бы совсем. Предоставил меня мой извозчик
прямо в нашу усадьбу... И стыдно-то и страшно. Чуть не умер в это утро,
ожидаючи, когда в горницу позовут, - наконец, требуют: посмотрел на меня
барин. Я весь дрожу, слезы у меня в три ручья так и текут по щекам. "Ну,
братец, - говорит он мне, - много мне об тебе дурного говорили, но я не
верил, а теперь вижу, что правда. Наказывать мне тебя стыдно, хоть ты и
стоишь того, а скажу тебе только одно, что чужой стороны тебе в глаза не
видать. Коли не умел там обстоятельно жить, так ходи за косулей и справляй
заделье". Так-то теперь я здесь и живу. В Питер хочется, а попроситься не
смею; а если бы, кажись, попал туда, и хоть бы какая маленькая линия вышла,
так бы в полгода раздышался лучше прежнего.
Клементий утомился и замолчал. Я несколько времени смотрел внимательно
на его выразительное лицо. Это был не кулак-мужик, который все свои
стремления ограничивает тем, чтобы всевозможными чистыми и нечистыми
средствами набивать себе копейку. Его душе, как мы видели, были доступны
нежные и почти тонкие ощущения. Даже в самом разуме его было что-то широкое,
размашистое, а в этом мудром опознании своих проступков сколько высказалось
у него здравого смысла, который не дал ему пасть окончательно и который,
вероятно, поддержит его и на дальнейшее время.
III
Как Клементий говорил, так и случилось. Не более как через три года я
встретил его в одном трактире. Он сидел в волчьей шубе, с золотым перстнем
на пальце, в ботфортоподобных сапогах, с двумя другими, тоже, надо полагать,
подрядчиками, и что-то им толковал; они его слушали с большим вниманием,
хотя и были гораздо старше его. Я подошел к ним. Клементий меня узнал и
просил напиться с ним чаю. Я сел. Он держал себя далеко гордее прежнего,
говорил меньше, как-то истово и совершенно уж купеческим тоном. Потом он
звал меня убедительно зайти к нему на квартиру, - и я был. Жил он со всеми
признаками довольства, хотя и не совсем опрятно. Для меня он приготовил ту,
неведомо по чьему вкусу составленную закуску, на которую, вероятно, попадал
и читатель в купеческих домах, то есть в одно время было поставлено на стол:
водка, вино, икра, пряники, какие-то маленькие конфетки, огурцы, жаренный в
постном масле лещ, колбаса, орехи, - и всего этого я, по неотступной просьбе
хозяина, долже
...Закладка в соц.сетях
